Вечер в дружеском кругу

Тарвейд ар-Каэльгард, его императорское высочество и так далее…       Сволочь. Скотина… Убью… Впрочем, кому я вру? Убивать Ленара мне совсем не хочется, по крайней мере, сейчас. Повернув голову, я натыкаюсь на совершенно потерянный взгляд и демонстративно отворачиваюсь. Твою Бездну, как же запястья саднят. И кровоточат, похоже. Если бы не они, все было бы… Замечательно? Сладкие волны до сих пор прокатываются по телу, медленно затухая, каждая клеточка поет в унисон. Мэл, зараза, бросил меня на взводе… Сейчас бы вытянуться, лечь поудобнее. Перекатиться на бок, прижаться к этой сволочи, как раньше, привычно уткнуться в плечо. И чтобы кончиками пальцев — по позвоночнику. Проклятье. Тело помнит все, безупречно подсказывая, как — нужно. Нет уж, пусть лучше запястья болят.       — Вед, — тихо шепчет Ленар. — Вейде…       А вот не отвечу. Во-первых, языком шевелить лень, а во-вторых… Не думал, что он так сорвется. Расчетливый, на тридцать три хода вперед все продумывающий Ленар… Сорвётся, подставится по полной… Надеялся, но не верил! Приятно-то как!       — Вед, — повторяет он звонким от отчаянья голосом.       Потом, сообразив, торопливо отвязывает мне руки и охает, увидев, во что они превратились. Правильно, я еще в карнелене их не пожалел, да и потом выдирался на совесть. А кожа у меня нежная до неприличия. Когда связывал — под манжетами не видно было.       — Где у тебя аптечка?       Сев, отвязываю платки с щиколоток, окончательно стаскиваю штаны с бельем, зашвырнув их в угол, и опять падаю на постель, глядя в потолок. Я уже этот дурацкий барельеф, изображающий взятие какого-то города, по памяти могу нарисовать.       — Не скажешь, где аптечка, позову целителя.       — Насилие — двадцать лет каторги, — разлепляю я губы. — А над членом императорской семьи — даже не знаю. Прецедентов не было.       — Плевать, — отзывается он, снова беря мои распухшие окровавленные запястья в ладони. — Я как-то и не думал, что обойдется. Ну, так что?       А ведь и правда, не думал. И пойдет за целителем, зная, что мои вылеченные на полчаса раньше ссадины будут стоить ему смертного приговора? Ох, Ленар… То ли ты изменился, то ли я чего-то не разглядел в тебе тогда. То ли ты опять со мной играешь, что вернее.       — Шкатулка в ванной, — ровно отзываюсь я.       От липкого зеленого желе боль моментально уходит, сменяясь приятным освежающим покалываньем. Заодно Ленар проходит зельем по царапине на ноющей скуле и пытается тронуть мазью губы.       — Не смей, — шиплю, отдергивая голову. Всю расслабленность как волной смывает при одном воспоминании. Ясно, почему он меня поимел. Я сам нарвался, чего скрывать. Но целовать при этом?! — Все, успокоил совесть? Теперь пошел вон! Дальше я сам. И можешь не переживать насчет последствий: спишем на то, что я тебя спровоцировал. Еще и удовольствие получил. Как ты и хотел.       — Вед…       Ну чего тебе еще? Ведь понимаешь, что ничего я тебе не сделаю. Тогда не сделал! А ведь с ума по тебе сходил. Добивался, стелился, едва в ногах не валялся. Тебе нужна была карьера, службе безопасности — рычаг управления взбалмошным юнцом, оппозиции — фигура для игры. Да вы все играли — и только я ходил пьяный от счастья и ел у тебя из рук любую ложь. Узнав — не убил. Разве что сам немного умер… И сейчас прощу.       — Уйди, Ленар. Ты можешь просто уйти?!       Голос срывается. Меня начинает трясти. От злости на него и на себя, от унижения и стыда за непрошеное наслаждение — да от всего, что мы устроили этой ночью. Вместо ответа меня сгребают в охапку, закутывают в покрывало — сговорились они, что ли? — прижимают к широченной уютной груди. И шепчут, шепчут сквозь странные всхлипы. Не знай я Ленара, принял бы эти всхлипы… А знаю ли я его?       — Вед, мальчик мой. Прости… Сладкий мой, ненаглядный… Я скотина, знаю. Очень больно? Я не хотел — так. Клянусь, не хотел. Вейде… Ты же не знаешь… Ты ничего не знаешь… Я хотел тебе рассказать, правда…       — Что тебе обещали, Лен? — тихо спрашиваю я.       Он замолкает. Потом отвечает, так же тихо, словно кто-то может нас услышать.       — Как ты и сказал. Место в Малом Совете. И все остальное по списку. Даже подробные инструкции дали. С учетом твоего психотипа и всего… остального.       — Куда целовать, как иметь и что при этом говорить? — лениво любопытствую я. Лежать у Ленара в объятиях приятно. Тепло и странно надежно. — А черный карнелен эти инструкции тоже включали?       — Нет.       — Это ты зря… Наши аналитики плохого не посоветуют. Они же меня наизусть знают. Я бы наверняка повелся. Дурак ты, Лен.       — Вот с этим не поспоришь, — невесело усмехается Ленар.       Его дыхание греет мне макушку, а пальцы тихонько гладят спину — в точности, как я хотел, только этого уже… маловато, что ли? Ох… Не хочу. Нет, нам с ним всегда было мало одного раза, но… Не хочу! Он меня предал. Дважды предал, согласившись на эту мерзость второй раз. И хочу я не его, а просто плоть, растревоженная, требует свое.       — Вейде… Хочешь, уеду с тобой в метрополию? Брошу службу, вернусь в семейное дело…       У меня даже дыхание перехватывает. Кто из нас сошел с ума? Поднимаю голову и заглядываю в совершенно непроницаемые глаза. Смотрю, как шевелятся его губы:       — Мне плевать, с кем ты спишь. Я даже с этим… твоим постараюсь смириться. Нет, погоди! Ладно, он тебе дорог. А у меня нет права… У меня ни на что нет права. Я просто хочу, чтобы ты был рядом. Хотя бы иногда. Чтобы ты был, понимаешь?       — Лен, тебя же по стенке размажут. Ты соображаешь, что говоришь? После всего сегодняшнего да такой выкрутас.       Он пожимает плечами.       — Ну, размажут, так размажут. Хотя вряд ли. В долгосрочной перспективе рядом с тобой я им выгоден.       — Это если я тебя не убью, — сообщаю задумчиво.       — Само собой, — соглашается Ленар. — А ты собираешься?       — Не знаю. Ночь еще не кончилась. Смотря как будешь вину заглаживать.       Он бережно выпутывает из покрывала мои руки, разглядывает. Медицина империи сбоев не знает: все уже затянулось, и высохшая пленочка мази отшелушивается, оставляя гладкую розовую кожу. Скула поднывает да губы горят. А так — легко отделался. Наклонившись, Ленар осторожно касается заживших ссадин губами.       — Хочешь — убивай, — тихо соглашается он. — Что хочешь делай. Ты мне больше никогда не поверишь, да?       — Я больше никому не поверю, — поправляю его я. — И никогда, ты прав.       Его плечи вздрагивают. Еще несколько мгновений он греет мне запястья дыханием, потом поднимает голову.       — Давай все-таки губы смажу. Больно же. Или сам...       — Да ерунда, — улыбаюсь я. — Не бери в голову. Подумаешь…       Он хорошо меня знает. И этот тон — тоже. Настораживается, плечи мгновенно каменеют. А ты думал, я сейчас растаю, растекусь лужицей, все прощу, забуду? Кинусь в твои объятия, разрыдавшись от умиления, и позову в метрополию?       — Мне жаль, — говорит он еле слышно.       — Мне тоже. Но дело прошлое. В конце концов, оказалось даже полезно. Стоит сказать спасибо за науку.       Сползаю чуть ниже и откидываюсь на его руку. Растрепанные волосы Ленара касаются моего лица. Дома он их носил длиннее, но и сейчас расплавленное золото стекает почти до нижнего края лопаток. Спереди, конечно, короче. Поймав прядь, я наматываю ее на пальцы, пока не заставляю Ленара пригнуться к самому моему лицу.       Как же тебе объяснить? Как рассказать, что ты сделал со мной, наивным, первый раз влюбленным мальчишкой? Это ведь потом было много чего и уже совсем по другому поводу, а первый раз я сбежал из пределов империи, задыхаясь от боли и ненависти, из-за тебя. Сбежал, чтобы не сделать чего-нибудь совершенно непоправимого, туда, где меня никто не знает, где никто и слышать не мог ни про какую империю и всем было решительно наплевать, кто я такой и откуда.       — А губы все равно сейчас опять распухнут, — объясняю ему серьезно. — Ты же знаешь…       Целую его легко и спокойно, давая возможность отстраниться, если захочет. Заглядываю в непонимающие глаза, улыбаюсь.       — Вейде, — шепчет он растерянно. — Ты…       — М?       — Уверен?       — Лен, если ты сейчас заставишь меня просить, то я попрошу, конечно… А потом вызову тебя на дуэль при полусотне свидетелей.       И на этой дуэли мне, наверное, придется очень неудачно споткнуться. Так, чтобы никакой целитель не успел вытащить. Потому что убить тебя я не смогу, да и просто это слишком — убить. Но и дальше так совершенно невозможно.       — Вейде…       Когда он начинает покрывать быстрыми дрожащими поцелуями мое лицо, я закрываю глаза. Ленар ар-Дайверен, наместник колонии Дилья и так далее…       Сегодня ночью все не так. Но это уже слишком. Я ждал проклятий, истерики, попытки набить мне морду. Да я бы и сопротивляться не стал — заслужил, еще как. Я даже к официальному обвинению был готов, хоть и не верил, что Тарвейд на это пойдет. И все мои извинения — я же видел — уходили, как вода в песок. Он мне не верил, ни единому слову! Это было понятно, закономерно и так безнадежно, что слова стыли на языке.       Все начиналось как игра. Какой-то фехтовальный турнир, кубок победителя. И улыбка богини удачи, сверкнувшая из восторженных глаз красивого мальчишки. Я только тогда вспомнил, что приз турнира принадлежит императорскому дому и вручать его должен кто-то из принцев. Думал, это будет Джейвик или Дином, а младший вроде бы еще не закончил Академию. Или закончил? Вы не откажетесь меня потренировать, сир Ленар? Разумеется. Кто же откажет его высочеству? Тренировки, встречи, после академии юному принцу так сложно освоиться в свете: не согласитесь ли помочь ему, сир Ленар? Все было ясно, легко и весело. Знакомая игра на знакомом поле.       И по насквозь знакомым правилам чувства были почти ни при чем. Ну, разве для того, чтобы добавить остроты и повысить ставки. Мальчишка оказался милым и пугающе искренним, совсем не в традициях высшего света. И я расслабился. Слил партию. Тарвейд сбежал из империи, потом вернулся, меня уже загнали в Дилью… И осталось только сожаление об упущенных возможностях. Да еще сладкие воспоминания о том, что почти успело стать настоящим.       А сегодня все было неправильным. Я должен был играть по партитуре, тщательно расписанной психологами службы безопасности. Но вот стоило увидеть эту шальную улыбку — другому, не мне! И влюбленный взгляд. И чужую руку, лениво, уверенно обнимающую плечи Тарвейда. Моего Тарвейда! Мне признававшегося в демоны знают каких глупостях, у меня собиравшего поцелуями капельки пота…       Я действительно думал, что он отдаст мне эту тварь. Тому ведь ничего не стоит, даже приятно. А я помню, какой скандал был, когда пронесся слух — только слух — что один из принцев империи танцует черный карнелен. Не для кого-то, просто на тренировках. Танец наложников и шлюх. И мне он, выполнявший любую мою прихоть, его так ни разу и не показал. Но когда это успело стать таким болезненным, таким пугающе-глубоким, таким… настоящим? Когда я успел сойти с ума?       У тебя мокрые, слипшиеся от слез ресницы. Длинные, еще длиннее, чем я помню. Я дразнил тебя, утверждая, что они слишком пушистые, и просил адрес мастера красоты. Не хочешь меня видеть? Понимаю… Ничего, я умею просить прощения. Просто раньше не приходилось. Сухая бархатистость губ, еле заметный след от моего удара… Я обцеловываю каждую линию и черточку, словно стирая следы от своей грубости. Так ведь не больно? Шея, плечи… Одежда давно полетела к демонам, и это к лучшему. Кожа солоноватая. Я успел забыть, как одуряюще ты пахнешь, когда пахнешь только собой и желанием. По очереди обвожу языком соски. Помню, что ареолы совсем не чувствительны, на них и время тратить не стоит — зато сам сосок… Нет, сейчас прикусывать не буду. А вот чу-у-уть позже… Наконец, дыхание учащается. И сразу же я возвращаюсь вверх, к лицу, продолжая по пути вычерчивать языком всю рунную азбуку на твоей коже. Плечи, шея, губы… Убедившись, что продолжения не предвидится, ты все-таки открываешь глаза. Молчишь. Легонько провожу пальцем по контуру губ, очерчиваю скулу.       — Точно не больно?       Молча покачивает головой, подается мне навстречу, выпутываясь из покрывала, кладет руки мне на плечи. Волосы падают ему на лицо, челка рассыпалась, скрывая глаза, но я и так знаю, что они закрыты. С кем ты сейчас, хороший мой? Со мной или все-таки с ним? Легонько нажав, я укладываю его на спину, раздвигаю колени. Один из злополучных платков сходит за салфетку. Накрываю плоть ртом и чувствую, как он протестующе дергается.       — Лен… Не надо…       Ну вот зачем меня отвлекать? А ты думал, что я позволю себя использовать, как игрушку из Радужного дворца? Нет, сладкий мой, играть мы будем по моим правилам.       — Не надо, — повторяет он, вцепившись мне в плечи.       Приходится прерваться.       — Ваше высочество, вам никогда не говорили, что вредно мешать тому, кто держит ваш член во рту? — интересуюсь чопорно и сдержанно. — А если я испугаюсь?       Неуверенный полувсхлип-полусмешок, пальцы разжимаются.       — Так-то лучше, — соглашаюсь я, вдумчиво проводя языком по уздечке. — Лежи спокойно, будь послушным мальчиком.       Вверх-вниз, мой язык рисует круги и спирали то на головке, то по всей длине, доставая до самых укромных уголков. Тихие беспомощные всхлипы заводят сильнее, чем… Чем что угодно! Обета целомудрия я не давал, и постель наместника редко пустует. Но никогда, ни с кем у меня не было такого пьянящего чувства обладания. Я вбираю его плоть целиком, стараясь не прикусить нежную кожицу, и выпускаю, чтоб вернуться к яичкам. Он вздрагивает всем телом, стонет, стараясь сдержаться, ерзает, сминая простыни. Сладкий мой… Хо-ро-ший…       — Ленар!       Вот, чуть не упустил момент! Он уже выгибается, тяжело дыша… Рано, сладкий, ра-но… Прижимаю здесь, поглаживаю там… Это на людях ты высокородный принц и четвертая драгоценность короны. А в постели решаю я. И никакой сверхъестественный хранитель ложа — демоны его забери! — не помешает мне об этом напомнить моему мальчику.       — Ленар, — скулит он, всхлипывая.       Продолжая поглаживать горячий шелковистый камень его члена, я поднимаюсь наверх, по-хозяйски целую покорно подставленные губы. Так-то лучше! Он нетерпеливо извивается, обнимая меня за плечи и гладя спину. Сам разводит колени.       — Так что ты там говорил насчет просьб и дуэлей? — мурлычу в горячее ухо.       — Н-не помню… Пожалуйста, Лен!       — М-м-м… Не слышу.       — Ох, ну хватит! Пожалуйста! Я прошу! Ле-е-ен…       Смазки там хватает и так, но я все-таки добавляю еще немного, больше для того, чтобы чуть расширить пальцами кольцо плоти. Говорят, любовь мужчины к мужчине — грех. Если боги создавали нас, не рассчитывая на это, зачем они поместили здесь точки, дарующие наслаждение? Да и плевал я на мораль, откровенно говоря. Просто отвлечься надо — не только мой мальчик на пике удовольствия…       — Сладкий… мой! — выдыхаю, входя в него.       Долго мы оба не продержимся, это понятно. Но я все-таки тяну, как могу, двигаясь мучительно медленно, и при каждом толчке он еще сильнее впивается мне в плечи. Время останавливается. Предложи мне сейчас боги престол Императора — я бы и не посмотрел в их сторону. Есть только он. Рваное резкое дыхание, сводящий с ума запах, капли слез на щеках, откинутая назад голова и плоть, трущаяся о мой живот… И короткий гортанный вскрик, как от смертельного удара. Влага на моем животе, напрягающееся струной тело… Мне хватает одного толчка, чтобы догнать его. И рассыпающийся на части мир соединяет нас вместе — два осколка, спаянных воедино.       Потом мы лежим рядом, обнаженные, как в день творения, не только телами, но и душами.       — Знаешь, — шепчу я то ли ему, то ли в пустоту. — В одном я все-таки не врал. Никогда не врал, клянусь. В постели мне всегда было все равно, чей ты сын.       — Спасибо, — помолчав, отвечает он.       Спустя вечность я встаю и одеваюсь, застегивая пуговицы непослушными пальцами. Приглаживаю волосы, перевязываю их очередным мятым платком с его запахом. Он лежит на боку, не сводя с меня взгляда. Одевшись, присаживаюсь на край кровати, легонько глажу мокрые волосы своего принца.       — А ты изменился. Повзрослел. Если бы я встретил тебя сейчас, сошел бы с ума на всю жизнь. Не говори ничего. Я жалею, что причинил тебе боль. Но я никогда не пожалею ни о чем другом, что между нами было.       — Лен…       — Я же сказал, помолчи. И уезжай завтра, хорошо? Кому они нужны, эти гребаные шахты? Все равно они в порядке. Я паршивый возлюбленный, а вот наместник неплохой.       — Я знаю, — отзывается он. — Я же их осмотрел. И бумаги проверил.       Сын своего отца, ничего не скажешь. И это радует. Интересно, можно ли меня загнать дальше Дильи? И когда наступит момент, ради которого все затевалось? И решит ли тогда четвертая драгоценность короны, что я ему все еще нужен? И соглашусь ли я на это? Вопросы, вопросы, вопросы… Интересно-то как!       Улыбаясь, я наклоняюсь и легонько целую его в губы.       — Говорят, — сообщаю небрежно, — боги даруют каждому три шанса. Будем считать, что еще одна попытка за мной. Извини, что не приду провожать.       Не дожидаясь ответа, выхожу, почти бегом. Меня колотит. Изнутри поднимается что-то отвратительное, незнакомое: то ли невыносимая горечь, то ли беспомощность пополам с виной, то ли ярость… Я не хочу, чтобы он уезжал! Не хочу, чтоб он смотрел на эту проклятую нечисть, как должен смотреть на меня, чтоб улыбался — так улыбался! — кому-то еще. Меня разрывает на части при одной мысли, что завтра кто-то другой будет обнимать то, что мое! Мое! И плевать, сколько поколений его предков сидели на троне. Я все равно добьюсь своего… Просто придется подождать. Ждать я тоже умею. Мэл. Просто Мэл. Хранитель Ложа и всякое такое…       Наместник вылетает из гостевого домика так, словно за ним пчелиный рой гонится. Уходит по дороге, высоко вскинув голову, решительно размахивая руками. Ну да, как же иначе? Вот почему эти смертные всегда понимают слово «иметь» самым примитивным образом? Впрочем, пусть помечтает. К моменту их следующей встречи — если я правильно понял последние слова Ленара — я успею научить своего принца, что тело необязательно отдавать вместе с душой и сердцем. А то многовато стервятников крутится вокруг, как я посмотрю.       Этот еще из приличных. Не глуп, не претендует на все и сразу, да и в постели хорош. Тари может сколько угодно бунтовать и выставлять нашу связь напоказ всей этой его империи, но я-то понимаю: он ее плоть и кровь. А я… Понятно, кто я. Ленар ему подходит намного больше, нужно просто дотянуть мальчика до этого уровня игроков. А тогда можно будет и в сторонку отойти…       Тарвейд выходит минут через двадцать, когда я уже собираюсь идти внутрь. Садится рядом на скамейку, оплетенную чем-то цветущим и приятно пахнущим, обхватывает плечи ладонями. Я молчу. Звезды в этом мире изумительные. Луна куда-то делась — никогда не был силен в астрономии — и небо усыпано коллекцией драгоценных камней. Вот в камнях я как раз разбираюсь. Там — опал, дальше — рубиновая звездочка, а прямо над нашей скамейкой — россыпь колко сияющих изумрудов…       — И давно ты здесь сидишь?       — Здесь — недавно.       Проследив за моим взглядом, он видит еще одну легкую скамейку, как раз под окном спальни. Да туда можно было и царский паланкин поставить — они бы ничего не услышали. А стоять, как на часах, и ждать, пока они натешатся — ищите кого другого.       — Ясно, — констатирует он. — Все слышал?       Я не отвечаю на дурацкие вопросы. А все риторические вопросы по определению дурацкие. Слух у меня идеальный, и ему это прекрасно известно.       — Мэл…       Ох, мальчик, мальчик… Вас учат магии, этикету, бесчисленным способам убийства и такой куче ненужных вещей, что я не стал бы ими обременять даже свою бесконечно долгую жизнь. Но почему вас не учат тому, что действительно нужно? Например, пониманию желаний: своих и чужих. И осознанию того, что свои желания — важнее, а исполнять чужие нужно далеко не всегда. Вместо долгих философских тирад я придвигаюсь поближе, обнимаю его за плечи.       — Сердце мое, он никогда тебя не забудет. Это, знаешь ли, невозможно. В принципе. И естественно, вы еще встретитесь. Твой сир Ленар такой очаровательный самовлюбленный ублюдок, что судьба непременно еще столкнет его с тобой. Просто в целях воспитания. А ты что, сомневаешься?       — Не-а…       Он улыбается, легко и успокоенно, словно я и есть глас судьбы собственной персоной. В каком-то смысле так и есть, конечно… Смотря для кого. Но вот этот очаровательный мальчик, слепленный из непостижимого могущества, комплексов и обаяния, настолько полон энергии, что позволяет мне быть гласом судьбы куда реже, чем раньше. Вообще не быть им, пока я рядом с ним. А при моей лени это важный фактор. Да и забавно…       Он забрасывает ноги на скамейку, укладывается мне на колени и смотрит снизу вверх глазами обожравшегося сливок кота.       — Я его так ненавидел. С ума сходил, думая, как встретимся, что я ему скажу… А встретиться хотел! И всего остального — тоже хотел, еще как…       Пусть выговорится, ему нужно. Я легонько перебираю темные волосы, рассыпавшиеся по моим коленям, глажу плечи. Вот и хорошо. Теперь будет куда меньше истерик и выносящей мозг дряни, что здесь по недоразумению зовут вином. От него одуряюще пахнет: смесью удовлетворенного желания, любовного пота и прорвавшихся наружу чувств. Люди не слышат и половины этих запахов, бедные. А услышав, сходят с ума, не зная, как реагировать. Хотя вот Ленар все понял правильно, я лишь чуть-чуть раскачал его восприятие, набросив свою картину мира, когда проходил мимо. К утру выветрится.       — Мэл, — меняет он тон, — почему ты ушел? Нет, я понимаю, почему, но зачем это тебе?       Какое-то время я решаю, относится ли вопрос к разряду риторических. Потом осознаю, что думать мне лень и проще ответить.       — Нарывы надо вскрывать, сердце мое. А этот как раз созрел.       — Целитель, чтоб тебя, — фыркает он, млея под прикосновениями.       — Не всем же рождаться принцами, — поддразниваю его легонько. — Ты уверен, что хочешь завтра уехать?       Перед ответом он долго думает.       — Да. Нам здесь нечего делать. Отчет я могу написать и дома. А ты считаешь…       — Я ничего не считаю. Но развлечения, по-моему, закончились. Значит, пора убираться. Кстати, ты великолепно танцуешь. Даже меня всерьез пробрало.       — Спасибо, — блаженно улыбается он. — Я рад, что тебе понравилось.       Глупый. Да большая часть тех, кто был в зале, сейчас показывают чудеса темперамента в чьей-то постели, представляя в ней тебя. Если не все. Ну, разве у кого-то совсем большие проблемы…       — Надо будет повторить, — лениво сообщаю я. — Хочу быть единственным зрителем и оценить по достоинству.       Думаю, этот танец нам еще припомнят. Может, мальчику действительно следовало согласиться на замену? Только второй такой случай, чтобы… вскрыть нарыв, мог и не представиться. Да и приятно, признаться. Люблю рыцарские глупости в свою честь. Дыхание рядом становится все тише и мягче, рука соскальзывает со скамейки… Ну, наконец-то! Вот же бездна энергии. Я уж думал, придется успокаивать своими методами.       Осторожно сдвинувшись, подхватываю его на руки. Я ненамного сильнее обычного человека, но дотащить могу любое тело и практически куда угодно. Совершенно необходимое качество для моего образа жизни. Это тело тихонько посапывает у меня на руках, вырубившись намертво. Прихожая, спальня, постель… Запахи сносят голову, застилают рассудок. И это я еще сыт до неприличия. Ох, что они здесь творили. Опустив Тари на кресло, сдергиваю белье, застилаю свежим. Нужный шкаф мне еще в первый день горничная показала, очаровательно алея щечками и ушками от объяснений, зачем господину это знать. А что делать. Раз уж взялся быть официальным фаворитом и наложником… Хранителем ложа, вот!       Бережно переложенный на постель, он на мгновение приходит в себя. Мычит что-то нечленораздельно, прижимается, обвивая меня всем телом. Потом успокаивается. Что ж, приглашая нас на вечер в дружеском кругу, Ленар обещал, что будет нескучно. Выполнил обещание с лихвой, надо признать. Я задуваю последнюю еще не догоревшую свечу, устраиваюсь поудобнее и соскальзываю в томную дрему на границе сна и яви, как положено моей расе вместо сна. Так намного удобнее думать. А вам сладких снов, мой принц, способный уснуть рядом со смертью.