Сладко и жадно

      Полночь дышала фырчаньем лошадей, кроткими улыбками и навязчивым шелестом дорогих платьев — низким и бархатным, как листва.       Отчетливый стук низких каблуков, изящный поклон. Приветствия и окутывающая все тело атмосфера высшего света. Разливается по пальцам, жжет слегка на кончике носа — не смущением — недовольством.       Лео Баскервиль прибыл.       Тепло, смех, музыка. Так пафосно-приятно в книгах и так по-родному скучно в реальности.       Лео не знал, достаточно ли он соответствует статусу Баскервиля или нет. Он учился, старался, и это было его основной целью: стать достойным главой Дома. Но он все еще паршиво понимал: что и как нужно делать, когда. С кем. Для кого.       Иногда Лео путался, и его истинная личность больно била по самолюбию напыщенных аристократов парой кротких и едких замечаний. Его не отдергивали. Баскервилей боялись.       Для того чтобы быть главой такого древнего и богатого рода, как Баскервили, недостаточно просто изучать нужную информацию и быть знакомым с другими людьми из нужного слоя. Нужно иметь способности к этому, хоть что-то отдаленно похожее на талант, или хотя бы желание, а Лео... Не то, что бы он обладал чем-то таким. Конечно, быть богатым было хорошо — помимо блестящих бриллиантов и дорогих тканей это дает массу возможностей, но быть герцогом — хорошо от словосочетания «едва ли».       По мнению Лео — точно.       Поэтому всеми важными делами заправляла его дворянская гордость, не позволяющая Лео опустится в глазах слуг ниже того уровня, на который его воздвиг статус. Лео ставил подписи на важных бумагах, ажурно перебирал своей мастерской игрой в герцога умы людей и появлялся на приемах — был, так сказать, лицом. Это было тяжело. Маска Лео была не по размеру.       В свободное же время Лео читал, читая, и вовсе не всякие книжки про светские манеры или взаимоотношения с людьми, а художественную литературу. Лео... оказался совсем не готовым к таким большим обязанностям, не созданным для этого даже.       Совершенно.       Он был создан для чего-то тихого и уютного, как библиотекарь. Но с его статусом он даже мечтать не смел уйти как-нибудь в эту область.       Зато у Лео была уверенность — не в делах, но в себе. И в обществе он держался очень и очень хорошо. Перед ним склонялись — в жесте не уважения, а искреннего восхищения.       И только сам герцог Баскервиль знал, как тяжело перед сном снимать свой красный, тяжелый плащ, тянущийся вслед шлейфом из боли и разбитых ваз.       Вечер блистал, словно гладь моря под жарким, июньским закатом. Дамы были хороши, ох, как! Искусны, коварно-хитры, обольстительно-миловидны и несчастно-болезненны, кошмарно-красивы. От них у Лео мутилось в желудке — горячим и тяжелым, словно куском недожаренного мяса.       С мастерски натянутой — такой настоящей на вид! — улыбкой Лео ответил на очередную реплику, стараясь скорее отвязаться и прошмыгнуть куда-нибудь туда, куда... Куда?       По статусу у Лео не было друзей или союзников. Дом Баскервилей принимал только верноподданных, склонивших в трепете почтения головы, отдавших свои сердца — игристые и вечные. Но Лео... зачем ему те, кто может лишь пресмыкаться?       Удел таких — земля, ничтожная, рыхлая почва. Подобно червям, они могут лишь копать вниз, уходить и склизко извиваться, немощно просить помощи, защиты. Лео нужны другие — парящие в высоте огненные птицы, расширяющие горизонты, разрушающие рамки, выходящие из плоти этого мира, как из чрева матери — вольно, с криком свободы. Рвуще.       Лео знал лишь одного такого человека.       Младший сын Дома Найтрей ускользнул куда-то так спешно, что мешающиеся боковые пряди Лео бестактно колыхнулись, стоило герцогу повернуться вслед.       Элиот Найтрей сегодня тоже страдал неизлечимым дворянским одиночеством и докучливыми светскими беседами. Его рассерженный топот погасили смех и звон бокалов.       Лео — или только Баскервили? — не нравились Элиоту, это было заметно и при отсутствии общения, знаний друг о друге и вообще весомых к этому причин. Лео плохо понимал, в чем дело. Он вел себя ровно как обычно, как со всеми, и имел крупную симпатию и уважение Бернадра Найтрея, любящего заискивать перед столь низким и хрупким Лео, что, порой, даже смешно приседал в коленях.       Но Элиот даже не подарил Баскервилю взгляд.       Однажды, совсем случайно, имевший много знакомых, но не имевший действительно близких друзей Лео проговорился своему камердинеру — миловидному мальчишке с рыжей и веселой копной волос — о том, как ему интересен младший Найтрей с его характером и теми немногочисленными слухами, что ходили о нем. За это, честно, часто бывало стыдно, ведь теперь слуга мило улыбался, каждый раз сообщая, что на прием приглашены и Найтреи... — Это очень важный прием, господин Лео. Там будут Найтреи. Младший — в том числе. Вам же необходимо установить связь меж Домами? Вполне возможно, ваши наследники даже смогут соединиться бра... — Заткнись и готовь экипаж.       Думать о каких-то там наследниках было рано. Лео был зол.       Сегодня ему очень хотелось остаться дома, в особняке, где-нибудь в своей комнате или в большой, просторной библиотеке, книги в которой перечитаны еще отнюдь не все.       Но одна эта наглая, кусачая фраза заставила Лео подняться и привести себя в порядок. Густые волосы злобно и угрожающе торчали, будто предупреждая, что господин не в духе.       Все это вызывало смущение и неловкость, но Лео прогонял их, оставляя место лишь своим Баскевильским мыслям: как сегодня одеться, как причесаться, как и о чем завести разговор. Порой он просчитывал свои ответы на пару шагов вперед — чтобы после не выглядеть глупым идиотом. Или хотя бы столбом.       Под легкую и живую музыку он прошел через разговаривающих людей, мысленно фыркая на их маскарадный фарс. Их тупые лица пьянили Лео злобой.       Чтобы найти Элиота понадобилось время, и Лео это бесило. Он собирался — твердо и уверенно — разобраться с младшим Найтреем, чтобы уж все так все.       Если Элиот прогонит — то пусть Лео хотя бы будет знать за что.       Как бы случайно-специально Лео прошествовал по тому же коридору, идя следом, скорее, по ощущениям, чем по каким-то внешним признакам. Элиот обнаружился у двери в музыкальную комнату — как-то горячечно топтался, бурчал под нос, марал взгляд о массивную дверь — то ли не зная, как открыть, то ли сомневаясь. — Никогда не понимал зачем делать такие двери, — сказал Лео, явно обращаясь к Элиоту. Дверь была роскошной, позолоченной, витиеватой, словно какая-то небесная арфа, нежащаяся в руках серафима. От одного вида этой двери хотелось запеть. Лео хрипло умел. — Они красивые, но слишком неловкие, неподдающиеся, громоздкие. Тебе нравится?       Это получилось неловко, банально и глупо. Лео пару раз ударил себя по лбу, и судя по озабоченно-удивленному взгляду Элиота — заслуженно.       Но Лео держался уверенно, говорил своим обычно уверенным тоном и смотрел на Элиота. — Разве глава Дома Баскервилей может быть настолько нелеп? — равнодушно спросил Элиот через какое-то время. Лео показалось, что ему залепили пощечину — жаркую, болезненную, от которой дергается голова тряпичным мешком. Он тяжело вздохнул — воздух был клейким и рыхлым, как крахмал. — Леди Эмма вновь безвкусно оделась, фу, как можно! При ее то состоянии вполне возможно содержать личных портных. А вон мистер Джулиус — он опять проигрался на скачках в эту среду. Говорят, его жена устроила ему скандал и сейчас хочет переписать все его имущество детям, — Лео собрал руки за спиной, вставая в примирительно-агрессивную позу, улыбаясь и неловко скрывая ядовитый румянец обиды челкой. — Примерно так говорят главы Домов? Прости, я не знаю, мне не с кого брать пример. — Ты что, стащил бокал ликера? — Элиот скривился, и его забавная, заметная, красивая родинка шевельнулась. Лео проследил за ней заворожено.       И хмыкнул, но ничего не ответил. Элиот явно был настроен враждебно и по-боевому настороженно. — Тебя так пьянит твое самодовольное превосходство над другими? — этот вопрос ударил позади Лео, как молния — резко, ярко, до раскрытых настежь глаз. — А? — Ведешь себя со всеми, словно ты тут самый важный. Перед тобой все преклоняются, хотя ты просто зазнавшийся выскочка! Даже мой отец тебя почему-то боготворит, хотя ты такой же обычный, как и все другие!       Лео остолбенел, пораженный, вбитый молотом этих хлестких слов в пол, в эти дорогие половицы и бархатный ковер. Лео... Не ожидал. Неужели он действительно выглядит так?       А еще Лео восхитился. Сильно. До колик души. Элиот был первым и единственным человеком, который перед ним не трепетал. И не боялся.       Легким, кошачьим шагом Лео прошел до двери — музыкальные комнаты всегда были открыты для тех, кто хотел помузицировать тет-а-тет.       Маленькая, бледная ладонь Лео легла на ручку, приоткрывая — со скрипом, с тяжестью, с неловкостью и витающей обидой — обоюдной. Кто на кого больше — непонятно.       Лео всегда казалось, что друг из него выйдет отвратный. И, видимо, опыт это подтверждал. — Может быть я намного приятнее, чем кажусь внешне, скрываясь за длинной челкой и черными тонами одежды? — спросил он, входя в просторную, светлую от многочисленных, высоких свечей комнату. Тени застыли на полу, словно узоры, огни фитилей танцевали, скреблись ввысь, сидя в дорогих канделябрах, как в ложах.       Лео устало сел за рояль, не приглашая Элиота, не зовя и больше о себе не напоминая.       Волнения и переживания казались неестественно вбитыми в его жизнь, как гвозди в окно. Оно было чистым и прозрачным, сквозь него Лео видел будущее, настоящее, прошлое. Но каждый гвоздь разрастался цветком трещин, мешал трезво увидеть то, что по другую сторону. Лео напрягся. Он плохо ладил с людьми, как Лео, а не как герцог.       Пальцы послушно утонули в клавишах, в этом черно-белом море приятных звучаний. Мелодия полилась — ненавязчивая, легкая, как листок книги. Незримыми словами полилась песня — Лео тяжело, с горечью запел. О чем-то тревожащем, ранящем, пульсирующем в самом сердце, в открытой душе. Так невозвратимо больно, так отвратно преданно, так... Как Лео не пел вообще никому.       Пальцы скользили, кисти дрожали. Голос — вырывался шумно, скачками, гневным бульканьем жалости. Лео ее не требовал — он просил, умолял.       Элиот подсел через пару минут. Спихнул его руку, что-то наиграл, оборвал Лео. Тот фыркнул. Какая бесцеремонность, прерывать самого главу Дома! — Может, ты действительно неплох, Лео.