Вечер в дружеском кругу

Тарвейд. Просто Тарвейд       Вечером он появляется в моем кабинете бесшумно и незаметно, возникая из теней и сумерек. Присаживается на подлокотник, легонько проводит ладонью по моей макушке. Молча ждет, пока я поставлю точку и откинусь назад, прижавшись к нему плечом, запускает пальцы мне в волосы, перебирая пряди, лениво и равнодушно заглядывает в документы на столе. Я никогда не знаю, насколько притворно это равнодушие: он похож на кота, который ничем не интересуется, но всегда знает все, что происходит вокруг. От него тонко и нежно пахнет горьким миндалем, сейчас он любит именно этот запах. Пару недель назад был мускус, до этого вербена…       - Хватит работать, солнышко, - шепчет в самое ухо, обжигая дыханием. И, не дожидаясь ответа, обхватывает сзади руками, кладет голову мне на плечо. – Постель ждет.       - Минуту, ладно?       Я дописываю документ, пытаясь не обращать внимания на горячие ладони, гладящие грудь и плечи. Почти получается. Строки все такие же ровные и четкие. Но мир вокруг пахнет миндалем, и я сдаюсь. Бросаю последнюю фразу, поворачиваюсь и забрасываю руки ему на шею, встречаю прохладные губы. А пальцы – просто раскаленные. Вот что он со мной делает? Если спросить, фыркнет и отзовется: «Что хочу – то и делаю, солнышко мое». С некоторых пор я солнышко, лапушка, малыш… Спасибо, не на людях. Меня лет двести уже никто так не называл. Вообще-то, меня так действительно никто и никогда не называл, но хочется думать, что я этого просто не помню.       - Я тебе ванну налью пока.       - В ванну не пойду, - вздыхаю я. – А то там и усну.       Голова болит, а в глаза словно песка насыпали. В следующий раз прихвачу из метрополии современную технику, и плевать на традиции. Вручную писать сотню страниц – маразм.       - Разбужу, - обещает он с улыбкой и снова целует, бережно и неторопливо, будто пробуя на вкус. – Бросай бумажки, а то завалю прямо на них.       Соскакивает с подлокотника и исчезает, словно привиделся мне, только горечь миндаля держится в воздухе еще несколько мгновений. Отложив бумаги, я плетусь в ванную, залезаю в теплую воду с хвойной пеной, в голове проясняется настолько, что раздел, над которым я сидел последний час, оказывается легким и понятным. Вернуться, что ли? Дописать… Но ведь выполнит, что обещал, а заниматься любовью на годовом финансовом отчете протектората – почти кощунство. Даже странно, что мы до сих пор это не устроили, кстати.       В спальне тихо, темно и замечательно спокойно. А еще там нет никого, кроме Мэла. Ни лорда-канцлера, ни главы счетной палаты, ни клерков, архивариусов, правоведов. Хорошо-то как. Только мой личный монстр. Ждет, развалившись на разобранной постели, потягивая что-то из бокала, глаза мягко мерцают серебром. Хищник. Сокровище мое.       Остановившись в дверях, молча любуюсь, и он подыгрывает, чуть сильнее вытянувшись, едва заметно шевельнувшись. Красуется, зная, что невыносимо хорош. Потом садится на постели, отставляет бокал:       - Опять волосы не высушил.       - Тебе же нравится, - улыбаюсь я.       - Нравится, - соглашается он и дотягивается до лежащего в ногах полотенца таким движением, что у меня дыхание перехватывает. – Иди сюда, сушить буду.       Сушить, ага. Сначала мне вытирают волосы, попутно сдергивая халат, потом вытирают всего, потом, уже не прикрываясь благими намерениями, просто заваливают на постель. Узкие горячие ладони гуляют по всему телу, заставляют лечь на живот и принимаются за спину.       - Усну, - честно предупреждаю я.       - Ну попробуй, - слышится смешок над головой.       То, что он делает, это не массаж, а чистое издевательство. Через несколько минут, задыхаясь и поскуливая, я раздвигаю ноги, но чудовище, снова хмыкнув, небрежно переворачивает меня на спину, немедленно укладываясь сверху. Когда он раздеться успел? Колено раздвигает мне бедра, руки ложатся на плечи, и я сдавленно охаю от прикосновения, когда плоский горячий живот прижимается к моему члену.       - Изверг. Давай уже, - выдыхаю в склонившееся надо мной лицо.       - Думай об отчете, - фыркает он. – Годовом. Финансовом…       О да, самое время. Отчет, ага. Вытянувшись под горячей нежной тяжестью, я утыкаюсь ему в ложбинку между шеей и плечом, вдыхаю изменившийся запах, прихватываю губами кожу на ключице. Провожу языком от шеи к плечу и обратно.       - Отчет, - хрипло требует он. – Немедленно. Сколько в нем разделов?       - М-м-м-м… Семь. Или восемь. Мэл, зараза… Хватит издеваться.       - Двенадцать, - поправляет он. – Я видел. Будем вспоминать по пунктам?       С него станется. Новую игру придумал? Вместо ответа я выгибаюсь, прижимаясь к нему еще сильнее, обхватываю его колено бедрами и трусь всем телом.       - Хороший мальчик, - улыбается Мэл. – Убедительно. Что, к демонам отчет?       - К демонам, - то ли соглашаюсь, то ли прошу я.       И он начинает меня целовать так, как умеет только он, как будто ждал этого всю жизнь, а теперь собирается делать это вечность. Его рот пахнет вином, в перерывах между поцелуями я облизываю губы, слизывая с них его вкус, бездумно и расслабленно глажу его спину и плечи. Резкое возбуждение стихает, но не уходит, а тягучими длинными волнами накатывает и снова отпускает, давая передышку. Сладко. Горячо. Нежно. Чувствую себя хрупкой драгоценностью, так он бережен и мягок, так осторожны и уверенны ласкающие меня губы. Почти невыносимо… Но мне и самому хочется именно так.       Ненадолго оторвавшись, он приподнимается на локте, улыбается, всматриваясь мне в глаза, снова опускается сверху, прижимая меня бедрами. Наконец-то чувствую и его возбуждение. Я-то уже пьян, как будто сам пил густое вино цвета венозной крови, рдеющее в бокале. Мэл от вина не пьянеет, только от чужого удовольствия или смерти. Сейчас я сделаю все, чтобы он опьянел от меня. Но у нас выбор ограничен удовольствием. В мерцающем серебре его глаз не прочтешь ничего, только губы улыбаются, и он тоже их облизывает, медленно проводя узким кончиком языка – напоказ.       - Хочу тебя, - выдыхаю, пользуясь передышкой. – Пожалуйста.       Он любит, когда я прошу. А мне нравится просить. Мы идеальная пара, не так ли? Тонкие пальцы ерошат мне все еще чуть влажные волосы. Я видел, как эти пальцы быстро и небрежно ломают шею жертвы, а губы не перестают улыбаться – прямо как сейчас. Но это неважно. Я и сам умею не хуже. Он веками убивал таких, как я. А я охотился на таких, как он. Идеальная пара, я же говорил. Пальцы в моих волосах, вкус его губ, запах тела и жар кожи… Я снова раздвигаю бедра, широко развожу колени, опираясь ступнями на кровать. Давай же. Бери. Смазки нет, но это неважно, он делает мне больно только тогда, когда сам хочет этого. Или когда хочу я. Если разница между нашими желаниями и есть, я ее не замечаю. И если будет больно – готов терпеть, лишь бы ему понравилось.       Но боли нет. Жар его тела врывается внутрь меня, обжигая, клеймя изнутри. Задыхаясь, я плавлюсь от его ласк, небрежных, необязательных, почти нечаянных. Все равно главное – там, внутри меня. Вязкие долгие удары, медленные, такие медленные, что я успеваю простонать, задохнуться, выгнуться навстречу и снова вдохнуть, прежде чем удар достигает цели. Как можно так невыносимо медлить? Каждый раз, когда он движется назад, я всхлипываю и прикусываю губу, а потом снова тянусь к нему, навстречу, насаживаясь, приподнимаясь…       - Вейде…       Больше он не говорит ничего – но и этого хватает. Очередная волна захлестывает меня целиком и не отпускает. Вцепившись пальцами в его спину, привычно утыкаюсь лицом в горячее мокрое плечо, чтобы не орать. Изнутри меня скручивает в мучительно-сладкой судороге, сжимает в тисках его объятий, которые я скорее угадываю, чем чувствую – и выбрасывает в звонкую пустоту. Задыхающегося, мокрого, обессиленного. Сил нет даже на то, чтобы разжимать пальцы – их, похоже, свело судорогой. Я просто молча смотрю ему в глаза, ловя в них тень беспокойства. Потом все-таки с трудом отвожу ладони, растекаюсь на скомканных простынях. Он опускается сверху, прижимая меня всем телом, приникает губами к моим губам. Мы не целуемся – просто лежим, прижавшись друг к другу, дыша вместе, в унисон. Время качается вокруг нас, скользит мимо, не задевая, не трогая.       Потом он все-таки сползает с меня набок. Протягивает руку к столику, не глядя, нащупывает бокал с остатками вина и протягивает в тот самый момент, как я облизываю губы, чтобы попросить. И это тоже, да. Всегда, всю жизнь меня дико бесило, когда кто-то пытался угадывать мои желания. Угадывать, исполнять, а потом еще и в глаза заглядывать, ожидая благодарности. С Мэлом это просто перестало иметь значение. Он делает то, что хочет – и когда хочет. Чужие желания для него прозрачны по определению, будь это жажда, голод или похоть – и не замечать их ему куда труднее, чем замечать. Забавно. Единственное существо, что знает меня лучше, чем я сам – чудовище, нечисть. Монстр. Единственный, кому приходит в голову звать меня малышом и вытирать мне мокрые волосы. И, кстати, полотенце уже лежало в спальне, когда я пришел – просто потому, что я всегда плохо вытираю волосы.       Повернувшись, я прижимаюсь к нему всем телом, прилипаю, обвиваю руками и ногами. Кладу голову ему на плечо и слушаю ровное, уже успокоившееся дыхание. Дышит он куда реже, чем люди, и очень тихо, если не лечь вот так, в обнимку, то и не поймешь, что грудь все же поднимается. Сначала меня это пугало, потом раздражало. Теперь просто ловлю момент – и слушаю. Заметил, что когда я слушаю – он дышит немного чаще и глубже – это ведь что-то значит? Хочется думать, что да. Наверное, просто рефлекс на чужое присутствие – хищнику положено реагировать на жертву.       - Мэл, - окликаю его тихонько.       - Что, солнышко?       - Хочешь, завтра проведем весь день вместе? Покажу тебе что-нибудь, здесь есть красивые места.       - Вдвоем? – спрашивает он, по голосу слышу, что улыбается.       - Угу. Даже от охраны смоемся.       - Хочу. Если обещаешь весь день не думать об отчете. Кстати, что там за письмо?       Я мог бы спросить, какое письмо: у меня на столе их навалом, хоть и не с сегодняшней датой. Мог бы отговориться, сказать, что это обычная весточка или служебная записка. Но ему и правда не все равно. Он смотрел на мой стол всего пару секунд, а потом пошел наливать мне ванну, хотя с этим вполне справилась бы горничная. И приготовил полотенце.       - Это из дома, - отвечаю я, - от отца. Благодарит за инспекцию Дильи.       Мэл молчит. Он замечательно умеет молчать – и слов не надо.       - Да, и про карнелен тоже. Ерунда. Все, как и ожидалось.       - Ты третью неделю занимаешься работой с утра до поздней ночи, - тихо роняет Мэл. – Кстати, у тебя под глазами круги, видел?       Я ухитряюсь пожать плечами, хотя сделать это, прижавшись к нему, нелегко.       - Меня не было в метрополии несколько лет, накопилась прорва срочных дел. Никто ведь не виноват, что я решил устроить такие долгие каникулы.       - И на этих каникулах немножко умер, - иронично дополняет Мэл. – Но это, конечно, не слишком уважительная причина, чтоб забросить дела.       - Это совершенно не уважительная причина, - подтверждаю я. – И я все-таки не умер. Технически. Хотя это твоя заслуга.       - Это моя неосторожность, - фыркает он, и мы смеемся вдвоем.       Потом он снова наливает вино. Мы пьем из одного бокала по очереди, в голове у меня легкая приятная пустота, тело наполнено истомой и хочется то ли смеяться, то ли плакать, то ли напиться вдрызг. Да, в письме не было ровным счетом ничего неожиданного, но и ожидал-то я мало хорошего.       - Тебя надо учить безответственности, - насмешливо бросает Мэл, когда я тянусь к столику с бумагами, чтоб записать внезапно возникшее соображение о паре бюджетных статей.       - Это я умею и так.       - Ошибаешься. Тебе только кажется, что умеешь. У вас жуткая система воспитания, солнышко.       Он сидит на кровати, скрестив ноги, идеально прямой и совершенно расслабленный. Смотрит, как я голышом строчу в блокноте. Улыбается. Ну да, не буду же одеваться, чтоб написать пару строк. Да и кого стесняться? Мэла? Настолько дикая идея меня давно не посещала. За одной мыслью приходит другая, за ней – следующая. Через полчаса я едва успеваю бросить в безопасное место блокнот, как меня молча сгребают в охапку, швыряют на постель к стенке и наваливаются сверху. Покоряясь, я подставляю губы и между поцелуями интересуюсь:       - А причем тут система воспитания? Она отлично работает.       - Отлично – не то слово. Стоит посмотреть на тебя.       Мэл говорит сухо и раздраженно. Он так редко злится, что это можно приравнять к чрезвычайному происшествию. И он никогда не злится на меня. Неужели из-за отчета? Нет, быть не может. Наверное… Я заглядываю ему в глаза, по спине бежит неприятный холодок.       - Ты обиделся? Ну прости. Я приторможу с работой, обещаю. Побудем вместе.       - Солнышко, - вздыхает он, мгновенно меняя тон и обнимая меня за плечи. – Ты прелесть, но именно это и подтверждает мои слова. Послушай себя и ужаснись. Ты и правда думаешь, что я могу обидеться на тебя? За то, что ты выворачиваешься наизнанку ради никому не нужных бумаг? Ваша система лепит из недолюбленных мальчиков несчастных взрослых, искренне думающих, что их можно любить, только пока они хорошие и послушные. Ты едва не устроил конец света, хоть и в далеком от вашей империи мире, умер, воскрес и сменил расу. Как ты выразился, технически. Но твою семью и империю всерьез волнуют только не написанные отчеты и пристойность поведения?       Это удар ниже пояса. В особенности, после того, что было чуть раньше. Я бы отодвинулся, но он держит меня крепко, не позволяя даже дернуться. И я знаю, что он прав – да, от этого особенно больно.       - Не надо, - прошу я глухо. – Они не знают. Они не знают, почему я ушел и что было потом.       - Если бы они хотели знать, тебе бы не пришлось уходить.       Горячие ладони гладят меня по плечам, спине, голове. Губы, все еще пахнущие вином, осторожно прикасаются к моим, потом целуют скулы, щеки, закрытые глаза. Рядом со мной – четвертым принцем Империи, наследником тысячелетней династии – нечисть, из тех, кого мои предки мечом и огнем истребляли в собственном мире.       И эта нечисть сделала из меня свое подобие, спасая мою в клочья разорванную душу. Для этого, правда, пришлось и с телом поработать. К счастью, вряд ли кому-то придет в голову заставить принца империи пройти тест на генотип. А то бы семью ожидал неприятный сюрприз. До полной идентичности с Мэлом мне далеко, все же гены императорского правящего дома невероятно устойчивы, но и внесенных мутацией изменений хватит, чтобы быть признанным неполноценным. Несоответствие идеалу позволительно лишь до определенных пределов. И я без того давным-давно колебался у самых этих пределов.       Только вот как быть с тем, что единственный, кому тогда оказалось до меня дело, и кто не осудил меня ни за что, сотворенное в долгой мути безумия – был чудовищем. Нечистью. Существом, питающимся чужой энергией, да еще таким непристойным способом – через секс.       Под его поцелуями я тихонько вздыхаю, обнимаю свое неправильное счастье, прижимаюсь тесней. Когда-то я просил смерти – у него – но пришлось жить дальше. Я был дураком, да. И сейчас, кстати, не слишком поумнел. Но мне ли осуждать Мэла за то, что он в свое время тоже выбрал жизнь? Пусть и такую, ценой чужих смертей. Мы с ним оба монстры.       - Солнышко, - зовут меня тихо. – Не знаю, о чем ты думаешь, но ход этих мыслей мне не нравится.       - Мне тоже, - честно признаюсь я. – Мэл, ты сказал, что уйдешь, когда не будешь мне нужен. Что, если этого не случится? Я должен был стать твоим подобием, но ты хищник, а я по-прежнему жертва. И, похоже, хищником мне не бывать. Ты уйдешь, если поймешь это?       Перед тем, как ответить, он обнимает меня еще крепче, тянет на себя так, что я оказываюсь сверху. Так ему удобнее оглаживать меня ладонями со всех сторон, ласкать спину, ягодицы, ложбинку между ними. От прикосновений между бедрами чувствую, как все тело заливает горячая сладость. Что, опять? Но это не ответ, а я хочу знать. И потому приподнимаю голову, упрямо глядя ему в лицо, пусть для этого и приходится прикусить губу, чтоб в голове прояснилось.       - Не хищником, солнышко мое, - тихо поправляет он, вглядываясь мне в глаза. – Ты не хищник, ты охотник. А охотник может быть и тем, и другим: это его право и преимущество. Успокойся. Все правильно. Все своевременно, поверь. Я буду с тобой, пока буду тебе нужен. Потом уйду. Но это случится еще не скоро, маленький мой. Расслабься…       Я закрываю глаза, повинуясь тихому спокойному голосу. Мое чудовище. Мой убийца. Моя любовь. Кому еще я могу довериться, если не тебе? Я и жив-то лишь потому, что ты так решил. Еще несколько минут, еще немного ласковых касаний, царапаний – и начинаю ловить воздух ртом, задыхаясь и скуля что-то бессвязное, чего и сам не могу разобрать. Отчетливо получается только его имя:       - Мэл… Мэл… Ох, Мэ-э-л…       И я готов все сделать сам: отдаться, растаять воском в его руках, - я в нетерпении трусь о его тело, прижимаясь и пытаясь то вдавиться сильнее, то отодвинуться и сесть, наконец, сверху, но смеющиеся губы закрывают мне рот, не позволяя говорить, потом приказывают повернуться. После первого раза я все еще растянут, и теперь - знаю – все будет куда быстрее и жестче. Руки за голову, подбородком на подушку, вторую подушку под бедра. Я только ерзаю в предвкушении, трусь напряженным членом о шелковую простыню. Терпеть не могу это дурацкое скользкое белье, но сейчас – то, что надо. Слышу сзади тихий смешок. Раздвигаю ноги, упираясь коленями и поднимая зад – сам. Невозможно же терпеть. Что же ты делаешь, чудовище мое невыносимое.       - Значит, жертва? – горячо мурлыкают мне в ухо. – А разве плохо побыть жертвой, маленький мой? Для разнообразия. Хочешь? Я бы не отказался от такой сладкой добычи…       - Да, - выстанываю в подушку. – Да скорее же!       - Не так, - обжигает дыханием поймавший меня хищник. – Скажи правильно. Так не просят.       - Возьми, - прошу хрипло и беспомощно. – Я твой. Твоя добыча. Бери. Делай, что хочешь. Только возьми. Прошу…       Руки на бедрах, жесткие пальцы сжимают, тянут. От толчка – резкого, сильного, жестокого – захлебываюсь вдохом и вскриком. Вот для чего подушка – вцепиться зубами и только всхлипывать, стонать и мычать. Боль мешается с удовольствием, и непонятно, что слаще: не будь ее – и наслаждение не заливало бы меня так сильно, полно и резко. Руки соскальзывают с затылка, я стискиваю подушку, обнимаю ее, прижимаясь – и опять подаюсь назад, к своему мучителю. Навязанный ритм ловится быстро, тело само подсказывает, как надо, чтобы смешать боль и наслаждение в правильной пропорции. Зато когда получается, голову сносит совершенно.       - Да, маленький, - шепчет мне в ухо его голос, ловя промежутки между моими же криками. – Вот так, правильно. Хорошая добыча, послушная. Ты же этого хотел? Мой. Никому не отдам. Мой… мой… мой…       Прижимаясь всем телом и снова отталкиваясь, он берет меня так, что в глазах темнеет, и я думаю только о том, как не потерять сознание, не соскользнуть в черную бездну невыносимого экстаза. Всхлипываю, потому что на крики уже нет сил, лицо заливают слезы, тут же впитывающиеся в подушку. И на пике, когда уже только и могу, что беспомощно хныкать, чувствуя себя одним комком оголенных нервов и удовольствия, сквозь шум в ушах снова слышу тихо и четко:       - Никогда. Во мне. Не сомневайся. Ты мой. Навсегда. Мой…       После этого ничего уже нет – и быть не может. Сознание все-таки не выдерживает. Но черная бездна, куда я лечу, оказывается горячей, пронизанной сладостью, горечью, запахом миндаля, вина и его кожи – и совсем не страшной. В нее хочется падать вечно, задыхаясь от счастья.       Конечно, не получается. В себя я прихожу, лежа головой на его коленях. Открываю глаза медленно и с опаской, с трудом понимая, на каком я свете. Он смотрит на меня спокойно и внимательно, все так же мерцает серебро глаз. Слова ни к чему. Что тут можно сказать? Что тут можно сделать?       Удостоверившись, что я пришел в себя, он осторожно снимает мою голову с колен, поднимается и уходит. Я жду – молча. Вернувшись, он ложится рядом, но не касаясь меня. И это правильно. Я сам чувствую, что сейчас прикоснуться друг к другу было бы невыносимо больно. И еще какое-то время мы просто лежим рядом, пока я незаметно не проваливаюсь теперь уже в обычный сон, где кружатся листы отчета и лорд-канцлер танцует на столе в библиотеке с главным архивариусом. Какие дни – такие сны, понятное дело.       А утром мы просыпаемся, как и всегда, в обнимку. Он осведомляется, помню ли я об обещании послать отчет к демонам на денек. Я помню. И мы на весь день едем к Фаргальским водопадам на пикник, пьем вино, едим жаренное на углях мясо и смеемся. Все, как обычно. Все правильно. Все… своевременно.