Сладко и жадно

      Все в школе знали, что Элиот Найтрей выглядит хорошо — и в одежде, и, вероятно, без нее. Не зря ведь Элиот так заботился о своем теле — вон как Элиот хорошо и выносливо бегал, как энергично гонял мяч... И как — не специально, не нарочно, выходило само, Лео понимал — красовался формами в школьной раздевалке.       Девчонки вздыхали с класса эдак... да кажется, что с первого, еще с младшей школы, черт бы их побрал — вздыхали и окружали Элиота, словно по весне летящие к полям пчелы. Липли к Элиоту, хоть ни разу в раздевалке с мальчишками и не были.       Лео тихонько с этого бесился, а еще... в школьной раздевалке засматривался и сам: подтянутый торс, плечи, уверенная, надежная спина, волевая грудь. Красивые, переплетенные жирными венами руки, тонкие пальцы... Да и комплекция отличная, чисто мужская такая, что благоприятствует подобному развитию сил. Лео не то что засматривался — порой ловил себя за тем, как откровенно пялится на Элиота. И не потому что у самого такого никогда не будет, а потому что Элиот... пленял Лео, о да. Класса эдак... с первого.       Лео засматривался на скулы шикарные, каждую родинку подмечал, запоминал и любил. Всегда обращал внимание на эмоции глаз, на складки у губ, когда Элиот улыбался, злился или хотел сказать что-то не совсем ему свойственное.       Лео любил все это и часто дрожать всем телом начинал, когда Элиот подавал, например, книги: боялся соприкоснуться. Боялся, но желал.       Поначалу это было несильно, неуверенно, тепло, позже — все сильней и сильней, все... уверенней. И жарче, и теплее — еще и еще.       От неловких взглядов окружающих — за то, что так долго смотрел на человека одного с собой пола — спасали лишь только очки и густые, темные пряди. Потому Лео никогда их не убирал.       Не любил, когда кто-то заведомо знал, чем Лео заинтересован.       Все в школе знали, что Элиот Найтрей выглядит хорошо — и в одежде, и, вероятно, без нее. Но почему-то в школьной раздевалке одноклассники все равно из раза в раз кидались в Элиота фразочками — то ли завидовали, то ли считали себя самыми классными юмористами.       Так было и сегодня.       Шла большая перемена, и парни неторопливо, сыто переодевались в спортивную форму. Хихикали над нижнем бельем, посматривая, где и насколько оттопыривается, бросались обыденными вопросами по типу «видел тест? Ужас просто, я едва написал». — Эй, глядите на нашего альфача, — Тодд возник за плечом Элиота, касаясь его обнаженной кожи так просто, как Лео почти никогда не мог себе позволить — било смущением прямо в лоб, убивалось о щеки.       Лео ревновал — куда больше ему нравилось, когда его самого называли хилой девчонкой, чем когда липли к Элиоту с этими шутками-подкатами. Лео ревновал — и лучше бы стойко принимал брошенные в свою сторону слова, чем слушал... это. Кривиться хотелось от одного тона их голосов — а от смысла слов не скривиться было просто нереально.       Элиоту ведь тоже не нравилось — Лео знал — но он только фыркал. Лео видел это по чуть раздутым ноздрям, по движению густых бровей, а слышать просто не мог — из-за того, что стоял за метра полтора от Элиота и из-за того, как заглушал все вокруг шквал голосов, разляпистых и громких.       И ладно, черт с ними, все бы ничего... но шутки постепенно перерастали в «а я б дал, будь я девчонкой». Элиот глаза закатывал, хмурился, отдергивал суровым «придурки, что несете?», но... едва ли это могло остановить лавину жадного разглядывания.       А Лео хотел разглядывать Элиота один. Сам. Без них всех. Без них.       Лео делал вид, будто долго — очень-очень долго, стоит сказать — делает что-то в своем шкафчике, и молчал, пока Элиот отнекивался и хмурился, на пущенный по кругу вопрос: а ты бы дал? А ты? А ты?       Парни скалились, кричали на перебой, что дали бы и дали, как Элиот захочет, перемешивая пошло-шутливыми «а ты, Элиот, как любишь? В какой позе тебе нравится?»       Это было грязно и пошло до скрипа зубов. Лео держался достойно, прямо так, твердо. Он только хмурился за непроходимой пеленой челки и молча злился: почему все хвалят Элиота за его внешность и силу, уважают за его фамилию и состояние, но так редко силятся узнать его глубже этой красивой, несомненно прекрасной, оболочки?       Почему все вокруг такие поверхностные, черт. Почему.       «Ой, Элиот, а дай списать, м?», «ой, а у меня ручка не пишет, одолжи мне свою, пожалуйста?», «как тебе погодка сегодня, а?».       Одолжи кому ручку — не вернут, ведь она самого Элиота Найтрея. А вопросы о погоде были одинаково глупы и не менялись из раза в раз, свети на небе солнце или бей о стекло школьных окон дождь.       Что парни, что девушки. Только бы пристать.       Громкий, звенящий хлопок двери. Напряженная, секундная тишина вокруг.       Лео это... случайно. Не сдержался. И вообще, ее давно заедает, понимаете, она не... закрывается. — Эй, Ле-ео, — окликнул кто-то, и Лео вздрогнул на месте, натягиваясь, словно струна — еще чуть-чуть — и порвется.       Напрягся, задержал дыхание. Воздух стал густым и тяжелым — буквально давил на плечи, пригвождая Лео к полу. Вот как стоял — так и замер.       Ему собирались задать вопрос, хотел которого Лео меньше всего на свете. Уж лучше спросите его по предмету, который он не учил вот уже месяц, чем спрашивайте об Элиоте в присутствии Элиота.       Черт.       Никаких чертов не хватит, чтобы это описать!       Черт...       Из последних сил Лео перестал кривиться, прижал к себе сменную одежду, посмотрел на окликнувшего его одноклассника. — А? — Неловкое, пресловутое «а», которое помогло бы потянуть время. Элиот знает, точно знает об этом. — Ну, чего?       По раздевалке раздалось новой волной плутовского, молодого смеха. В глазах Лео все они были глупыми детьми, не понимающими прямого текста. Сказано же! Сказано: хватит, придурки, что вы несете.       А им бы только игры играть. Будто бы это смешно. — Ты бы дал Элиоту, а?       Тодд пихнул Элиота в бок, и Элиот нахмурился, резко, почти зло убирая чужой локоть и руку. Лео показалось, будто бы Элиот волнует ответ Лео, но... эти надежды со стороны Лео глупы — уж сколько раз и сам Лео в шутку говорил об Элиоте в сексуальном контексте, но это всегда оставалось лишь шуткой.       А ведь Лео бы дал. Но только Элиот, с его благородной правильностью, не захочет этого — отвернется от Лео, как отворачивается от этих придурков. Заикнись один раз серьезно, и взгляд голубых глаз потеряет ту дорогостоящую теплоту, что есть у Лео сейчас.       Лео приоткрыл рот, но замялся с ответом и только сильнее прижал к груди одежду. Сжал пальцами так, что те, наверное, побелели. Хотелось в раз утереть всем нос — желательно так, чтобы больше не приставали.       Помолчав чуть еще, Лео улыбнулся хитро-довольно, нос задрав: — Я не люблю таких петухов, как Элиот.       И реакцией окружающих остался очень-очень доволен. Их лица недостаточно описать — нужно было видеть.       Но реакция Элиота. Он... Расстроился? Но с чего вдруг? Мало, что ли, Лео бросался сарказмом? Разве мало? Элиот ведь знает, что лицо в лицо Лео никогда Элиоту такого не скажет, что Лео дорожит им сильнее очков и волос своих, сильнее глаз — Лео читать не сможет, но с Элиотом будет.       Так неужели он поверил, неужели задело?..       Лео облизал губы, начиная жалеть о сказанном, но сразу извиняться не стал. И только когда все ушли, он подошел медленно и тронул Элиота за плечо, мягко и осторожно подавая голос: — Все нормально, а?       Сердце билось сильно и взволнованно.       Обидеть Элиота — больнее, чем ранить себя.

***

      Элиот ничего другого не ждал — только насмешки или привычную язвительность, что так в кожу въелась, в уши заползла. Он прекрасно уживался с этой язвительностью, он привык к ней, как привыкаешь к неудобной вещи, разнашивая ее, а затем надевая ежедневно. Лео...       Лео не язвил, когда они оставались наедине. Он больше молчал, а если и говорил — то тихо, заикаясь и постоянно краснея. Мялся, сглатывал слова. Элиот не понимал, как можно совмещать в себе такие разные методы общения, но Лео и таким... принимал. Да, принимал. Он привык к Лео начисто, привык и любил в нем все эти замечательные казусы и несостыковки. А вот самого Лео... любил ли? Порой Элиот мог ответить на этот вопрос утвердительно, но потом вспоминал, что он — парень, и Лео — тоже.       А Лео так показушно носился с книгами, где воспевалась любовь чисто «правильная»...       Мог ли Элиот признаться, зная, что получит отказ? И потеряет друга.       Элиот облизывал губы, пока парни, все еще ухмыляясь, торопливо оделись и с необидными, простыми смешками вышли из раздевалки. Какое-то время до них с Лео еще доносились легкие шутки и подстебы, а потом... все утихло.       И они остались вдвоем — Лео и Элиот.       Обычно — когда Элиота никто не рассматривал и не оказывал такое явное восхищение — он быстро переодевался первым. Стоял сзади Лео, поторапливал его голосом и... рассматривал. Худую спину, мягкие и густо-густые, собранные в хвост, волосы. Острые плечи и, если удавалось, соски. Ниже талии — не смотрел. Стыдно было, да и... заметили бы еще. А потом и не объяснишь.       И хотя Элиот ничего другого не ждал, от ответа Лео — и от понимания того, каким будет ответ — было неприятно. Словно знаешь, что по тесту будет низкий балл, но расстраиваешься, получив именно его. Элиот...       Элиот предпочел бы, чтобы Лео промолчал. Или что-то другое ответил. Обозвал бы их идиотами и гордо отвернулся. Или сказал, что дал бы — и то было бы лучше, и то... было бы теплее, да. Но Лео не был таким — никогда бы не поддался на поводу у других, у тех, кто достает его, Элиота. Лео предпочел другой вариант, свой вариант. Вариант, в какой-то мере правильный, но обидой в груди жглось упрямо и нечестно. — Нет, — ответил Элиот. И вроде бы спокойно, но было в его голосе то неприятное, то нежеланное... то, что выдавало всю досадливую раздраженность на раз. Он скинул руку Лео со своего плеча и резко повернулся со все еще оголенным торсом, не думая сейчас ни о каком смущении. Стыдно или холодно не было — Элиот об этом забыл. Нахмурился. — Не нормально, Лео! Это... не смешно, черт возьми. Зачем ты говоришь обо мне так? Разве я показушничаю хожу? Я когда-нибудь о тебе так говорил? Или чем-то заслужил такие слова? Ты мне друг или кто?       Элиот выдал это прямым и беспощадным — как окунул Лео в прохладную воду. Таким был Элиот, всегда так решал проблемы — прямо и сразу, не желая утаивать и накручивать. Он сказал это честно, смотря Лео в волосы и... просто тяжело вздохнул.       Лео заметно поднапрягся, сжался как-то виновато, тихо вставил: — Но ты же прекрасно знаешь, что я это несерьезно.       Элиот фыркнул, отвел взгляд. Голос Лео был осторожным и подрагивающим, но обиды внутри не отнимал, злости — тоже. Лишь приправлял виной своей — за эту извечную прямоту и честность, ведь можно было промолчать, забыть, и никому от этого не было бы хуже.       Наверное. — Это неприятно, когда твой близкий человек не верит в тебя, — буркнул Элиот. — Разве я не говорил тебе, что для меня внутреннее важнее? Мы же вместе это обсуждали! Нужно было тебе на этих идиотов внимание обращать? Они того недостойны. Мог бы промолчать. Или... ответить что-то другое.       Под ответный вздох... скорее вдох, неожиданный и ошпаренный внезапной обидой. Элиот сжал губы. — Я всегда верю в тебя! — выпалил Лео. Он не кричал, но произнес это с неким отчаянием, будто стараясь доказать, будто... будто Элиот не доверял Лео. Он доверял, но его сегодняшнего, несколько минут назад — совсем не понимал. — Я не хотел, чтобы они приставали. Ты же видел их лица после моих слов, а? Я утер им носы. Разве тебе самому не надоели постоянные подколы и подкаты?       Элиот не чувствовал на себе взгляда Лео — сейчас они оба... стыдливо прятали его. Было неудобно, неуютно, как-то... тянуще. — Надоели, — со вздохом признался Элиот, произнес как-то совсем резко и раздраженно — но не на Лео, а на тех, кто из раза в раз приставал к Элиоту, не понимая отказов и не желая отставать вообще. — Но от этого мне не становится приятнее.       Воцарилась недолгая тишина.       Элиот понемногу остывал — мелкие уколы совести начали проникать в его распаленное сознание. Стало немного неловко, что он так набросился на ни в чем не повинного Лео. Ну сказал и сказал. Сдалось Элиоту внимание на подколы обращать? — Если бы мы были наедине, я бы ни за что... не сказал ничего такого. — Да. Верно. И дураку понятно, что Лео... говорил не всерьез. Но почему-то так задело. — Ты же знаешь, Элиот.       Элиот поджал губы, и они снова немного помолчали — нужно было время, чтобы нашлись слова. Извинительные, примирительные — и у Лео, и у Элиота.       Они молчали, пока Лео не хмыкнул, как-то странно улыбнувшись: — Да и ты бы ни за что не спросил такого.       Элиот слушал Лео с нахмуренными бровями, с поджатыми губами, и... опущенными глазами — опустил их, когда внезапно и сильно покраснел на простом, но каком-то безнадежном «ты бы не спросил»...       Спросил бы, да что Лео бы ответил? «Нет» и «нет»? «Нет» в квадрате? Или послал бы просто? Отвертелся бы неуютной шуткой? Да и со всем своим любопытством Элиот не знал, как можно... вот это все... и с Лео... с парнем... — Я... — начал Элиот осторожно, доставая рубашку вместо футболки — даже не заметил. И прижал к груди. — ...Конечно, не спросил бы! Что за глупость! Как можно хотеть человека только за внешность?       Проговорил спокойно, тихо даже, не крича и не злясь. Просто спросил риторически. Глазами похлопал. — Я не считаю тебя настолько беспринципным, чтобы давать тому, у кого лишь внешность хороша. Ты выше этого, выше намного, — Элиот был серьезен и в Лео верил целиком и полностью. — Поэтому ты мой... мой друг. Я бы не стал общаться с человеком, который даст мне лишь из-за моей внешности. И этих придурков не стоит даже слушать!       Закончил таким пылким и отчетливым, твердым. Закончил, злясь на них, но не на Лео. Лео... ни в чем не виноват. Элиот и сам не понял, с чего так завелся. Может... может эти слова вновь напомнили, что у него нет никаких шансов?       Ведь Лео... никогда ему не ответит.       И вздохнул — а ответом был не вздох Лео, но его взгляд. Глаза в глаза — Элиот физически это ощутил, не нужно было даже видеть — и отверчиваться не стал. — Не думаю, что тебя хотят только за внешность, — поправил Лео очки — за обе дужки взял очаровательными тонкими пальцами, спрятался еще больше за волосами. — Все в школе знают, насколько ты хорош. И повадками, и собой... поможешь всегда, поддержишь, заступишься. Вспыльчив только... — здесь Лео улыбнулся беззлобно, — но ведь это мелочи.       Элиот не был польщен тем вниманием, которым одарили его парни-одноклассники. Элиот вообще не был польщен вниманием к себе — будь то парни, девушки, его родная семья, случайные знакомые, друзья или дальние родственники. Элиот льстился лишь одним — Лео.       Лео всегда был с ним честен и прям. Поэтому и комплименты от Лео всегда были приятны, обжигающи до дрожи. Лео редко и крайне скудно хвалил его, а если и делал это, то Элиот понимал — он заслужил. Лео не говорит чего-то за просто так, значит, Элиот отличился. Значит, ты, Элиот, большой молодец, раз смог получить комплимент от Лео!       Элиот радовался.       Ему была важна оценка Лео, как ничья больше. Но ради этой оценки Элиот никогда не изменял себе — он просто был и старался этим заслужить хорошее мнение Лео. Элиот не ставил из себя безумно щедрого аристократа, Элиот не вел себя как отбитый и богатый ублюдок, Элиот не показушно помогал окружающим, Элиот все делал чисто и искренне, от самого сердца.       Наверное, поэтому Лео и хочет с ним общаться? Потому что Элиот искренен и честен. Элиот тоже никогда не соврет.       Элиот скажет Лео правду, какой бы неприятно она не была. И Лео делает так же.       Элиот был рад, что имеет такого замечательного друга, как Лео.       Но друга ли?       Сейчас, смотря на худого, хрупкого Лео, чувствуя странный, приятный жар у паха, Элиот не был так в этом уверен. Лео нравился ему внешне, Лео нравился ему внутренне. Лео просто нравился Элиоту и это не требовало объяснений. Это просто так было.       Лео фыркнул с улыбкой... кажется, с такой нежной — что будто мягким бархатом по коже. Улыбнулся, а потом в миг стал серьезным. Тихо произнес: — Не обижайся, а? Я не думал, что тебя заденет.       Элиот ожидал, что Лео добавит что-то еще, что-то привычно саркастичное, но уже совсем теплое, совсем родное — только для Элиота одного, чтобы окончательно прояснить ситуацию. Что-то вроде «ты не петух, Элиот, вовсе нет».       Но Лео был серьезен — просил прощения. И Элиот улыбнулся легко: — Я не злюсь.       Но внутри где-то одиноко скреблось пустотой... неправильностью. — Не обращай внимания на этих идиотов. — Ага, — Лео отпустил это легко, как отпустил Элиот свою обиду на Лео. Как всегда отпускали они обиды, не держа друг на друга зла. Отпустил и отвернулся, бессмысленно открывая шкафчик, смотря в него, закрывая. И открывая.       Только сейчас Элиот в полной мере осознал, что они — н а е д и н е. Совершенно и голо — вдвоем. Больше никого. Даже вечно медлительного ботаника не наблюдалось, который любил все делать неспешно, аккуратно и долго.       С растерянностью Элиот заозирался и — внезапно — ладонью прижал дверцу Лео, чтобы не стукал. Это раздражало, да, но удар вышел неожиданно громким, и Лео вздрогнул. Виновато Элиот облизал губы. Все это... напрягало. Нервировало. Лео был рядом, как всегда рядом солнце на небе, но едва ли даже во снах можно его коснуться. Не говоря уже о реальности. — Не говори так, — сказал Элиот, зачем-то надевая рубашку. Чертыхнулся, понимая ошибку, и начал снимать. Не злился, но нервничал. — Будто бы я чистый лист, всем понятная аксиома... Никто, кроме тебя, меня толком не знает. Да и вообще, что это такое за «я дал бы»? Неужели мое мнение совсем никого не волнует? Я не настолько морально опустился, чтобы брать, что дают.       Элиот проговорил это раздраженно, а потом сложил рубашку аккуратным, педантично ровным квадратом, и оставил ее в своих руках. — А, скажи, я... не совсем понял... Тебя только мои внутренние качества заботят? И все, да?       Элиот глянул на Лео с тревогой. Он... обидел его? Что произошло? С каждым словом Лео говорил все тише, но даже последние слова Элиот расслышал, ведь в раздевалке стояла... полнейшая тишина. Сейчас Элиота она пугала больше, чем шторм, гром и цунами.       Элиот знал, что если сейчас ответит, то его прорвет на самую, что ни на есть, глупую правду. А ошибиться так не хотелось... — Лео, — брови нахмурил. — Ты важен мне внутренне. Ты... ты очень близок мне. Знаешь... знаешь, как родственная душа. Мне легко с тобой. Хорошо очень. Несмотря на то, сколько длится наша дружба, мне всегда есть о чем поговорить с тобой, что нового узнать о тебе. Ты не похож на других и... это замечательно. Ты всегда был и будешь моим самым близким человеком.       Голос дрогнул на последнем и Элиот как-то неловко употребил «человеком», вместо «другом». И тут же засмущался, потому что они с Лео оба знали, насколько важны друг другу, и... говорить о таком часто не приходилось. — И... И если ты про свою внешность... — начал Элиот торопливо, бросая взгляд на невысокую фигурку Лео, на его худое тело, тонкие ноги и руки. — Знаешь... многие тебя за девушку принимают, но... Но это не так. Совершенно. Знаешь, Лео, я еще ни разу не встречал столь же красивой девушки. Ты... ты красивее всех, кого я знаю.       Последнее — пробормотал шепотом, снова опуская глаза — пол сегодня был удивительным и интересным, не отвлечешься, не поднимешь глаз. А неловкость... сегодня неловкость была всепоглощающей — намного беспощаднее, чем в любой момент жизни Элиота.       Он по-дружески пихнул Лео, ухмыляясь: — Тебе бы я точно дал, а.

***

      Чтобы знать, что Элиот богат не только деньгами, но и душой, необязательно было с ним общаться, это...       Черт, да когда из человека льется добром и светом, это всем видно, Элиот!       Но и Элиот, несомненно, тоже был прав. Нельзя говорить, что «дал бы» человеку и думать, что он тоже хочет. Даже если это «дал бы» относится и ко всем здешним девчонкам. Но...       Но, но, но.       Эти глупцы, должно быть, по себе мерили? Им бы только красотку крашенную поймать, им бы умения кадрить всех одним лишь вздохом. А Элиот ведь так умел, да!       Лео его дыханием когда-то очаровался тоже.       У Элиота дыхание... Прекрасное даже сейчас. Осторожное такое, взволнованное. Близкое — доходит до волос.       И сам Лео перестал дышать, только бы слышать дыхание Элиота, самого Элиота, его слова. А что в легких уже болит от нехватки воздуха... это мелочи.       Каждое слово Элиота, каждое его «дорог и красив», каждое «близок» разливалось внутри теплом, заставляло трепетать и замирать одновременно. Лео смотрел сквозь челку и очки прямо на Элиота, но одновременно смотрел в никуда, полностью в словах Элиота, случайно, растворяясь.       А на «человеке» растаял почти физически, увидев в этом простом слове из семи букв непростительно слабый намек, придуманный, наверное, самим Лео, чтобы за две минуты выстроить цепочку счастливой жизни с Элиотом.       Лео заулыбался легко, глуповато немного, дослушивая, мысленно отрицая: «Самый красивый и самый замечательный здесь только ты».       А потом — неловко замолчал, полностью разнеженный таким признанием, не в силах ответить так же. Не в силах — лишь из-за того, что не может подобрать слов.       Лишь хмыкнул с улыбкой, потерев плечо. — Ага.       И тихо — внезапно совсем-совсем не шутливо, очень искренне, очень спокойно и правдиво, без сарказма — сказал: — Я бы тоже дал тебе, Элиот.       И повернулся к Элиоту, со смешком забирая его рубашку. Коснулся случайной украдкой пальцев Элиота, и... чуть от такого не умер. По капиллярам, венам и артериям текло нежностью от слов Элиота — текло и обливало даже сердце, и Лео... Даже вот так, без ничего больше, ему было хорошо: дал бы. Дал бы, Лео, определенно.       Размеренно Лео шагнул к шкафчику Элиота, сложил туда рубашку, достал футболку. — На, — протянул тогда, вновь становясь рядом с Элиотом. — Совсем ничего без меня не можешь.       Становясь рядом с Элиотом... слишком близко. Лео облизал губы, когда случайно уловил запах Элиота. Покраснел непростительно заметно — никакие волосы не закроют. — П-прости, — пробормотал, поскорее пихая в руки Элиота футболку. А потом снял очки, повернулся на свет и протянул кверху очки, чтобы как можно лучше видеть кристально чистые стекла. — Запотели совсем...       А потом принялся протирать о полы своей футболки — усердно и тщательно, на Элиота больше не смотря.       Лео чувствовал себя растерянным, сказав такое. Стало не по себе — и очки в его руках, скрипящие от усердного трения, тряслись. Что, если даже этот серьезный и искренний тон Элиот воспримет за сарказм? За дурацкий комплимент? А если не воспримет? А если Элиот заметил румянец Лео?       Что будет в обоих вариантах?       В своей жизни Лео использовал чрезмерно много сарказма. Сарказм был способом его защиты, способом дистанции с людьми, способом... Способом, вообще, с ними контакта.       Лео либо топил всех сарказмом, либо не общался вообще.       Только вот с Элиотом получилось. Но можно ли брать Элиота в счет? Он пришел в жизнь Лео непосредственно, смело и уверенно, с чистым огнем в глазах, геройством в груди и честностью, честностью, честностью.       Прежде, чем Лео успел затопить Элиота сарказмом, Элиот затопил Лео искренностью.       Ни разу за все время их общения Элиот не соврал. Ни разу. И не только Лео — вообще никому. Это топило. Лео дрейфовал в этом спокойно и мирно, он чувствовал обволакивающую близость и безопасность, четкое знание того, что Элиоту можно открыться — не предаст, не засмеет, не обманет. Поймет.       И если раньше до предела мило краснел лишь Элиот — стоило только сказать что-то пошлое, стоило только намекнуть, а потом сказать, что «о, Найтрей, какой ты извращенец», то теперь краснел Лео.       Основательно, до предела, до ушей, шеи — черт возьми — груди.       Море искренности Элиота превратилось в океан любви, в котором Лео давно и бесповоротно утонул. И тонул сейчас.       Элиот... не умел «давать» или «брать», Лео знал это лучше всех, ведь лучше всех знал Элиота. Элиот не умел, но научиться с Лео... хотел бы? Лео бы научил. У него никого не было, он бы стеснялся и нервничал, но научил бы — хотя бы тому, что знает сам. И пусть практика не его стихия, пусть на практике все намного сложнее, в теории...       Он рассказал бы Элиоту хотя бы теорию.       Элиот подавился непонятным «кмхн», и Лео неожиданно сильно испугался этого. Сердце ушло даже не в пятки — куда-то ниже — ведь это... было похоже ни на что иное, как на непонимание со стороны Элиота: «О, кхмн, ты так серьезно говоришь об этом, Лео, я же пошутил».       А потом Элиот забрал у Лео очки, но Лео даже не поинтересовался зачем — просто отдал, как можно скорее убирая свою руку, ведь если он соприкоснется с Элиотом... Он умрет, боже, просто умрет.       Это так важно и стыдно сегодня, что невозможно было бы даже передать что-то из в рук в руки — Лео понятия не имеет, как справился с футболкой.       Элиот прячет очки на полочку своего шкафчика — куда-то на свою футболку, которая почему-то была там, хоть и должна была быть на нем, а потом...       Все стало сложнее.       Потому что нельзя просто так взять и спрятать от до сих пор не одетого Элиота Найтрея свои руки, когда он хочет взять тебя прямиком за них, взять с такой грацией и нежностью, что просто таешь.       Черт.       Лео с трепетом посмотрел на Элиота, ощущая эту ни с чем несравнимую дрожь тела, когда не закрыты ничем глаза — и не скроешь ни себя, ни свои чувства... ничего.       Наверное, сейчас Элиот снова думает, что глаза Лео «мерцают звездами», хах. Лео никогда не понимал, что такого Элиот видит в его глазах, никогда.       О, не спрятанный за очками Лео не умер — странно. Он был явно на грани, но даже находил силы смотреть Элиоту в глаза. Находил — и упорно боролся с желанием отвернуться и посмотреть в пол. Момент, происходящий сейчас, был ценен. Очень ценен. Пройдет ли так еще? Будет ли Лео так близко к Элиоту, держась за руки.       Лео смотрел в глаза Элиота сквозь дрожащие ресницы и яркая краска топила его щеки. И румянец Элиота подливал масла в огонь. — Л-Лео... — тихо начал он. — Эта тема очень смутительна, но... Я не хочу принимать твои слова слишком близко и истолковывать их по-своему. Я не тот человек, который ищет в случайных фразах намеки. Поэтому я спрошу прямо.       Элиот вдохнул побольше воздуха. Несколько секунд потребовалось, чтобы он заговорил дальше.       Его слова... О, в начале они кажутся такими страшными, что Лео дрожит: что, если Элиот сейчас скажет что-то страшное, после чего жить станет несоразмерно тяжело? А если Элиот наоборот скажет что-то слишком любовное? Что тогда?       Как же Лео волнуется, как же сильно.       Он облизывает губы и только старается не смотреть на торс Элиота — лучше в глаза, даже если с каждой секундой это становится труднее, даже если с каждой секундой все чаще хочется моргать.       Лео взволнованно напуган и испуганно взволнован вопросом, который хочет задать Элиот.       Пожалуйста, что-нибудь — да, Что-Нибудь, я к тебе обращаюсь — произойди. Можно, умоляю, землетрясение? Можно, пожалуйста, кто-нибудь войдет за забытой вещью? Можно, прошу, ворвется какой-нибудь тролль, от которого нужно будет в самом что ни на есть срочном порядке спасти Элиота и себя? Можно?       Ну пожалуйста. — Ты важен мне и очень дорог, — говорит Элиот.       Лео часто моргает и до предела неловко кивает: «Да, знаю, важен. Ты мне тоже». — И если ты... м-м... говоришь, что готов бы мне дать — а я не об этом сейчас — то значит, что я тоже тебе важен. Ты не тот, кто стал бы разбрасываться такими словами только ради шутки, а, значит, для тебя это больше серьезно, нежели нет.       Колени дрожат. Дыхание ни к черту. А в глазах Элиота — удивительная, утягивающая нежность. Лео хочет слышать отражение глаз Элиота вслух. Лео хочет слышать его каждый день.       О, милый Лео, любимый Лео. М о й Лео.       Как же хочет. — Поэтому... — облизывает Элиот губы, и Лео хочется сгореть на месте. — Поэтому пошли на свидание?       Наверное, Лео кажется.       Наверное, Лео оглох, и это его внутренний голос говорит о каких-то там свиданиях. Но Элиот... Смотрит с таким выжиданием. Смотрит с надеждой. И губы его — неожиданно — дрожат.       Лео не может больше стоять — он падает. Неловко и резко садится на скамейку, будто собрался по второму кругу менять обувь. Ударяется копчиком, но не реагирует. Руки его все еще в руках Элиота.       У Лео нет сил идти, он не уверен, что есть силы даже встать, и взгляд его — до предела удивленный. Но он счастливо улыбается, тихо смеется. Даже если нет сил вставать и идти, ради свидания с Элиотом он это сделает.       Лео смешно за самого себя — так долго подглядывать за Элиотом из-за волос!.. — и так долго молчать и напрасно бояться... — Идем, Элиот. Конечно! Идем.