Глава 21
9 октября 2024 г., 00:49
— Господин Нам, чем обязан? — Офицер Пак приподнимается со своего места, склоняясь в поклоне.
Господин Нам — отец сонбэ — игнорирует его, полностью сосредотачиваясь на своём сыне.
— Что произошло?
— Эти два придурка заманили меня в переулок и избили! — тут же заводит свою пластинку сонбэ. — Ты посмотри! Посмотри!
Он ноет, как маленький ребёнок, и Хосоку становится противно на это смотреть.
— Успокойся. — Голос у господина Нама властный. Он выглядит и ведёт себя как человек, привыкший раздавать приказы. Сонбэ тут же замолкает и опускает глаза в пол. — Мне нужен протокол допроса, — требует он у полицейского.
— Не положено, — офицер Пак садится обратно и складывает руки в замок на столе.
— Ты забыл, с кем разговариваешь, офицер? Имя!
— Пак Гонхан.
— Дай мне протокол допроса, офицер Пак Гонхан, или завтра же тебя переведут в какую-нибудь глухую деревню. Будешь искать кошек для полоумных старух до конца своих дней.
«Яблоко от яблони», — думает Хосок, наблюдая за происходящим.
— При всём уважении, господин Нам. — Офицер Пак говорит это таким тоном, что становится понятно, что ни о каком уважении здесь речи не идёт. — Мы в полицейском участке, а не в прокуратуре, и я не обязан подчиняться вашим приказам. Свои угрозы приберегите для зала суда.
Господин Нам поджимает губы, смиряет офицера Пака раздраженным взглядом и достаёт из внутреннего кармана пиджака телефон, быстро набирая чей-то номер. Пока тот ведёт разговор, сонбэ выглядывает из-за его плеча, ловит взгляд Хосока и проводит большим пальцем по шее.
«Тебе конец», — ухмыляется он.
Стоит господину Наму закончить звонок, как стационарный телефон издаёт пронзительную трель. Офицер Пак прищуривается, снимает трубку и подносит к её уху. Хосок не слышит, что говорят на том конце провода, но по выражению лица офицера может легко догадаться.
Он переводит взгляд на Чонгука — тот сидит, широко расставив ноги, и внимательно следит за всем, что происходит вокруг. Его мышцы напряжены, на щеках играют желваки. Хосок тянется было его успокоить, но в последний момент одергивает себя и складывает руки на груди. Если Чонгуку так хочется поиграть в героя — его право. Хосок ничего из этого не просил.
Офицер Пак швыряет трубку с оглушительным треском, хватает бумаги и чуть ли не силой впихивает их в руки господина Нама.
— Ваш протокол, — рычит он.
— Сразу бы так, — довольно скалится господин Нам. — Так-так-так, что у нас здесь… Оскорбления, нападение, нанесение тяжелых травм. — Господин Нам бросает на сонбэ тяжелый взгляд. — А где доказательства, что всё было действительно так? Где свидетели? Где записи с камер?
— Я свидетель. — Выступает вперед Миён.
— Судя по показаниям моего сына, ты — соучастник.
— Ваш сын, — выплевывает Миён, — лжец и трус.
— Осторожнее со словами, девочка, — разворачивается к ней господин Нам. — Не стоит лаять на того, кто тебе не по зубам.
— А вы вообще кто? — Миён не выглядит напуганной.
— Тот, кто может засадить тебя за решетку за лжесвидетельство. — Он машет перед ней бумагами. — Вы сочинили отличную историю, но в суде такое не пройдёт. Готовьтесь к последствиям. Все вы.
— Да какой суд?! — взвивается Чонгук, когда и его терпению приходит конец. — Ваш придурошный сын запугивал нас, угрожал, а вы его выгораживаете?!
— Доказательства у тебя есть?
Миён достаёт из кармана телефон, быстро стучит по экрану и разворачивает его ко всем присутствующим.
— Это вас устроит, господин Нам? — По Миён видно, что она сдерживает ругательства из последних сил.
На экране очертания переулка и застывшие на паузе фигуры. Миён запускает видео. Хосок со стороны смотрит на самого себя, сползающего по стене вниз, на торжествующего сонбэ. Слышит крик Чонгука, голос, отчаянно зовущий его по имени. Его разрывает на части от противоречивых чувств — он и участник и зритель, и они, как субличности, пытаются каждый перетянуть одеяло внимания на себя.
Один Хосок не хочет больше этого видеть. Забыть, как забываются кошмарные сны.
Другой Хосок хочет смотреть на повторе. Запомнить каждое слово, каждое движение и жест.
— Это ничего не доказывает, — голос господина Нама вырывает его из своих мыслей.
И с его словами вокруг начинается ад. Чонгук и Миён кричат про справедливость, сонбэ глумливо смеется, офицер Пак пытается всех урезонить, господин Нам бросается угрозами, багровея на глазах.
— Я засажу вас всех за решетку! Ты! — Он швыряет бумаги с протоколом обратно в офицера Пака. — Я хочу выдвинуть обвинения. На моего сына напали и оклеветали! Что сидишь? Пиши!
— Но видео…
— Мне плевать на это видео! Это может быть монтаж!
— Я тоже хочу выдвинуть обвинение! — требует Чонгук.
Хосоку жаль, что у него нет с собой попкорна. Он понимает, что сейчас решается его судьба, но вместо того, чтобы вскакивать на ноги и кричать вместе со всеми, он остается сидеть, уставившись перед собой.
Усталость оседает в его костях, в голове, пропитывает всё нутро ощущением надвигающейся катастрофы. Он жалеет о том дне, когда, будучи первокурсником, повёлся на широкую улыбку, когда принял протянутую руку. Самому себе Хосок может признаться — в какой-то момент его чувства к сонбэ вышли за пределы обычной дружбы. Но он никогда не говорил об этом. Он не мог сказать, боясь потерять ту хрупкую связь, что появилась между ними. И оттого после аварии, после всего, через что ему пришлось пройти, предательство ранило намного сильнее, чем слова врачей.
Тишина наступает резко — тягучая и тяжелая, будто кто-то выключил звук, и в этой тишине отчетливо слышится стук каблуков. В участок проходит статная женщина в полицейской форме с суровым лицом. Хосок не разбирается в званиях, но даже он может понять, что перед ним не простой патрульный. Господин Нам тут же замолкает, офицер Пак выглядит так, будто увидел призрака, а Миён расплывается в широкой улыбке.
— Тётя! — кричит она и спешит женщине навстречу.
— Моя дорогая. — Женщина прижимает к себе Миён в коротком объятии. Они похожи: обе невысокие, с темными волосами и ровной осанкой. Но что действительно роднит их: сощуренные глаза с лукавыми искорками и поджатые в немом осуждении губы.
— Прокурор Нам, какими судьбами? — От тёти Миён за версту веет опасностью.
— Комиссар. — Господин Нам склоняется на девяносто градусов, стискивая зубы до скрежета.
Хосок уже даже не удивляется. Всё происходящее отдаёт театральщиной, а сам он в очередной раз чувствует себя персонажем дорамы с плохо написанным сценарием. Отец сонбэ, тётя Миён. Если откроется дверь и появится очередной незнакомец и представится его давно потерянным старшим братом, Хосок уйдёт сам.
— Слышала, твой сын опять попал в неприятности?
— Это недоразумение, госпожа Чхве. — Господин Нам заискивающе улыбается и с силой сжимает плечо сонбэ, когда тот пытается влезть в разговор. — Просто детская ссора.
— Детские ссоры не приводят в полицейский участок, прокурор. Моя племянница рассказала мне крайне занимательную историю. Хотите послушать?
— Не стоит, госпожа Чхве, мы уже всё уладили.
— Неужели? Офицер Пак, дайте мне протокол.
Тот протягивает изрядно помятые документы, бормоча о том, что ему недостаточно платят. Тётя Миён улыбается краешком губ, прежде чем снова вернуть на лицо непроницаемую маску.
— Нападение на почве ненависти? — она поднимает бровь. — Прокурор Нам, мы живём в двадцать первом веке.
— Это недоразумение.
— Оскорбления, угрозы, нападение. Прокурор, я наслышана о подвигах твоего сына, но это, — она кладёт бумаги на стол и кивает офицеру Паку в знак благодарности, — зашло слишком далеко. Ты понимаешь?
— Говорю же вам, это недоразумение. Мы уже всё уладили.
Хосок не знает, что им двигает в тот момент — храбрость или глупость. Он до последнего не собирался вмешиваться, был готов принять очередной удар от Вселенной, которая, кто бы что ни говорил, имела с ним какие-то давние счёты. Но с приходом тёти Миён он понял, что это его шанс разорвать ту хлипкую полусгнившую нить, которая связывала их с сонбэ.
— Да неужели? — Хосок поднимается со стула и расправляет плечи, морщась от тянущей боли там, где на коже тёмными пятнами цветут оставленные сонбэ следы. — Кажется, вы собирались выдвинуть обвинения. Может, поговорим об этом? Или о том, что ваш сын пытался превратить мою жизнь в ад? — Он подходит к господину Наму, запрокидывает голову и смотрит ему в глаза. — Как угрожал мне отчислением и желал смерти? Как ударил меня, а затем пытался подставить? Или о том, как вы собирались это всё замять?
— Ты же Хосок, да? — Господин Нам расплывается в елейной улыбке, но в его взгляде огнем горят другие эмоции, те, которые Хосок так часто видел в глазах у его сына: презрение, злость, отвращение. — Мы же взрослые люди, так давай решим этот вопрос сами. Не будем привлекать к этому полицию, у них и так полно работы.
— Не я это начал, — качает головой Хосок.
— Но ты можешь это закончить.
Хосоку тошно видеть, как маску надменности сменяет желание выслужиться перед тем, кто может раздавить одним пальцем. Если бы Миён не позвонила своей тёте, если бы та не была комиссаром полиции — этого разговора бы не было. Господин Нам так и смотрел бы на него, как на грязь под своими ногами.
— Всегда есть тот, кто стоит выше, да? — спрашивает Хосок, ни к кому конкретно не обращаясь. Улыбка господина Нама застывает.
— Ты собираешься выдвигать обвинения? — обращается к нему тётя Миён.
Хосок обводит взглядом всех присутствующих: офицер Пак подбирается, как собака, почуявшая кость; Миён ободряюще улыбается; сонбэ выглядит так, будто мир перевернулся с ног на голову; Чонгук смотрит на него, почти не моргая.
— Да, — просто говорит Хосок. Теперь он действительно закончил.
***
Из участка они выходят далеко за полночь. Хосок чувствует себя так, будто его пропустили через мясорубку, а потом наспех собрали обратно, потеряв в процессе парочку жизненно важных кусков. Он должен радоваться, что сонбэ получил по заслугам, но разорванная в груди нить болит сильнее, чем он мог себе представить. — Вы хорошо потрудились, — говорит тётя Миён. За пределами участка она выглядит мягче, сглаживаются острые углы, улыбка несёт в себе тепло, а не опасность. — Я не верю, что всё закончилось. — Миён потягивается, встав на мысочки. — Надеюсь, этот ублюдок сгниёт в тюрьме. — Выражения. — Её тётя напускает на себя суровый вид, упирая руки в бока. Миён показывает ей язык. — А у кого я, по-твоему, их набралась? — Ты только при матери не ляпни, а то она опять будет читать мне лекцию. Хосок наблюдает за их близостью, и чувство потери только усиливается. Он жалеет, что сейчас рядом нет Джиу, которая могла бы дать ему по шее, а затем обнять и долго-долго не отпускать, обещая, что больше никогда не даст его в обиду. — Спасибо вам. — Хосок кланяется, не зная, какими ещё словами выразить благодарность. — Если бы не вы… Он больше не хочет думать, о том, как иначе могла закончиться эта ночь. Миён подходит к нему и заключает в крепкие объятия. — Ты молодец, оппа, — шепчет она ему в плечо. — Ты отлично справился. — Всё закончилось, хён, — вторит ей Чонгук. В глазах начинает печь. Хосок часто моргает, чтобы унять непрошеные слёзы. — Я твой должник, Чхве Миён, — шепчет ей в макушку Хосок, вдыхая слабый запах цветочного шампуня. — Нет, оппа, это мы все перед тобой в долгу. — Она отпускает его. — Спасибо, что не стал молчать. Спасибо, что поставил Нам Хаджуна на место. Спасибо, что выбрал себя. Хосок не знает, что на это ответить, потому что всё сказанное ею — ложь. Он не собирался защищаться, не хотел развивать конфликт, он сдался задолго до того, как они сели в полицейский автомобиль. Если бы не тётя Миён, Хосок бы так и молчал, продолжая разрушать свою жизнь и жизни тех, кто невольно оказался рядом. Он трус. И это его константа. — Вас подвезти до больницы? — Тётя Миён указывает на припаркованную неподалёку машину. — Вы и так уже достаточно сделали, — отрицательно качает головой Хосок. — Ты сделал всё сам, — отмахивается она. — Залезайте. Хосок пытается возражать, но с одной стороны его под руку берёт Миён, а с другой — Чонгук, и они вместе тащат его через полупустую парковку с несколькими служебными автомобилями. — Я в порядке, — пытается настаивать он, но Миён даже бровью не ведёт, а вот Чонгук, наоборот, впивается в него недовольным взглядом. — Ты не в порядке. — Чонгук. — Хён, не спорь. У тебя может быть сотрясение. — Я нормально себя чувствую, — предпринимает последнюю попытку Хосок. — А я — нет. Поэтому мы едем в больницу. К своему стыду, Хосок забывает, что Чонгук тоже пострадал. Он так сосредоточился на себе, своей боли и потерях, что совсем не думал о других. Это действует на него как ведро ледяной воды. Он послушно садится в машину, и весь путь изучает свои колени, избегая встречаться с кем-либо взглядом.***
Тётя Миён высаживает их перед зданием больницы. Чонгук выскакивает из салона первым, обегает машину и по-джентльменски распахивает перед Хосоком дверь. Миён хихикает, наблюдая за ним, и говорит: — Вы отлично смотритесь вместе. У Чонгука на щеках вспыхивает румянец, Хосок же, наоборот, чувствует странную неловкость. — Ещё раз спасибо, Миён. И вам, госпожа Чхве, — благодарит Хосок и выбирается из машины. — Береги себя, Хосок-оппа. — Миён улыбается ему мягко, совсем как Джиу. — И ты. Увидимся в понедельник. Он смотрит вслед уезжающей машине до тех пор, пока она не скрывается из виду. Налетает порыв ветра, Хосок зябко ёжится и запахивает полы куртки. От усталости или полученной травмы, или от всего сразу кружится голова. Он хочет оказаться дома, но вынужден стоять перед входом в больницу под пристальным взглядом Чонгука. Тот обнимает его за плечи и прижимает к себе в попытке то ли поддержать, то ли успокоить. Горячее дыхание опаляет щёку. Хосок вздрагивает и выворачивается из-под руки, всё ещё чувствуя стыд за свой эгоизм. — Хён… — Голос Чонгука тонет в вое сирен. Мимо проносится карета скорой помощи. Хосок замирает, как вкопанный. Воспоминания накатывают разом, уши закладывает от визга тормозов, кто-то кричит, так громко, так отчаянно, что это разбивает ему сердце. Становится трудно дышать. Каждый глоток воздуха как маленькая победа над собственным телом. Кольца страха сковывают внутренности: боль всегда приходит не сразу, она стучится в дверь и подолгу стоит на пороге, ждёт, пока он не отвернется, чтобы ринуться вперед и до черноты под веками стиснуть в агонизирующем объятии. Ноги слабеют. Чонгук оказывается рядом и подхватывает его, прижимая к себе. Он говорит что-то, но так тихо, что Хосок не слышит. Только этого ему ещё не хватало. Хосок узнает паническую атаку из тысячи. Первый год после аварии он посещал психиатра и плотно сидел на лекарствах, чтобы снизить частоту приступов. Иногда у него бывали хорошие дни, иногда не очень. В плохие он не мог встать с кровати от боли и ужаса. В прекрасные вызванивал Юнги и тащил с собой в парк, потому что: «Хён, ты скоро паутиной покроешься в своей студии». Приступов становилось всё меньше, а хороших дней больше. Но ощущение, как тело и разум предают его, как мир вокруг продолжает движение, а он стоит и не может дышать, как страх щупальцами проникает под кожу — осталось с ним навсегда. Хосок цепляется за Чонгука, как за спасательный круг. «Этого не происходит», — говорит он себе. — «Ты в безопасности». Он закрывает глаза и концентрируется на запахе. От Чонгука пахнет кровью, дорожной пылью и потом. Но под всем этим прячется совсем слабый, но привычный запах морозных цветов. Он напоминает о шумных вечеринках и тихих посиделках на кухне, о мягких креслах в кинотеатре и ощущении горячей кожи под ладонями. Он заземляет, успокаивает, обещает, что всё будет хорошо. Хосок делает глубокий вдох, а следом ещё один. Страх отступает, прячется где-то глубоко в животе, откуда его больше не достать. Возвращается ощущение собственного тела, сердце перестаёт истошно биться в груди. Возвращается слух. — Хён, пожалуйста. — Чонгук едва не плачет, продолжая крепко держать его, бормочет бессвязно. — Приди в себя. Я здесь. Я с тобой. Слушай мой голос. Пожалуйста, Хосок-хён. — Всё, всё. — Хосок похлопывает его по плечу. — Всё закончилось. Я в норме. — Он даже пытается улыбнуться, но не уверен, что у него это выходит. — Блядь, хён, — выдыхает Чонгук, утыкаясь лбом ему в висок. — Ты меня до чёртиков напугал. — Всё уже закончилось, — Хосок аккуратно пытается отодвинуться, но Чонгук сжимает его сильнее. На них начинают оборачиваться люди. — Ты можешь уже отпустить меня, — просит он. — Не хочу. — Чонгук… — Ты бы видел себя со стороны, хён. — Могу представить, — хмыкает Хосок и с трудом, но выпутывается из объятий. — Ненавижу больницы, — ворчит он, чувствуя остаточную слабость в ногах. — Пойдём, раз уже приехали. Тебя нужно осмотреть. — Эм, хён? — Чонгук опускает голову и выглядит как щенок, который погрыз хозяйские тапочки. — Что? — Я соврал. Хосок непонимающе наклоняет голову. — Меня в участке осмотрели. Я в порядке, просто небольшая шишка, за пару дней пройдёт. — Что? — тупо повторяет он. — Прости, хён. — Чонгуку хватает совести выглядеть виноватым. — Но иначе ты бы не согласился поехать. Отголоски паники в груди сменяет острая вспышка раздражения. Хосоку приходится прикрыть глаза, чтобы сдержать порыв кричать, пока в лёгких не кончится воздух. — Ты хоть понимаешь, как я волновался? — спрашивает он сквозь стиснутые зубы. — Прости. — Да твою мать, Чонгук! — всё-таки не сдерживается Хосок. — Я думал, что тебе нужна помощь! Ты пострадал из-за меня! Ты понимаешь, что я чувствовал?! — Понимаю! Поэтому и прошу прощения! Но, хён, пойми и ты. Я тоже переживал за тебя! — Я не просил тебя об этом, — прищуривается Хосок. — Ты моего мнения тоже не спрашивал, — возвращает ему его же слова Чонгук и добавляет мягко. — Пожалуйста, пойдём внутрь. Сам же сказал, раз приехали, нужно пройти осмотр. Чонгук прав, но Хосоку очень не хочется этого признавать. Вместо того чтобы отвечать, он разворачивается на пятках и быстрым шагом идёт внутрь, огибая других людей. — Хён! — Чонгук догоняет его возле приёмного отделения. Он всё ещё выглядит виноватым, но впечатление портит слабая улыбка на губах. Он победил и прекрасно об этом знает. — Что ещё? — огрызается Хосок. — Спасибо. Хосок закатывает глаза и подходит к стойке, привлекая внимание медсестры. — Извините, мне нужна помощь. — Что случилось? Женщина средних лет осматривает его цепким взглядом. Хосок понимает, как, должно быть, выглядит со стороны: опухшая фиолетовая скула, помятый вид и маячащий за спиной верзила в заляпанной кровью одежде. — Была драка, мы с другом пострадали. — Мне вызвать полицию? — Она наклоняется вперед, не сводя с Чонгука настороженного взгляда. Тот улыбается своей чудо-улыбочкой, от которой иные тётушки готовы на него завещание переписать. Но медсестра оказывается совершенно невосприимчивой к этой магии. — Нет, мы только оттуда, — пытается сгладить обстановку Хосок. Он роется по карманам и находит визитку, которую всучил ему офицер Пак. — Вы можете позвонить по этому номеру, и вам подтвердят. Медсестра заметно успокаивается и указывает в сторону пустых коек, мимо которых снуют люди в белых халатах. Напоследок она награждает Чонгука ещё одним недоверчивым взглядом, и это почему-то действует на Хосока странно успокаивающе. Пока они ждут врача, Чонгук пытается завязать разговор. Хосок игнорирует его, понимая, что снова будет злиться. Чонгук упёртый как мул, но и Хосок недалеко от него ушёл. — Хён, — не оставляет попыток тот. Хосок молчит. — Хён! Хён! Хосок-хён! Хоби-хён! — Да что?! Что ты заладил? — не выдерживает он. — Как ты себя чувствуешь? — Чонгук улыбается, довольный тем, что смог привлечь к себе внимание. — Будто по мне товарный поезд прошёлся, — ворчит Хосок. — Очень плохо? — Нет, отлично. Просто замечательно. А знаешь, что было бы ещё лучше? — Хосок не даёт Чонгуку вставить и слова. — Быть дома. Я устал, понимаешь? Я устал и хочу спать, а вынужден сидеть здесь. — Если у тебя сотрясение, то тебе нельзя спать. — Ты мне не мамочка, Чонгук. Спор прерывает подошедший врач. Чонгук подбирается и как на духу выдаёт всё, что произошло этим вечером, будто бы не доверяет Хосоку говорить за себя. Это уязвляет. Пока его осматривают, обрабатывают ссадины и делают перевязку, Хосок продолжает вертеть в голове разговор, накручивая себя всё больше и больше. Врач — молодой парень, едва старше его самого — касается мягко, просит поберечь себя несколько дней и если состояние ухудшится, прийти снова. Хосок так устал от того, что все указывают, что ему делать, что едва не посылает того на хрен. Получив свои лекарства, он возвращается к стойке медсестёр, где его уже ждёт Чонгук с забинтованной рукой и пластырями на лице. — Что сказал врач? — тут же накидывается он с вопросом, едва замечает Хосока. — Это не сотрясение. Доволен? Чонгук светится весь, а Хосоку едва удаётся сдержать желание стереть улыбку с его лица. Умом он понимает, что в происходящем нет вины Чонгука, что если кого и стоит обвинять, то сонбэ с его отцом и самого себя. Но злость струится по венам и отчаянно ищет выход. Хосок расплачивается, стараясь не думать о том, сколько продуктов он мог купить на эти деньги, благодарит медсестру и пулей вылетает на улицу. Чонгук следует за ним по пятам, пытается что-то говорить, но Хосок только увеличивает скорость. Ему хочется побыть в тишине и одиночестве, разложить по полочкам в голове произошедшее и банально выспаться. — Иди домой, Чонгук, — просит он, высматривая такси. — Я поеду с тобой. — Чего? — Хосок недоуменно хмурится. — Зачем? — Чтобы присмотреть за тобой. — Я в состоянии о себе позаботиться. — Охотно верю. — Чон Чонгук! — повышает голос Хосок. — Да, хён? Рядом останавливается такси. Хосок тут же ныряет на заднее сиденье, но он не успевает захлопнуть дверь — Чонгук проталкивается следом. — Вылезай, — требует Хосок. — Нет. — Чонгук, убирайся. — Нет. — Куда едем? — вмешивается в их перепалку водитель, смотря на них в зеркало заднего вида. Это пожилой мужчина с глубокими тенями под глазами. Чонгук быстро диктует адрес Хосока и пристегивается ремнём безопасности. — Он выходит. — Хосок пытается отстегнуть ремень, но Чонгук ловит его руки и сжимает запястья почти до боли. — Я еду с тобой, хён, это не обсуждается. — Чонгук! — Хосок-хён! Собственное имя звучит отрезвляюще. Водитель наблюдает за ними со сдержанным любопытством. Не желая продолжать представление, Хосок сдаётся. — Делай, что хочешь, — бурчит он. Чонгук кивает водителю и до самого конца поездки не отпускает его руки. Будто боится, что Хосок может выпрыгнуть из машины на ходу. Он, может, и идиот, но уж точно не самоубийца. В салоне слабо пахнет рыбой и фруктовыми духами. Чувствительный к запахам Чонгук морщится в отвращении, Хосока же накрывает волной ненормального удовольствия от его страданий. Никто не заставлял Чонгука ехать с ним, играть в героя или его, Хосока, защищать. Это всё его выбор — вот пускай и мучается. Такси останавливается возле подъезда. Чонгук тянется за бумажником, едва слышно вздыхая от облегчения, но Хосок его опережает, протягивая водителю деньги. — Спасибо, — говорит он, вылезает из машины и направляется к крыльцу. Чонгук следует за ним, дыша в затылок. На верхней ступеньке Хосок замирает, нащупывает в кармане ключ-карту, смотрит на залитый жёлтым светом коридор через стеклянную дверь. Несколько шагов и этот день останется позади. Всего несколько шагов. — Чонгук, иди домой, — просит Хосок, не оборачиваясь. — Однажды ты обещал, что пригласишь меня в следующий раз, хён, — говорит Чонгук и берёт его за руку. — Пригласи меня сегодня. Ладони у Чонгука теплые и немного липкие, а кончики пальцев холодные. — Нет. — Хосок вырывает руку и отходит в сторону. — Что? — Что слышал. Иди домой. Я не хочу тебя видеть. — Это из-за того, что произошло? Я не буду извиняться, что ударил этого придурка. — А стоило бы, — снова заводится Хосок, вспоминая, через что им обоим пришлось пройти: от драки в переулке до посещения полицейского участка. — Кто просил тебя вмешиваться? — А меня не нужно было просить! Он не имел права прикасаться к тебе! — Утихшая ярость вспыхивает в его глазах, искажая лицо в чужеродной гримасе. — Да кто ты такой, чтобы решать, у кого есть это право, а у кого нет?! — уже почти кричит Хосок. — Твой парень! Ах, точно. Вот оно что. В голове проносятся сотни несказанных слов: обрывки предложений и целые монологи, мольбы, жалобы и угрозы. Вес несдержанных обещаний ложится на плечи. — Ты мне не парень, — говорит Хосок. Одна простая фраза, которую он должен был сказать давным-давно, чтобы уберечь их обоих от боли и разочарования, но с которой он тянул, цепляясь за воздушные замки. — Ты… бросаешь меня? — Чонгук выглядит так, будто Хосок его только что ударил. Возможно, в какой-то степени так оно и есть. — Нельзя бросить того, с кем не был в отношениях, — качает головой Хосок. — Я не понимаю. — Брось, Чонгук. Поиграли и хватит. Ты давно получил, что хотел. — Хён, я не понимаю, что ты несёшь. — Мир я несу, — хохмит Хосок, а потом снова становится серьёзным. — Пора прекращать эти игры. Ты хотел трахнуть меня — поздравляю, ты это сделал. Надеюсь, тебе понравилось. А теперь найди того, кто тебе действительно нравится, а меня оставь в покое. — Ты себя вообще слышишь, хён? — Чонгук делает шаг к нему. — Я понимаю, что ты злишься. Ладно, признаю, я переступил черту. Но ты не можешь выбросить всё, что между нами было, из-за одной ошибки. — Я не знаю, что ты там себе напридумывал, но между мной и тобой ничего не было. — Хён. — Хосок замечает пульсирующую вену у Чонгука на лбу. — Лучше прекрати, пока не сказал того, о чём потом пожалеешь. — Я уже жалею, что согласился играть в твои долбанные игры! — Хосок вцепляется себе в волосы. — Так вот что ты обо мне думаешь? — хмурится Чонгук. — Мои чувства для тебя всего лишь игра? — Да какие чувства, Чонгук? — Хосоку уже надоело биться лбом об эту стену. — Ты путаешь похоть с любовью! — Может, мне лучше знать, что я чувствую? — Тот прищуривается, но как-то устало, глаза подозрительно блестят, плечи опущены — весь его вид говорит о том, что разговор причиняет ему почти физическую боль. — Чонгук… — Я люблю тебя. — Нет! — Хосок начинает мерить шагами крыльцо. — Ты не любишь меня. Ты не можешь. Мы друзья, Чонгук. Ты просто запутался. А даже если бы вдруг, вдруг, повторюсь, любил, между нами всё равно бы ничего не получилось. Мне не нужны американские горки. Посмотри, где ты, а где я. Между нами ничего не получится. Нам лучше быть друзьями, понимаешь? — Он уже сам не понимает, что несёт, слова рвутся из него нескончаемым потоком. — Ты должен встречаться с красивой девушкой, или парнем, с кем-то, кто будет делать тебя счастливым. — Хён, да постой ты! — Чонгук останавливает его метания, хватает за плечи и встряхивает. — Ты! Ты делаешь меня счастливым! Пойми ты! Я не запутался! Я люблю тебя! — Он почти выплевывает признание Хосоку в лицо, а тому почему-то становится смешно. — Ну а я тебя нет, — хмыкает в ответ. Чонгук отшатывается, прикладывает ладони к лицу и сдавленно стонет. — Чонгук, погоди, я не это имел в виду. — Хосок резко успокаивается, понимая, что зашёл слишком далеко. — Ты мой лучший друг, конечно, я люблю тебя. Просто… не так. — Я больше не хочу быть твоим другом, — качает головой Чонгук. — Нет, послушай… — впервые за долгое время он делает шаг навстречу. — Хватит, я всё понял, — Чонгук же наоборот отходит, выглядя побеждённым. — Чонгук… — Последние недели были самыми счастливыми в моей жизни, ты знаешь? Я люблю тебя столько лет, что уже и не помню, когда это началось. — Из него вырывается сдавленный смешок. — Будто это всегда было, с самой первой встречи. Но я никогда не собирался признаваться. Я боялся потерять тебя и нашу дружбу. А в конце лета Сокджин-хён намекнул, что у меня есть шанс. И представляешь — я поверил, хотя, как вышло, не должен был. И я признался, а ты не оттолкнул меня. Ты был моим, хён. Всё, о чём я мечтал, но не надеялся получить, было у меня в руках. — В его глазах стоят слёзы. — К чему были все эти поцелуи, хён? Ты мог сразу сказать, что не любишь меня, я бы понял. Я бы смог отпустить тебя. Но ты дал мне шанс. Ты заставил меня поверить, что тоже испытываешь ко мне что-то. Ты закрывался, убегал. А я всё оправдывал тебя: это ново, это сложно, это странно. Мне казалось, что я понял. И где мы теперь? Говоришь, я играл с тобой? — Чонгук часто моргает и всхлипывает. — Нет, хён, это всё ты. Ты поиграл с моими чувствами, а потом выбросил, когда тебе надоело. — Нет, Чонгук! — Хосок судорожно пытается подобрать слова. — Я просто запутался, а ты был рядом. Я не пытался играть с твоими чувствами, потому что нет никаких чувств. Сам же подумай. С чего тебе любить меня? — Ты даже не слышишь меня. — Чонгук смахивает слёзы. — Знаешь что, хён? Это я не хочу тебя видеть. — Чонгук… — Хосок протягивает к нему руку, но Чонгук отталкивает его, смиряет нечитаемым взглядом и выдыхает: — Иди ты к чёрту, Хосок-хён. Чонгук быстро сбегает по ступенькам и пересекает двор. Хосок смотрит ему вслед и его не покидает ощущение, что он только что совершил самую большую ошибку в своей жизни. Он так боялся, что Чонгук разрушит их дружбу, но в итоге прекрасно справился с этим сам.
Примечания:
Вот сейчас мы добрались до того самого переломного момента, когда Хосок начнёт разбираться в себе и своих чувствах. Долго ждали, правда? У мальчиков всё будет хорошо, но для этого кое-кому придётся очень постараться, чтобы всё исправить.
