Незабытое и новое

День воспоминаний лентой голубой Опоясал теплый вечер. Все, что было с нами, можешь взять с собой, И хранить до первой встречи

Игорь Тальков — Самый лучший день

      Глядя на влажные перила балкона прямиком с комнаты, будучи ленивым и брезгливым, Витя невольно вспоминал, что такой же балкон был в тот день, когда спустя время Сашка решила вернуться в его жизнь. А может и не сама, а так вышло, совершенно случайно, но Пчёлкина это не беспокоит. Вите ни к чему помнить о той, что нравилась ранняя весна и поздняя осень, но помнит же голова проклятая.       Пчёла претил самому себе, летнего образца, который уверенно и с едким хохотом твердил: «Западло так из-за бабы переживать». В летнюю пору и до осени, с переменным успехом, он сам в это верил, посмеивался над желанием Белова отыскать Ленку. И так ему было легче, тем более, когда разрешал себе приклеиться к кровати и жалеть себя. Нет, не жалеть. Рассуждать, вот это по его уму. И за ширмой фразы, зашторенной памяти уже не лезет на явь беглянка. Но стоило оказаться одному дольше положенного, как уверенность ускользала от него. Трещала на щепки, не выдерживая гнёта и веса самобичевания Вити. Так он понял, что Белов однозначно побежит за Леной, найдут его возле указанного кабака.       Тогда Пчёлкин будет громче всех кричать сорванным голосом «Я же говорил!» и первым выскочит с машины. Он как никогда понимал друга, но у самого жар остыл поступить так же. Смелость закрылась гордостью и ждал, когда его унесет течением к лучшему. В своё время он сделал всё, что мог, и встретился с закрытой дверью, с крепким «не ищи, у родственников она», а потом с крепким алкоголем.       Не обошлось и без чей-то упругой задницы. Саша об этом наверняка наслышана, и Витя невольно представлял, как серело у неё лицо от слухов.       Ну, и ладно, заслужила.       Наверное.       Вспоминая последний разговор, когда Крылова позволила себе заплакать, а Пчёла рьяно ругнуться, опять не верил самому себе. Только вспоминал мелочи, что ютились рядом и начались прохладной осенью восемьдесят девятого.       С каждой громкой каплей на балконе вспоминает её испуганные глаза при неожиданной встрече, колкие фразы, которые кидали друг другу. Короткие, еле достающие до плеч, волосы. С ними лицо казалось круглей, более детским. И эти щеки. Помнит, подмечает в сознании и ругает себя за сказанные грубости. Не может ничего из этого вытравить даже горсткой вонючего, но уповающего, дыма.       Дым, оказывается, тоже много чего помнит.       Саша злилась, когда Витя то от лени, то от холода начинал курить в кровати, и часто пинками выгоняла на балкон, угрожая, что потушит сигарету об него. А после злилась, что Витя весь холодный прижимается к ней и нарочно сунет руки под её — или правильней под его? Не суть — футболку. Сейчас этого нет, но Пчёлкин всё равно не может спокойно закурить.       Коробок спичек вылетел с рук и юркнул под кровать. Подсунувшись к краю кровати, Витя прижался виском к простыне и скинул руку, чтобы отыскать пропажу, вылетевшую с ладони. При первом обыске Пчелкин зацепил ткань, которая оказалась его старой футболкой, обмотанная пылью. Нужно было её выбросить, как только за Сашей закрылась дверь, но часто ссылался на плохую память, а не на жалость, и оставлял под кроватью. Витя швырнул футболку в другой пыльный угол, вылез с смотанного ватного кокона и поплелся на кухню, подтягивая на ходу домашние штаны.       А ведь Саша могла в этот момент выбросить двусмысленную фразу, хохотнуть и спрятаться в волосах.       Пчелкин закатил глаза, будто стыдясь своих же мыслей.       Дожил, блять.       Перекидывая сигарету в губах, он подхватил с тумбочки подаренную зажигалку. Из неё светились одни искры, как на бенгальских огнях, только не такие радужные, в коробке лежали одни подожженные спички, и Витя клял себя за приобретенную привычку складывать их. Пчёлкин запалил газ от искры и, склонившись набок, подкурил, а затем поставил чайник. Не гореть же огню просто так.       Отличная формулировка для отношений с Сашей. Надо запомнить.

...Может быть, это просто обман, Может быть, какой-то дурман...

      Витя снова закатил глаза и просто радовался первой затяжке так, словно несколько лет назад, когда с Космосом за гаражами на двоих смолили одну сигарету Юрия Ростиславовича. И разнервничался от дверного замка, как тогда же, когда отец запалил сорванцов. Сжав фильтр в уголке губ, Витя пробурчал:       — Кто?       — Дед Пихто, — хрипловато, но женским голосом ответили, а потом прям перед лицом послышалось более нежное: — привет, впустишь?       Саша переминалась с ноги на ногу и зачесала влажные пряди назад.       Точно, лицо стало более детским.       Да иди ты к черту, крылатая.       Но:       — Куда я денусь?       Когда разденусь.       Он хмыкнул то ли фразы в своей голове, то ли своей слабохарактерности. Или появление Саши подкосило его сознание. Они общались в компании, строили видимость дружбы, но на пороге бывшего совместного уголка не виделись. Пчёлкин сделал из него холостяцкое логово, пол которого служило шкафом, когда даже стульчик был завешан. Крылова же боялась явиться туда, где хранились самые счастливые моменты, боясь быть пораженной. Под страхом учёбы смогла постучаться в дверь и ненавязчиво разговаривать.       — Ты извини, — Саша вешала на крючок куртку, — дома монголо-татарское нашествие, — объяснялась она уже по пути на кухню на свист чайника, доставая с коробки спичку. Витя невольно подметил, что там больше сожженных, и выбросил свой полный коробок таких же.       Она до сих пор сидит у него не то что в голове, в печенках, а в привычках.       И снова стало тошно, сжалось под ребрами.       — Ах… Да… — Крылова криво усмехнулась, нервно потряхивая кончики волос, якобы прочла в глазах Пчёлы нарочно недовольное «И?», — у меня завтра контрольная, не могу подготовиться. Сдай кухню на вечер.       — А брат? — в глазах точно читалось издевательство.       — Если бы могла, думаешь к тебе пришла? — прямо спросила она. Смысла не было скрывать, что вряд ли бы они вот так вот встретились. Все всё видели, и Саша с Витей в первую очередь. Мысленно подкалывали сами себя.       Как бы Саша не хотела вернуть всё назад, а Витя продумывал, чтобы сделать, но уже без своей участи, столкнуться лбами было ещё трудно.       Сначала улыбнулся Витя и вскоре Сашка, как за маячком.       — С тебя хавчик, — так небрежно, словно договаривался со старым товарищем, молвил Витя и потушил сигарету об пепельницу. Кажется, её напоследок «подрезал» Космос, когда уходил из ресторана.       — Жаренная картошка, — Крылова вздохнула со слабым смешком, — так жаренная картошка.       Не один помнишь. Не так жалко выглядишь с этими воспоминаниями.       Само воспоминание часто вечером сидит с Настей, щебечет о своем, о девичьем, и боится встретиться взглядом. Он и сам трус, максимум вызывающе глянет и тут же спрячет взгляд в пачке «Camel». Сейчас бы тоже спрятал, но вкус табака ещё жжет язык от прошлой сигареты.       Блять.       По-другому сказать нельзя было, когда волна за волной накатывала на рыжую голову при запахе картошки, пустых разговоров и совместных перекуров. Будто ничего не менялось, Сашка будет снова уповать на цветения вишневые, забудет про курсовую, взятую ещё в феврале. Он рассмеется и скажет какое-то слово понятное им двоим. Спокойней не становилось и пение Бутусова поздно вечером с невероятной силой подрывало с кровати броситься на кухню и по-глупому затащить Сашку в кровать, чтобы отвлечь от писанины. Но стоило ему открыть дверь — Крылова напряженно схватила ручку в кулак и захлопнула книгу.       Снова блять.       Простите, Пчёлкин у нас ещё тот француз.       — Я всё, спасибо, — коротко бросила она и положила учебные принадлежности в рюкзак.       Оставила в уголке учебник, который Витя подловил взглядом и просто перемял губами, сузив глаза.       — Может останешься? Поздно уже, — несмотря на желание остановить Крылову на этой же кухне, Витя пропустил её в прихожую и пошел за ней.       — Тебе напомнить, чем такая ночевка закончилась? — спросила она, усмехаясь и заодно переживая, что лишние мысли все-таки оставят её в этой квартире, где когда-то оставила кучу воспоминаний.       Витю.       Такого родного, домашнего с кошмаром на голове.       Витя пересилил обиду, подбираясь ближе к девушке.       — Ну, куда ты на ночь глядя попрешься?       — Такси словлю, — Сашка пожала плечами, — спасибо ещё раз, прости, что не так.       — Ты за что-то конкретное?       Витя, блять. Сашкина фраза, как никогда кстати.       Нутро решило напомнить о боли, о взбитых кулаках и прокуренных легких, больше, чем обычно. Она во всём в этом виновата и порция нежности была выдана сполна. Он так решил. Точнее его гордость, что давила в грудь и не давала шагу.       Пчёлкин не знал от чего больше хотелось рыкнуть: от дурацкого языка, который ляпает быстрее мысли, или, что смелости у него на самом дели не так уж много. Трудно ему остановить Крылову, попросить остаться у себя (у них?), дабы оттянуть время и ближе к ночи сказать главное. Он был храбрым на Рижском, на облавах, но перед голубыми глазами становился зажатым, трусливым.       И за это ненавидел себя. Кусал щёки изнутри, когда провожал Сашу. От самых дверей Витя старался заговорить, остановить. Вот дойдет до последней ступеньки этого пролета и скажет. Ну, ладно к следующей. Или может, если встретит ниже курящих соседей. Нет, их?       Позже заговорит.       Точно же.       За это ему в глаз не дадут. Хотя лучше бы дали.       Оно не так болит, как великое самомнение Пчёлкина, которое Сашке в пору разрушить. Вопрос в том, а надо ли оно Саше?       Ответа Витя не знал и от этого сильней сжимался с каждой ступенькой, что всё ближе вела к выходу.       Витя зажмурился, выдохнул и…       И Саша уехала со скомканным червонцем, что Витя вложил наспех.       Он не успел схватить вираж шанса или не достаточно хотел, но точно злился на себя, как никогда. Был бы Космос, Фил рядом, то он бы хохотнул, махнул рукой и предложил развеяться. Но Пчёлкин зачах в сырых стенах, долго курил и ненавидел всё.       Лучше бы она не приходила. Ни сейчас, ни осенью, ни тем более в восемьдесят седьмом. Жизнь была бы намного проще, шла по начерченному пути и не пришлось стыдиться своих эмоций перед самим собой.       Пчёлкин подтянул учебник со стола и глянул на телефон. И потрусил шевелюрой.       К чёрту! К самому страшному.       К Одесскому.       Он устал, выдохся.       И в первую очередь от самого себя. Ему стало душно от своего же присутствия. Как же это терпела Саша. Не один месяц принимала его и самое главное любила. Если не любит до сих пор, на что Витя надеялся.       Взять себя в руки — вот что ему нужно. Сырости хватит и на улице.       Да и от Сашки. Её сырость было слышно за версту в телефонной трубке, спрашивая о забытом (нарочно?) учебнике.       Не одному тебе, Пчёлкин, тяжело. Как бы себя не жалел.       И хотелось пожалеть её.       Будет сейчас просить прощения, пожалеть её.       Сашка этого не давала, молча сложила учебник и выдохнула.       — Спасибо ещё раз, — неуверенно добавила она.       — Да ладно тебе, чё ты как не родная, — и хмыкнул с доброй усмешкой.

...Но и чужими мы стать не сумели после любви...

      На Сашку подействовало иначе. Слово впилось, будто ударило под дых и согнуло пополам.       Загуляла и загуляла, че ты как не родная.       Пчёлкин не быстро, но ещё успел сообразить.       — Саш… — Пчёлкин вздохнул со скрежетом и рука потянулась прикрыть глаза. Он сможет выдавить из себя необходимые слова. Достаточно зажмурить глаза и выплюнуть, так всегда было легче.       — Вить, всё нормально.       — А мне кажется не совсем, поэтому… — Витя подбирался к главному, но Саша давила голосом, как натянутой ниткой по вене.       Сработала на опережение.       — Не нужно напоминать. Всё прошлое — в прошлом. И ты ко мне ничего не чувствуешь, — она сглотнула, когда в глазах предательски защипало и неожиданно взвыла: — я всё помню! Всё, Вить! Так что не будем дальше мучиться, — стрельнула она взглядом, готовясь к желчным фразочкам Вити.       — Мучиться? Да мне всё остопиздело, — вот и началось. Гулко ударился его голос, руки задрожали и сейчас бы схватить что-то, швырнуть в стену.       Сашку вместе с собой.       — Я больше тебя не потревожу, — сорвалось у Крыловой и она моргнула пару раз от накопившегося, — ни в каком виде!       Витя сжал кулаки и привычно поиграл скулами, дабы держать себя в руках. Не наговорить противоположное тому, что готовил. Всё как всегда шло не по плану. С этой Сашкой многое не предугадаешь. И это так было близко ему.       — Буду дружить дальше только с Настей, остальные горевать не будут.       Силы снова капали, утекали.       — Так, что всё, Вить!       Пчёлкин не заметил, как схватил девушку за куртку. Вроде остановить, но ещё чуть-чуть и приклеил бы к себе намертво. Крылова скинула его руки, подходя к выходу.       — Да что нахрен всё?! — и снова обернул к себе за ладонь, как куклу, потрепав в свою сторону.       — Всё закончим, — сипло ответила она, но не спешила скидывать руку. Остановилась, взглянув в его глаза.       — Всё сказала?       Крылова мотнула головой и дрожащей рукой влезла в карман, откуда достала сдачу с такси. Высыпала её на тумбочку.       — Напоследок.       — Красавица, — Пчёлкин хмыкнул. Вдавился пальцем в одну монетку и швырнул на пол. Ещё одну. Швырял их по очереди, будто своеобразно играл в «Чапаева», а оставшиеся с чувством сбросил с тумбочки и ушел в комнату.       Дверь хлопнула в тот момент, когда Сашка припала спиной к стене и пыталась отдышаться. Слезы подступали к горлу, не разрешая дышать полной грудь. Крылова шлепнулась на пол, на разбросанные монетки, и спрятала лицо в ладонях на пару секунд. Она осталась одна, как прошлом весной. Разница в том, что сейчас она в кругу монеток, сидела по-турецки, и подхватывала мелочь с пола, которую складывала в кулак до скрипа дверей. Будто ничего не беспокоит.       Вот она моя Сашка.       Тело само двигается к ней, садится рядом, и уже сам понимает, как ведет рукой по стриженным темным волосам.       — Я тут… — она подняла голову, — на тошнотик и квас собрала… — зачем-то сказала Сашка упавшему рядом Вите.       — На тошнотик?       Она кивнула, сжав губы, и вместе с Пчёлкиным захохотала, только смех был сорванным, шел с груди и походил на завещающий клич. Витя, цокнув в смешке, прижал к себе Сашку, втиснулся щекой в её лоб.       — Сашка, я дурак, — сказал он, когда девушка обняла его и потянула футболку на спине вниз, в сильной хватке.       Вот теперь ему точно всё проще.       — Самый главный.       Витя утвердительно кивнул и завел руки под её куртку, касаясь лопаток.