Вечер в дружеском кругу

Тарвейд ар-Каэльгард, его императорское высочество, четвертая драгоценность короны, повелитель Каро, светлейший протектор колоний Амонтагладо, Дилья и Хоразон.       Карты шлепнулись о полированное дерево столешницы, рассыпались, насмешливо шелестя. Три дракона и шут. Человечек в ярком колпаке подмигнул с тщательно прорисованной картинки. Старинная колода, дорогая… И вино под стать. То-то в голове уже слегка шумит. Пожимаю плечами, открывая свою комбинацию. Император и три единорога. Хорошая карта. Не дотянул совсем чуть-чуть. Вокруг плеснуло вздохами, глубокомысленными комментариями, поздравлениями наместнику и фальшивыми сочувствиями мне, словно на кону стояла, по меньшей мере, императорская корона.       — Похоже, вам удивительно везет в любви, мой принц.       — Кому в чем. Ставка ваша, признаю.       Надо держать лицо. Слегка склонить голову, чтобы пряди рассыпались, обрамляя лицо, ловя блики от свечей черной шелковой гладью, и сразу вскинуть, улыбнувшись ясно и дерзко. Радуйся, выиграл… Любое желание, исполнимое здесь и сейчас. Без нарушения законов. Не требующее посторонней помощи или участия. Ну, и что же ты придумаешь? То-то приглушенные голоса вокруг моментально стихли, слышно, как свечи потрескивают в тяжелом резном подсвечнике рядом с игральным столом.       — Так что желаете, сир Ленар?       — Дайте минуту, мой принц. Такой случай…       Как будто не придумал заранее. Еще тогда, когда навязал это приглашение — не сам, конечно, через кузена — и затеял игру для развлечения дорогих гостей. О нет, конечно, не один на один. Просто так получилось, что за несколько кругов отсеялись все, кроме них двоих. Само собой вышло! Ну разумеется! И единственный момент, когда можно было отказаться, проплыл мимо под заинтересованным взглядом серых глаз, мерцающих в свете канделябров серебром. Ради него, чтобы развлечь и показать что-то новенькое, согласился.       — Думайте, Ленар, думайте. А я пока выпью, что ли. Для храбрости.       То ли пятый бокал за вечер, то ли седьмой… Начал еще дома, собираясь сюда. Зря, конечно. Совершенно зря. Темно-красная жидкость пахнет дурманно-резко. Кружево манжеты мелькает мимо глаз так быстро, что успеваешь только удивиться внезапному исчезновению вина. А он уже присаживается на подлокотник одним змеиным движением, свободной рукой по-хозяйски обнимая меня за плечи и небрежно салютуя захваченной добычей моему партнеру. Спешите видеть: главный скандал сезона — нечисть из варварского мира в роли официального фаворита принца крови. Метрополия новость уже с восторгом переварила, а здесь возмущенные шепотки и косые взгляды забавляют несказанно. Жуткая глушь эта Дилья. И быть здесь наместником — почетная опала. А прислать меня инспектировать строительство шахт к бывшему любовнику — изысканная шутка папеньки. Что ж, я тоже люблю пошутить. Тот, кто сидит на подлокотнике — тому живой пример.       — У вас отличное вино, сир Ленар. Этого сорта я еще не пробовал. Поделишься, сердце мое?       А это уже мне. Очень вовремя. И вправду — хватит. Вздыхаю облегченно и с благодарностью.       — Для тебя хоть луну с неба. Ну, так что?       Ленар, откинувшись на спинку кресла, прищуривает тигриное золото глаз. Тишину уже можно резать ножом, а этот мерзавец все тянет и тянет паузу, наслаждаясь. Наконец, вкрадчиво роняет:       — Говорят, что некогда наш высокородный принц, четвертая драгоценность короны, да хранят его светлые силы, увлекался танцами…       — Говорят, — подтверждаю я.       — И говорят также, что успехи его были столь велики, что наставники пророчили ему славу лучшего танцора столетия…       — И это говорят, — мило улыбаюсь я. — Но людям свойственно преувеличивать.       Рука на плече тихонько перебирает атлас рубашки, тонкие пальцы гладят, скользят кругами. Сказать, что это отвлекает — ничего не сказать. Но вряд ли хоть один взмах ресницами того, кто сидит напротив, ускользает от существа, примостившегося на подлокотнике. Тех, кто хочет меня обидеть, Мэл не любит. А когда Мэл кого-то не любит, бывает всякое.       — Говорят еще, что некоторые танцы, из тех, что не принято смотреть в свете солнца, удавались нашему принцу так, что даже его наставники из Радужного дворца с радостью признали себя побежденными…       Не нравится мне, к чему все идет. Да, то, что танцуют в Радужном дворце, не принято показывать днем. И на публике, кстати, тоже, если не носишь гильдейский знак мастера наслаждений. А публики здесь человек тридцать. Вечер затевался для узкого круга, только соотечественники да несколько человек местной элиты, в качестве огромной чести. И все ловят каждое слово жадно, словно Ленар бросает алмазы умирающим от голода. Почувствовав напряжение, пальцы на плече мгновенно прижимают мышцы и начинают растирать сильнее. Если бы не разговор, я бы уже мурлыкал от нетерпения, а так удается только чуть расслабиться.       — Кто-то слишком много говорит, как я погляжу. К делу, Ленар. Иначе вашим гостям вот-вот станет скучно. Такой умелый хозяин не может этого допустить. Давайте желание.       — Желание очень простое, — чеканит он, подаваясь вперед и впиваясь торжествующим взглядом в мое лицо. — Я хочу танец. Здесь и сейчас. Черный карнелен.       — И, разумеется, при всех? — тихо интересуюсь я.       Горло перехватывает. Пальцы Мэла на миг замирают, сминая рубашку, и снова продолжают гладить. Я держусь за его спокойствие и уверенную нежность, не позволяя себе соскользнуть в ярость. Ярость — глупо. Я не могу себе позволить глупости. Не сейчас.       — Разумеется, — по-тигриному мурлычет он, зрачки янтарно-желтых глаз сужаются то ли хищно, то ли удовлетворенно. — Вы совершенно правы. Мой принц.       — Согласно традиции я могу попросить о замене, — напоминаю так ровно, как могу. — Карнелен меня не устраивает. Есть еще варианты?       — Ваше высочество не желает осчастливить нас своим искусством? Что же, как вам будет угодно. Тогда взамен я попрошу вас на одну ночь расстаться с вашим спутником. Признаться, меня всегда интересовали некоторые аспекты бытия их расы. И если он согласится удовлетворить… мое любопытство, мы забудем о карнелене.       За одну эту паузу мне хочется набить ему морду. Расквасить красивое резкое лицо, залить кровью. Только за это. Если же добавить все остальное… Тогда, боюсь, Ленару так дешево не отделаться. А стервятники вокруг ждут, упоенно готовясь завтра пересказывать во всех подробностях…       — Сердце мое, — шепчут мне в ухо, едва не касаясь губами мочки, опаляя горячим дыханием, так что жар течет по всему телу от шеи куда-то в пятки. — Я все правильно понял? А то у вас такие… ммм… увлекательные обычаи…       — Правильнее просто некуда, — цежу сквозь зубы, приняв решение.       И стоит это сделать, как напряжение отпускает. Играть так играть… Здесь и у меня найдутся свои козыри, кроме тех, что есть в колоде. В голове сразу становится легко и пусто, мораль и этикет под руку идут в Бездну, а меня несет восхитительная, раскаленная добела слепящая ярость, застилающая все вокруг.       — Так это совсем несложно устроить, — с неподдельным энтузиазмом раздается над моей макушкой.       Дорого бы я дал, чтобы увидеть сейчас взгляд Мэла. Он умеет гладить им как соболиной опушкой, а может и напугать до дрожи в коленях. Ленар смотрит заинтересованно, что значит — Мэл очарователен. На мгновение меня так и тянет позволить. Не убьет же он этого мерзавца! Так, развлечется… Но остатки рассудка намертво перекрывают дорогу этой идее.       — Сир Ленар кое-что забыл, — негромко отвечаю я, следя, чтобы голос не дрожал. — Например, что ты мой Хранитель Ложа, а не моя собственность. И распоряжаться тобой я права не имею. А еще он, как ни печально, забыл, что в моей семье не принято перекладывать на других свои долги.       Наши взгляды скрещиваются, едва не лязгая. Значит, решил меня унизить? Размазать принца крови перед своими прихлебателями? Да будь я хоть тысячу раз твоим когда-то, те времена прошли. Губы сами искривляются в ледяной улыбке.       — Пусть будет карнелен. Музыку, надеюсь, вы мне обеспечите? Потому что Радужный дворец далековато, согласитесь… Вряд ли здесь найдутся достойные музыканты. Или вы и это предусмотрели?       Я поднимаю взгляд к потолку. Крюк, на котором висит хрустальная люстра, просто идеален. Сбить бы ее к демонам, да чтобы осколки по всему залу! Великолепно, Тарвейд… Настроение как раз для карнелена… Ласково усмехаясь, щелкаю пальцами — сверкающее чудо само аккуратно снимается с крюка и планирует на ближайший диван. Кто сказал, что я нервничаю? Я просто в бешенстве, а это делу не мешает. Совсем наоборот!       Народу в комнате резко уменьшилось. Ну да, одно дело — неофициальный прием с картами, другое — подобный скандал. Нам с Ленаром плевать, а им о карьере думать надо. Это не метрополия, где много чего происходит за высокими глухими дверями дворцов, здесь, в колонии, слухи разлетаются мгновенно. И уже завтра имперский наблюдатель будет слать донесения: кто, где и как.       — Тари…       Ни вопроса, ни требования. Простое напоминание, что он здесь, рядом. Знаю. И ценю. Накрываю ладонью узкую кисть, ненавязчиво замершую на моем плече, поворачиваюсь, прижимаюсь — да плевать мне на зрителей — губами.       — Когда это все кончится, отведешь меня домой. А пока садись и смотри. Тебе понравится…       Теперь мне уже не терпится, азарт, смешанный со злостью, трезвит и опьяняет одновременно. Лицо Ленара неуловимо заостряется, на скулах перекатываются желваки. В глазах странная, едва уловимая беспомощность. Нет, он серьезно думал, что я отдам ему Мэла, лишь бы не позориться. Прелесть какая…       — Музыка, — напоминаю я.       На поверхность стола, прямо на рассыпанные карты, падает плоский прозрачный кристалл в пол-ладони размером, накрывая карту шута. Гротескно искаженное лицо просвечивает сквозь камень, и я невольно задерживаю на нем взгляд. Если это предзнаменование, то оно в точку. Очнувшись, медленно встаю с кресла, отодвигаю его. Три шага назад — прямо под освободившийся крюк. Кто-то торопливо — словно пожар на корабле — тушит свечи, оставляя пару высоких канделябров как раз по бокам от моей импровизированной сцены. Умницы. Так же медленно, задерживаясь на каждой пуговице, расстегиваю рубашку. Вытаскиваю ее из-за брючного ремня и оставляю распахнутой. Темно-синий атлас ложится идеальными складками, кожа кажется еще белее. Все, как учили. Провожу языком по нижней губе, слегка склоняю голову набок, оглядывая зал. Полумрак затушевывает темную парадную одежду, оставляя светлые пятна лиц, блеск глаз.       Лица, лица, лица… Испуганные, нетерпеливые, азартные, вожделеющие, злорадные, смущенные… Человек двадцать здесь осталось. Вокруг Ленара пустота в несколько шагов. Ох, и аукнется ему этот танец неприятностями… Пустяк, а приятно. Мэл непринужденно развалился в моем бывшем кресле, скрестив вытянутые ноги. Улыбаюсь глазами, с подчеркнутой ленцой потянувшись, выскальзываю из рубашки.       Шелестящий комок атласа летит с вытянутой вперед руки на пол, я наклоняюсь, снимаю сандалии, оставшись в одних штанах и босиком. Потом все так же лениво поднимаю руки к затылку и щелкаю заколкой. В прошлый раз, когда я танцевал карнелен, волосы были куда длиннее, сейчас они едва до плеч, но рассыпаются как надо. Улыбаюсь. Это не отработанная улыбка танцора из Радужного Дворца, хоть и она тоже хороша. Сейчас я улыбаюсь изнутри, всем существом, как Мэл в спальне. Для него? Для зрителей? Для Ленара? Кто-то отводит взгляд. Кто-то облизывает губы. Кто-то — уже — начинает чаще дышать. Пряжка ремня расходится под пальцами, толстая кожа жестковата. Бедные мои запястья… Поднявшись на цыпочки, я захлестываю ремень на крюке, сжимаю концы в кулаках и наматываю на запястья, привязывая себя к крюку. Вроде должен выдержать. Еще виток, повыше, и стою на носках, напряженный, как струна, выгибаясь навстречу жадным взглядам всем телом… Ты этого хотел? Так получай. Куда больше, чем рассчитывал.       — Музыку!       Кто-то поспешно сует кристалл в гнездо проигрывателя. Тишина. Абсолютная, давящая, до удушья и рези в горле. А потом тихонько стукает барабан. Мэл. Просто Мэл. Хранитель Ложа его императорского высочества, четвертой драгоценности короны, Тарвейда ар-Каэльгарда.       В первый раз барабан стукнул еле слышно. Потом чуть громче, словно привыкая, пробуя тишину на вкус. И тут же тихонечко заныла флейта, жалобно, тонко… Музыка не в моем вкусе. Но зрелище искупает. Когда я увидел Веда первый раз, он тоже танцевал. Тарвейд, Вед, Вейде… Уменьшительными именами здесь почти не пользуются. Только очень близкие, только один-на-один. Пришлось запомнить, иначе, как объяснил мой принц, можно и вызов на дуэль схлопотать. Да и наедине он еще долго вздрагивал, словно я говорю что-то совсем непотребное. Забавный… Эмоции через край, как бы он ни пытался прикрыть их этикетом. Но с тем первым разом не сравнить.       Полуголый мальчишка в грязной таверне, отплясывающий на столе такое, что краснели даже прожженные шлюхи. И стая вокруг, рычащая, свистящая, хлопающая в ладони, ожидая, когда же он свалится. А в глазах — боль! Так же через край, как и все у него. Боль, тоска, смерть… Такие, как я, это чувствуют издалека. Это как запах крови для хищника. Так что я просто прошел через толпу, как нож сквозь масло, сдернул его со стола и увел с собой. Полуголого, босого… Кто-то что-то кричал, но за нами никто не увязался. Иногда люди бывают на диво здравомыслящими. Особенно, если думают не головой, а тем, что умнее — внутренним чутьем, знающим, кто хищник, а кто добыча.       В темном вонючем переулке я прижал его к стене и поцеловал на пробу. Долго, жестоко, до крови прикусив губы. А он, переведя дух, прижался ко мне всем телом и спросил: «Ты меня убьешь?» И в этих словах было столько надежды, что я всмотрелся в него гораздо внимательней, прежде чем ответить: «Непременно». Он очень хотел умереть. А я был уверен, что убью.       Барабан стучит уже в ритме сердца. Громко, но глухо, не затеняя всхлипывающую флейту. И только теперь, замерший под крюком, он шевелится, не сходя с места. Просто по телу проходит, от привязанных запястий до ступней, длинная тягучая волна. Такое я видел у девушек, танцующих на Востоке. На мужском теле смотрится ничуть не хуже. Так смотрится, что слюна пересыхает — не сглотнуть. Раз, другой, третий… В такт ударам он словно плывет в воздухе, по-прежнему не отрывая ступней, качаясь на волнах, пропуская их через себя. А потом щелкает кнут. Громко, вспарывая загустевший воздух резким звуком. И Тарвейд выгибается, словно его и в самом деле полоснули по спине. Иллюзия… Музыкальное сопровождение, чтоб его! И снова волны по телу…       Я ставлю бокал, который чуть не раздавил, прямо на пол, с трудом разжимая пальцы. Вокруг цветастыми, ароматными, звучащими на все лады вихрями клубятся эмоции. Еще щелчок. На этот раз — по бедру. Я как будто вижу кнут, летящий к телу, и алый укус на коже. Но нет. Это просто движение. Ритм становится медленнее. Удобнее перехватив ремни, Тарвейд облизывает губы, чуть шире ставит носки, разворачивает плечи. Обводит темный зал шальными, пьяными не от вина глазами, скользя по лицам. Вдыхает полной грудью запах желания, которым уже наполнена комната. И улыбается. Так мог бы улыбнуться зверь внутри меня. Тем, кто в зале, повезло. Когда так улыбаюсь я, об этом уже никто не рассказывает.       А потом взвизгивает флейта, и барабан срывается в тяжелый густой рокот. Свистит и щелкает кнут. Плечи. Бедра. Грудь. Ягодицы. Удары, которых нет, летят слева, справа, сзади и спереди. Гибкое тело уклоняется, то резко дергаясь, то плавно уходя. Но какой-то щелчок достигает цели, и тело на мгновение повисает на вытянутых руках, бесстыдно разведя колени… То ли стон, то ли вздох прокатывается по залу. Кто-то почти бежит к выходу. Его даже не замечают, заставляя протискиваться сквозь толпу. А я нахожу взглядом наместника, Ленара. Золотые волосы, намокнув, прилипли ко лбу. Лицо искажено. Больно? Втягиваю воздух. О да, еще как. Сильный. Такого можно пить несколько ночей, возвращаясь, играя как кошка с мышкой, выматывая, вылизывая жизнь по капельке… Даже сейчас, когда льющиеся потоки чувств давно меня насытили, не отказался бы. Но это не моя добыча. У меня другие планы на эту ночь…       Ритм барабана снова стихает, давая передышку. Тарвейд легко встает, отбрасывая волосы на спину. Черные пряди впереди приклеились к лицу так же, как у большинства в зале, хоть здесь и не жарко. Он убирает их, потеревшись щекой о предплечье, откидывает голову назад. И снова отдается нарастающему ритму, как нетерпеливому любовнику, подчиняясь, открываясь полностью, выворачиваясь наружу до боли в стянутых запястьях. Облегающие штаны из тонкой замши не скрывают возбуждения, лишь лицемерно прикрывая его. А флейта стонет и подвывает, тянет невыносимо болезненную ноту, заставляя задыхаться. Удар! И еще! И еще! И плевать, что кнута на самом деле нет. Он рвет воздух, обжигает тело, выбивая из него дыхание. Уворачиваться от быстрых резких ударов все труднее, и все чаще тело пропускает, нарываясь на встречный тугой свист, выгибаясь под ним, дрожа крупной тягучей дрожью. Я вижу, как закушена потемневшая на белом лице нижняя губа. Как течет мелкими каплями пот по спине, груди, бокам. Как натянута кожа на горле… В зале кто-то вскрикивает в унисон очередному щелчку кнута. Потом еще. И еще. С энергией творится что-то невообразимое. Она застилает реальность слоями, как на храмовом празднике или долгой публичной казни. Я закрываю все каналы, чтобы не опьянеть, не потерять контроль, и зверь внутри громко и довольно урчит от сытости…       Удар! Если свести руки вместе, длина ремней чуть увеличивается, и тогда он бросает тело в стороны так, что лишь привязь удерживает от падения. А в следующий момент почти повисает на запястьях, подаваясь бедрами вперед, вкручиваясь в пространство знакомыми движениями… Разводит колени, крупно вздрагивая, задыхается и всхлипывает. Флейта воет громко и пронзительно. Барабан сходит с ума, и сердце, давно подчинившееся его ритму, стучит отчаянно, громко, вырываясь из груди. Ладно я! Но как люди это терпят? С трудом отрываю взгляд, осматриваясь по сторонам. Искаженные, застывшие лица, замершие взгляды скрестились в одной точке. Он — в фокусе. Принимает, усиливает и возвращает им снова. Удар! И еще! Свист безумного кнута распарывает реальность, и то, что его нет, уже давно ничего не значит. У каждого в зале рукоять этого кнута в потной ладони.       А потом игра меняется. Вместо того чтобы уворачиваться, он вдруг подается навстречу, подчиняясь, принимая боль и взлетая над ней. И тогда боль оборачивается наслаждением. Раз за разом он швыряет себя не от тягучего свиста, а к нему. Ловит его блестящей от пота кожей, сияющим изнутри лицом, душой. Принимая эту игру, кнут свистит то реже, то чаще, то ли уязвляя, то ли лаская кожу, на которой — все так же! — ни следа. Барабан ведет все быстрее, флейта срывается в сумасшедшие судорожные всхлипывания. И на высшей точке, на излете, в слиянии с безумным крещендо, он выгибается, отрываясь от пола так, что еще миг — и то ли ремень порвется, то ли не выдержат запястья! И повисает всем телом на ремнях, содрогаясь на перекрестье взглядов от мучительно-сладких судорог… Кто-то рядом всхлипывает в ответ. Кто-то дышит тяжело и громко. Еще кто-то коротко стонет. А это, кстати, Ленар.       Я несколько секунд борюсь с желанием допить оставленное вино. А потом аккуратно отбить закругленный край бокала, подойти к многоуважаемому наместнику и вовлечь его в беседу о нравственности, ревности и чувстве чести. Совместив этот разговор с росписью по смугло-золотистой коже. Но это не моя ночь. Я сам так решил. И потому я просто встаю и скольжу вперед так быстро, как могу. Быстро выпутываю безвольно разжавшиеся ладони, набрасываю на мокрые плечи рубашку, всей своей сутью воспринимая, как мучительна для него сейчас обнаженность. Поддерживаю, прижимая к себе, пряча его лицо на плече.       — Идти сможешь, сердце мое?       — Д-да… — шепчет он спустя несколько секунд, пошатываясь, но все же стоя на ногах. — Уведи меня.       — Как скажешь. Давай помогу обуться.       Опускаюсь перед ним на колени и быстро натягиваю сандалии, застегивая ремешки, пока он опирается на мои плечи. Встаю как раз вовремя, чтобы оказаться между ним и Ленаром. От того бьет столь тугая струя ненависти, что хочется облизнуться. А потом шагнуть к нему и выпить ее до дна. Обернувшись, я молча улыбаюсь наместнику. Совсем не так, как тогда, сразу после партии. И он замирает, едва не отшатнувшись.       — Тарвейд…       — Что вам еще, Ленар? — устало, но на диво спокойно отзывается мой принц. — Я рассчитался?       — Да… Тарвейд… Ваше высочество, — поправляется он, наконец обратив внимание на зрителей. Почти всем хватило ума исчезнуть тихо и незаметно, когда все закончилось, но несколько человек все еще толкутся поблизости.       — Я…       — Вы получили то, что пожелали, — прерывает его Тари, плюнув на этикет. — Теперь я иду к себе. Доброй ночи, сир Ленар. Благодарю за интересный вечер. Ваше умение устраивать приемы, как всегда, выше всяких похвал. До завтра.       Золото светлеет прямо на глазах. Ленар из тех, кто от чувств бледнеет. Темно-янтарные глаза мечут искры, но он молчит. И правильно делает. Мое терпение тоже не бесконечно. Я ведь могу и поменять планы, особенно, если у него не хватит чутья последовать им. До чего же трудно удержаться и не выпить его сейчас. Разъяренного, обескураженного, растерявшего все самообладание…       — Идем, Мэл. Доброй ночи, господа.       Этикет все-таки робко выползает оттуда, где прятался все это время. Нам желают доброй ночи. Нас провожают до дверей. А потом — хвала богам — оставляют в покое, удостоверившись, что их высочество со спутником вполне способны пройти шагов триста до гостевого домика. Эти триста с чем-то шагов Тарвейд идет молча, лишь слегка опираясь на мою руку. И только на пороге изящного одноэтажного строения из резного белого камня едва не падает. Подхватив, дотаскиваю его до кровати, кутаю в шелковое покрывало. Обнимаю, прижав к себе, и молча сижу рядом, пока дрожь не проходит.       — Все, — тихо говорит он через несколько минут.       От хмеля не осталось и следа, но возбуждение никуда не делось. Оно гуляет в крови, которая — мне-то слышно — упругими толчками бьется в стенках вен и артерий. Блестит лихорадкой в глазах. Тянет мышцы. Горит под кожей — только прикоснись!       — Уверен? — уточняю я. — Тогда пойду, прогуляюсь. Веселые у вас тут вечеринки. Не скучай, солнце мое…       Быстро выхожу, «не замечая» попыток что-то сказать, прикоснуться, удержать. Да, ночь еще не кончилась. И мне это известно лучше, чем кому другому. Ленар ар-Дайверен, наместник колонии Дилья под протекторатом Тарвейда ар-Каэльгарда, его императорского высочества, четвертой драгоценности короны.       Тварь в человеческом обличье выскользнула из двери всего через пару минут после того, как я подошел. Постояла несколько мгновений на пороге, подняв лицо к огромной луне, спрыгнула с высоких ступенек и скрылась в темноте сада. Наглый ублюдок! Что бы я сделал, если бы он не ушел? Не убивать же. А хочется. С первого взгляда — хочется. Демоны с ним… За спиной стремительно разбегающиеся с приема гости: шепот, пересуды, осуждающие и испуганные взгляды. Что ж, их никто не заставлял оставаться в зале. Те, кто вовремя ушел, совершенно ничем не рискуют: Империя справедлива! И предусмотрительна так, что хочется выть от омерзения.       Дверь не заперта. Я закрываю ее за собой, активируя замок личным ключ-кодом, прохожу в спальню. По этикету Тарвейду полагалось бы жить в моем дворце, только он всегда плевал на этикет. Вот и хорошо. Здесь нам точно не помешают. В спальне полумрак и резкий запах вина, свечи в канделябре бросают резкие тени на кровать, оставляя стены и углы в темноте.       — Мэл… Ах, это ты… — тянет он, не шевелясь, только открывая глаза. — Шли бы вы, наместник ар-Дайверен… По известному нам обоим адресу.       — Надо поговорить.       Я и сам не знаю, зачем пришел. Попросить прощения? Рассказать все, объяснить? Кого ты обманываешь, Ленар? В висках стучит так, что голова кружится, в паху горит, и все приемы самоконтроля вот-вот пойдут к демонам.       — Тебе надо, ты и разговаривай. Сегодня любой в колонии будет счастлив поболтать. А у меня настроения нет, знаешь ли, — тянет он, закидывая руки за голову и внимательно разглядывая барельеф на потолке. Покрывало, прикрывающее бедра, скомкано, но даже так видно, что настроение у его высочества и впрямь не для разговоров. — Ты там Мэла не видел?       — Тарвейд, — тихо повторяю я, сдерживаясь из последних сил. — Перестань. Мне действительно жаль…       — Пошел в Бездну со своими сожалениями, — ровно отзывается он, не отрывая взгляда от потолка. — Мне что, охрану вызывать? Вот смеху будет…       Наконец-то он переводит взгляд на меня. Садится на постели, сдергивая мешающее покрывало, облизывает припухшие губы. Проклятье, раньше я по одному взгляду читал его, как книгу. А сейчас ни в бездонно-черных глазах, ни на лице — ни-че-го.       — О, я понял, — произносит он размеренно-безмятежно. — Ты пришел сказать, что сожалеешь, да? Что раскаялся, осознал, проникся…       Не переставая говорить, он слетает с кровати и оказывается совсем рядом — только руку протяни.       — И я тебя прощу, разумеется. Как же иначе? Мы вернемся в метрополию и будем счастливы. На радостях, что я бросил Мэла, отец простит тебе что угодно и даст должность в Малом Совете. Долги спишутся, скандалы забудутся, днем ты будешь делать карьеру на работе, а ночью — в моей постели…       Удар обрывает его на полуслове. Вскользь, по скуле, и даже не в полную силу — но на несколько мгновений он плывет, больше от неожиданности. Я швыряю его на постель и оглядываюсь вокруг. Ага, платки какие-то, полотенце… И какие у этой кровати столбики удобные — будто нарочно делали!       — Ах ты, сволочь!       — Раньше тебе нравилось, — улыбаюсь я непослушными от злости и желания губами.       — Раньше ты спрашивал разрешения, — огрызается он, отчаянно дергая связанными запястьями. — Отпусти. Ленар, я не шучу!       — Я тоже. Какие уж тут шутки, ваше высокородное высочество, — мурлычу я, наклоняясь над ним и расстегивая рубашку до конца. — Шутки кончились… Лучше вспоминай, как получать от этого удовольствие.       — Ты!       — Будешь кричать — заткну рот, — предупреждаю его, стаскивая проклятые узкие штаны с бешено извивающегося тела. Накрываю ладонью возбужденную плоть, ласково пробегаю пальцами. — Помнится, тебе и это нравилось…       — Так ты вечер воспоминаний устраивать пришел? — язвит он. — В этом захолустье даже наместнику никто не дает?       Вместо ответа я наваливаюсь на него всем телом, не позволяя двинуться, и впиваюсь в губы: жадно, грубо, жестоко. Каторга, изгнание — плевать. Да пусть хоть казнят. Только ты ведь никому не скажешь, правда? Разве что сам убьешь — и это будет правильно. Так же правильно, как то, что происходит сейчас.       — Смазка где? — отрываюсь на мгновение от еще больше распухшего рта.       — Да пошел ты!       Где-то она должна быть. У них же медовый месяц, мать твою… Принц империи и жизнесосущая тварь. И ведь прав! Даже насчет Малого Совета — прав. Только вот стоило мне увидеть их — вместе — как все планы полетели к демонам. О, вот! Под подушкой…       — Колени раздвинь.       — Сука! Убью!       — Не хочешь — не надо, — соглашаюсь я, стаскивая рубашку и расстегивая пояс. — Я сам. А ты можешь закрыть глаза и представить, что это твой красавчик-нечисть. Или он только снизу?       — Не получится представить, — выплевывает он мне в лицо. — Тебе до Мэла…       В блестящих расширенных зрачках я вижу свое отражение: гротескное, искаженное. Только бы не ударить. Не связанного. Не сейчас. Если сорвусь — искалечу ведь. Или ты на это и рассчитывал? Багровый туман медленно отступает, оставляя жар и сладкую боль.       — Как скажешь, — хриплю я, сгибая ему ноги в коленях. — Сладкий мой… Как… скажешь…       Узко, горячо, влажно. Он ахает, пытаясь отодвинуться от моих пальцев, невольно всхлипывает. Глупый, для тебя же стараюсь. Да расслабься уже… Мучительно долгую минуту я глажу, растягиваю, ласкаю знакомую до мельчайшей складочки плоть, проникая все глубже. И целую, целую его, как последний раз в жизни. Может, и правда последний… Второй раз он ахает, когда вхожу — медленно, неторопливо, едва сдерживаясь. И все на свете пропадает, кроме бьющегося подо мной тела, раскаленных губ, текущих по лицу слез… Я едва не пропускаю момент, когда он начинает отвечать. Всхлипывая, подается навстречу, выгибается и раздвигает колени. Да, маленький, вот так! Пра-а-авильно! Единый ритм накрывает нас, соединяет стучанием крови в висках, вдавливает друг в друга… А потом мир распадается на части и собирается вновь — идеально-правильный, невыносимо-сладкий и безмятежно-спокойный. И я наконец понимаю, что натворил.