Сладко и жадно

      Элиот... не то чтобы любил фотографировать. В сравнении с тем же, например, Лео — не любил совсем.       Потому что Лео мог сфотографировать вообще все: первый расцветший в этом году тюльпан, зацветший каштан, первый-второй-третий снег, капли чего угодно на какой угодно поверхности если это смотрелось красиво. Дождь, закаты-закаты-закаты, красивые фразы из книг. — Начни уже вести инстаграм, — твердо просит Элиот в который раз, почти возмущается, рыцарски чеканит, — не одному же мне страдать от комментариев Безариуса! Уверен, у тебя будет большая аудитория, и... ты сможешь поделиться своими стараниями с кем-то, кроме меня одного.       Сколько не настаивай — без толку.       Лео не нужны ни аудитория, ни чужое внимание. Его хватает только на обсуждение какого-нибудь книжного сюжета под чужим постом, на лайки фотографий Элиота и на язвительные комментарии в профилях остальных Найтреев.       И фотографии... за редкими-редкими исключениями, когда это было что-то настолько неинтересное, как асфальт, Лео показывал лишь Элиоту.       И как же они были красивы. — Я и веду, — остро улыбается, Лео, хитро хмыкает. — Разве я им не пользуюсь, скажи? А как же хвалебные комментарии тебе под фото? — Которые сделал ты же.       Элиот вставляет короткую фразу, но Лео бесцеремонно обрывает и ее, нагло игнорирует и продолжает: — А как же подписки на аккаунты книголюбов? А подписка на тебя? Разве я не пользуюсь инстаграмом, ну скажи? А как же лайки к фотографиям на странице Гилберта? К тем, где ты в таких ракурсах, что просто кошмар, — Лео хихикает, прекрасно зная, как те фотографии досадливо смущают Элиота. — А как же комментарии под фотографиями твоей сестры? Она, кстати, снова кинула меня в черный список, не понимаю, хм...       Лео болтает какие-то глупости, побеждает в споре какими-то нелогичными не-доводами, и тешится тому, как Элиот краснеет.       Вот только знал бы, что это не от возмущения, а от... Лео. Потому что Лео — как сплошное ходячее смущение с вороньим гнездом на голове.       В конце концов, Элиот сдавался и цокал языком — от несправедливости и непонимания: зачем прятать такой талант. В конце концов, Элиот цокал языком и упрямо мечтал однажды подарить Лео самый лучший в мире фотоаппарат, как подарил однажды телефон.       Потому что результат не зависит от материалов и техники, если есть способности. Потому что способности у Лео есть — и хочется подарить ему и достойную технику.       В конце концов, Элиот сдавался, а через неделю же брался за свое: веди, Лео, хоть какой-нибудь анонимный паблик, господи, ну почему нет?!       А Лео отмахивался, игнорировал, бросался безразличным «ага», и вновь мчался фотографировать.       Ветки деревьев, окружающие интерьеры, книги-книги-книги, иногда — свои очки, а еще... А еще, почему-то, длинные пальцы Элиота: на его же груди вместе с ним самим в кадре, на фоне полного воздушных облаков неба, на черно-белых клавишах фортепиано. Оно, окутанное когда-то лаковым блеском, а сейчас потрепанное от старости, затесалось у Лео в приюте — и Элиот часто садился за него поиграть.       Но еще чаще видел его в телефонной галерее у Лео.       Да, Лео фотографировал все — но только не самого себя.       Уж сколько доверчиво и беспечно он давал Элиоту свой телефон, сколько отправлял ему новые фото онлайн, уж сколько сам просил: на, полистай, я тут заснял кое-что... и уж сколько фотографировал в присутствии Элиота, но никогда, ни одного раза Элиот не видел и намека на фото Лео самого — лишь однажды заметил его пальцы, запечатленные меж страниц толстого тома книжной классики.       Пальцы — и все.       Жаль настолько, что Элиот исправлял это саморучно.       Лео фотографировал все — но только не себя...       А Элиот фотографировал все — одного лишь Лео. Потому что для созерцания прекрасного часто хватало лишь его.       Элиот делал это тайком, никому не показывая и не давая об этом знать даже Лео, потому что узнай он — и непременно запретит.       Это было глупо, подростково-испуганно и совсем не чеканно-рыцарски, с сильным и горячим стуком сердца в груди. Но прекращать... нет, нет. В Лео была страсть Элиота. К фотографиям — тоже.       Фотографировать Лео, заполнять им всю свою галерею, лишь изредка разбавляя кошками и котами. Бездомными. Или домашними. Или Безариус. Или — с Лео рядом.       А потом пересматривать размытые, не соответствующие правилам композиции и цвета фото и удивляться тому, насколько удивительным может быть прекрасное, когда оно запечатлено во времени — в движении никогда не увидишь и не рассмотришь.       Теплый запах весенней новорожденной зелени щекотал ноздри. В воздухе, мелкой россыпью звезд, витала наполненная солнцем пыль. Ощущалось теплое золото приближающегося лета.       Лео фотографировал вид из окна.       Элиот сидел за фортепиано — только что играл легко и ненавязчиво, играл что-то светлое и вдохновляющее, полное нежности, играл вместе с Лео и молчаливо наслаждался. Они закончили легким прикосновением рук — и Лео встал, отходя на пару шагов. Он отошел — и словно пропал. Элиот улыбался, наблюдая за тем, насколько Лео увлечен. Он знал: результат не разочарует.       Это последний год, когда Лео играет здесь не как гость. Придет осень... и ему исполнится восемнадцать. При всей любви воспитательниц, вряд ли он сможет остаться здесь надолго. Элиот хочет предложить переехать к себе.       Окно приоткрыто, легкий ветерок ласкает прозрачную занавеску. Она щекочет Лео по тонким, изящным пальцам, едва достает до ног. Поют птицы. — Элиот, — своим голосом Лео как будто выбивает Элиота из прекрасной дремы. — У меня телефон сел, дашь мне свой? Я быстро.       Элиот знает — Лео быстро не справится. Элиот и сам хотел бы фотографировать сейчас — потому что увлеченный Лео, будь то чтение или фото, он... как отдельный вид искусства — и без шуток.       Однако Элиот достает телефон легко и без вопросов, не задумываясь, протягивает его Лео. — Ожидаю шедевр, — твердо говорит он, но в ответ Лео только фырчит.       На Лео мягкий, тонкий свитер — их обоих хочется щупать-щупать. Лео, вообще, весь мягкий — нужно лишь только найти подход.       Лео фотографирует-фотографирует, старается, что-то щелкает и удаляет. Тихонько бурчит себе под нос, отдается занятию весь ровно до тех пор, пока растерянно не замирает. Элиот не понимает — не понимает аж до слов — потому что очарование Лео куда сильнее, чем какие-то мысли или осторожность. — Элиот, — зовет Лео. — Это что?       И тогда до Элиота доходит, вполне доходит.       Взгляд на телефон, взгляд на Лео... он точно видит себя. — Лео.       Элиот краснеет в мгновение — спину обдает жаром, и золотые пылинки вместе с мирным чириканьем птиц отодвигается на задний план. — Лео... Отдай, пожалуйста, — неудобно — для них обоих, ведь мало что теперь может быть удобным — просит Элиот.       Но Лео не отдает.       И словно через увеличительное стекло Элиот видит, как листает-листает Лео фотографии, чувствует, как — наверняка, черт побери!.. — расширяются его глаза, слышит, как скрепит по сенсорному крану кожа и цокает растерянно короткий ноготь.       Ужасно, господи, ужасно, дайте Элиоту сгореть — и не только щеками. — Элиот? — тон у Лео возмущенный, удивленный, будто подорванный — то ли доверием, то ли удивлением. Настолько растерянный, что стыдно до крайности. — Ты, что... что это, ты фоткал меня? И тогда, у реки? И когда я спал... Элиот?..       Элиот перебивает действием — глупо забирает телефон, хмуро блокирует и что сказать в свое оправдание... просто не знает.       Молча смотрит в ответ. — Элиот, ты... пф, сталкеришь за мной? Как это называется, Элиот? Почему ты не сказал мне? — Будто бы ты... позволил, — бурчит Элиот и краснеет. Краснеет. Краснеет — с каждым словом Лео все сильнее и сильнее. — Но ты не сказал! Сколько их там? Давно ты так?       Лео будто бы требуется несколько секунд, чтобы осознать и прийти в себя, но за эти тянущиеся несколько секунд Элиот успевает пожалеть обо всем этом. Потом — мысленно удалить из телефона все способы фотографировать и, быть может — это лучше и эффективнее — даже разбить камеру.       Но только мысленно. Не мысленно — горит всем лицом, от щек до ушей, и хочет извиниться, но неловкой виной стоит в горле. — О, черт, Элиот, ты маньяк? — с растерянного голос Лео сменяется на шутливый, какой-то будто бы снисходительный. Но даже так он задирается, шутит, поддевает, словесно бьет — и аж по груди. — А! Ты каннибал, верно? На следующих выходных ты бы изнасиловал меня и порезал, я угадал?       Лео смеется со своих же слов, но прекращает это так же быстро, как начал. Он стоит теперь ровно напротив, и взглядом буравит красные щеки Элиота.       Элиот отводит взгляд. Поджимает губы. — Ладно.       Лео вздыхает. Наверное, хмурится. — Давай без шуток. Скажи мне, зачем тебе это? Да еще и столько? Я не люблю фотографии, я же говорил тебе, я... Я давно знаю тебя, но никогда бы не подумал... это настораживает, знаешь. Давно ты прячешься от меня? Это глупо. Это...       Лео ведет плечами, как-то неясно фыркает, и Элиот прямо и четко чувствует у себя в глазах глаза Лео — и сколько не отводи, и сколько прячь под челкой, а не убежишь.       Лео как-то всегда рядом, и ничего от него не скроешь, и ничего скрывать не захочешь. Вот только если его же фото. Но и они больше не тайна. Элиот знал: все тайное становится явным. Всегда. Но готов к этому не был, сколько не представлял.       Жуть как неловко.       Молчание затягивается. — Ты же не дрочил на меня, а? — Лео разрывает тишину не лучшим способом, и Элиот просто-напросто сгорает — и пеплом чувствует всю неловкость тоже. — Я думал, ты уже прошел тот этап, когда возбуждают даже стенки?       Элиот отвечает чем-то невнятным, подавленным и виноватым, словно лет эдак в пять принес двойку. Это одна нелепость на них двоих. Но если бы Элиот попросил или признался, а не стал скрывать — Лео бы не позволил. Элиот уверен в этом стопроцентно, точно, бесспорно. Может, они бы даже поругались.       Не поругаться бы теперь.       Так и не дождавшись ответа, Лео вздыхает, говорит внезапно серьезно, обиженно, задето: — Если не хочешь сказать, зачем тебе столько моих фотографий, то и не фотографируй меня больше.       Ранит холодом. Будто извиняясь, Лео прибавляет мягче, с ехидным смешком победителя: — Буду думать, что ты занимаешься непотребностями, глядя на меня. Особенно на ту фотку на природе, когда я только вылез с воды...       Говорит — и как отпускает. Но не Элиота. Элиота не отпускает — он держит сам себя. Сложив руки на груди, он неловко бурчит, начинает явно не с лучшего фрагмента фразы: — Даже если бы я делал что-то такое, что с того? — Так делал или все-таки не делал? — Нет! — «Нет, делал»? — Лео!..       Лео улыбается — коварно и довольно. Элиот не злится, не мешает поддевать себя, не спорит. В таких ситуациях, как сейчас, в ситуациях, когда он не прав, незачем доказывать свою правоту — они с Лео уже прошли этот глупый этап, и взамен принятию Элиота, Лео не напоминал об его ошибках слишком долго. Легко, до конца и навсегда, прощал. — Эти фото... — Элиот поджимает губу и робко смотрит на Лео. — В первую очередь, ты не стенка, понятно? Стенки красивыми умеешь делать только ты, а эти фото... они красивые и приятные, на них видно то, что я не всегда вижу вживую. И если хочешь, то смотри. А хочешь — удали их.       Элиот протягивает Лео телефон — все так же легко и без лишних слов. И Лео берет — точно так же.       Но, кажется, ничего не удаляет. Листает только, листает — будто пытает: а что тут есть еще? Покажи, а то ведь я хочу понять, фотографировал ли ты меня каждую нашу встречу или нет. Может, даже чаще? Скажи мне, я хочу знать. Мне интересно, что хранит твоя галерея, ведь я думал... что ты не любишь фотографировать.       И что Лео чувствует — Элиот не знает. Как не старается, разглядеть не может. На некоторых фотографиях Лео останавливается чуть дольше, смотрит и фыркает, легонько улыбается: — Знал я, что ты любишь кошку Безариус. Ее фотографий здесь почти столько же, сколько и моих. — Твоих больше.       Лео будто бы просто замечает, а будто бы хочет просто поддеть, заставить смущаться еще больше. Было бы куда, Элиот бы засмущался. Но больше некуда, и Элиот отвечает спокойно, говорит теперь как есть.       Больше у него нет от Лео тайн — только сюрпризы. — И что же такого ты видишь на этих фотографиях?       Наверное, Элиоту кажется, но у Лео подрагивает голос. И это заставляет дрожать все поджилки — наверное, Лео что-то увидел тоже?.. Элиот не знает, но радуется, что с удалением фотографий Лео тянет.       Они Элиоту дороги. — Ты красивый, — говорит Элиот, смущаясь, но тон его голоса спокойный, убедительный, серьезный. Это не лесть или простой комплимент, это правдивое, чистое объяснение. — Ты не даешь этого увидеть за своими толстовками и волосами, но когда ты раздет, как тогда на речке, это... особенно видно. У тебя красивые бедра и ключицы, спина. И волосы. Они выглядят очень богато, словно лошадиные. А ресницы у тебя длинные и черные, как у косули. Это красиво и поражает меня каждый раз, когда я вижу. Ты можешь смеяться надо мной, но я считаю тебя очень красивым человеком. Это привлекает... знаешь...       Элиот запинается, потому что Лео внезапно тыкает телефоном — приходится взять. Непонятно. Лео... будто дрожит. — ...привлекает внимание, — неловко заканчивает Элиот, пряча телефон в карман джинс. Выдыхает. — Так себе у тебя сравнения, — бурчит Лео, и Элиот видит, как розовеют под извечной челкой его щеки и как мило румянятся спрятанные меж прядей уши — сфотографировал бы. — Лео...       Элиот улыбается, хочет кое-что добавить, но Лео привычно-нагло перебивает: — Ну, все, все, мне... надо отдать сегодня... книги, ты знаешь. Давай тут... Что там тебе надо делать, а я пошел. Сам. Не волнуйся. Спасибо, что... да. Пришел. Увидимся.       Элиот моргает. Впервые он видит Лео настолько растерянным и настолько быстрым — он убегает так спешно, как не убегал еще ни разу, хотя ситуации бывали разные.       Элиот стоит посреди приюта. По правую руку от него — когда-то окутанное лаковым блеском фортепиано. Впереди — щекочущие воздух легкие занавески. Всего через несколько коротких-растерянных минут Лео выходит из приюта с тяжелой стопкой книг, которые бережно прижимает к груди. Элиот видит это в окно, и вспоминает, как только сегодня Лео рассказывал: ничего еще не дочитал.       Внутри копится смущением и стыдом, а еще — благодарностью за... не за принятие, но хотя бы за то, что не оттолкнул.       Остаток дня проходит странно, потерянно, но не виновато — просто непонятно. Элиот листает фотографии Лео, рассматривая каждую где-то с минуту. Лео на каждой — удивительно живой и искренний.       Элиот возвращается домой, почему-то не ужинает — смотрит фото — и устало валится на кровать. В голове копится рассеянными мыслями.       Разрывает их короткое оповещение о сообщении: вибрация, звонок, баннер вверху экрана.       «...прислал вам фотографию».       Элиот хмурится: он ждал колкости или сарказма, да, быть может. А это... наверное, сегодняшний вид из окна. Должно быть красиво.       Элиот садится на кровати, открывает скорее. Первой секундой заходит в диалог, второй секундой грузит присланное Лео изображение. Секундой третьей — вдыхает воздух.       На экране — Лео. Красивый, просто очаровательный и... открыто показывающий глаза. Его волосы собраны, а уголки губ едва приподняты в легкой улыбке. Лицо — раскрашено, как краской, пунцовым румянцем. Элиот краснеет и сам — это теплом бьет в самое сердце. Не ожидал.       Элиот едва не роняет телефон — слабеют пальцы — и лишь потому отрывается от просмотра. Стал набирать ответ.       «Ты очень красивый здесь».       «Не ожидал чего-то такого, это...».       «В-вау».       Почему-то так глупо, что не хочется отвечать вообще. Буквы не передадут. Голос — вряд ли тоже. Элиот отправляет любовный стикер, и от этого глупее еще. Но глупость меркнет перед тем, как внезапно волшебно это сделанное в зеркале фото. Неловкое — не пейзаж и не цветочек, непривычно — но предельно... просто...       Раздается звонок. Это звонит Лео. Элиот поднимает сразу же. Слишком прижимает к уху. — Я подумал, — слышится тихий, неуверенный голос Лео, — Кхм, я подумал, знаешь, что раз сегодня я хотел запретить тебе фотографировать меня, то... В общем, я должен был тебе снимок. Да? Можешь... делать с ним что захочешь. Даже самые неприличные вещи.       Лео фыркает и неловко смеется. Элиот улыбается. Ему приятно, предельно смущающе. — Лео, — говорит он осторожно, но неожиданно даже для самого себя. — Могу я приехать? Закат обещает быть красивым.       «Я бы сфотографировал тебя», — предлагает этим Элиот и прекрасно знает, что Лео поймет.       Но на конце трубки тихо. Тихо так долго, что Элиот вдыхает — собирается заговорить вновь, но... — Да.       В груди вырастает сердце — бьется сильно-сильно. — Да, Элиот.       Слышно, как Лео легко вздыхает. — Приезжай.