Прокурор Майлз Эджворт выбирает смерть

— Эджворт. Положи пистолет. Фигура Эджворта вырисовывалась в темном офисе на фоне огромного окна. Дождь с силой хлестал о стекло так, что оно дрожало, и слабый свет позднего вечера казался пастельным и размытым. Очень серым. Очень блеклым. Поэтому Эджворта в его красном пиджаке было видно слишком хорошо, и так же хорошо был виден бок пистолета, глянцевый и холодный, ужасающе опасный, и Феникс застыл у дверей так, будто дуло было направлено на него. — Эджворт, — повторил он, поражаясь тому, как твердо и уверенно звучит его собственный голос. В груди Феникса дрожало… нет, просто тряслось от ужаса. У него под кожей маленький перепуганный мальчик хотел свернуться в клубок и сжаться в темном уголке, так, чтобы его никто не увидел. И голосок у этого мальчика был слабый-слабый, болезненный и жалобный. Феникс же стоял, вскинув голову, не отрывая взгляда от металла у Эджворта в руке. Дуло упиралось Эджворту в висок. Тот стоял недвижимо, будто статуя. Кажется, даже не дышал. Все звуки скрадывал дождь, бьющий о стекло. Мерно. — Эджворт, — снова попробовал Феникс. — Я сейчас подойду. И возьму у тебя из руки пистолет. Хорошо? Он не дождался ответа. Его все равно бы не последовало. Чувствуя, как пружина сжимается в груди, затягивается, затягивается, сейчас достигнет предела, Феникс сделал несколько шагов. Он обошел стол и встал к Эджворту вплотную. Тот не двигался. Палец лежал на курке, и рука казалась твердой. Феникс не знал, что делать, совершенно не знал, в голове было пусто, но что-то сделать было нужно. Глаза Эджворта были закрыты, рот — плотно сжат, а дыхание было тихим-тихим и слабым. Эджворт будто пытался показаться мертвым. Будто так Феникс его не заметит. Так делают ящерицы: прикидываются мертвыми, чтобы их не съели. Феникса не проведешь. Дождь создавал сплошной белый шум и действовал на нервы. Феникс поднял руки — медленно — обхватил ствол пистолета и первым делом отвел дуло от виска Эджворта. Руки того очень резко, как по щелчку, начали трястись. Феникс испугался этого, но забрать пистолет из руки Эджворта оказалось очень просто: его пальцы просто безвольно разжались, и пистолет едва не упал. Феникс торопливо забрал его и отступил от Эджворта на шаг. Он поставил оружие на предохранитель, отложил его на стол и снова обратил свое внимание на Эджворта. Тот не шевелился. Руку он так и держал на уровне своей головы, и она дрожала. Его всего как-то разом изломало, идеально ровная линия позвоночника согнулась, он опустил плечи, задышал гораздо громче и чаще. — Эджворт, — позвал Феникс. — Райт, уйди, — выдохнул он, и это неожиданно разозлило Феникса до того, что он стиснул кулаки и подавил огромное желание схватить его за плечи и изо всех сил встряхнуть. Или даже вписать Эджворта лбом в стекло. — Я никуда не уйду, — сказал Феникс, и голос каким-то чудом прозвучал все еще твердо, но звон злости и тревоги все же прорвался в него. — Я никуда не уйду, Эджворт, даже не смей пытаться меня прогонять, ты понял меня? Эджворт зажмурился, страдальчески свел брови к переносице и через мгновение прижал ладони к лицу. — Уйди, Райт, уйди… — повторил он тихо и неожиданно жалобно. Умоляя. — Уйди… — Нет. Феникс обхватил его за плечи и вынудил сдвинуться с места. Он подвел Эджворта к дивану и помог ему сесть. Тот давался в руки очень легко, все еще прятал лицо, будто… Будто ему было стыдно. Феникса окатило пониманием этого, как волной. Напирать бессмысленно. Это только все усложнит. Но и отпускать Эджворта он совершенно не хотел. Феникс не уйдет, не оставит его в таком состоянии совсем одного. И дело не в том, что он будет ощущать себя последней сволочью, пусть даже Эджворт все еще сорванно повторял свое «уйди», как молитву. Он плакал. Феникс держал его за плечи, слушал старательно (но безуспешно) подавляемые всхлипы, и старался держать себя в руках, чтобы лихорадочная больная дрожь не передалась и ему. Он смотрел на пистолет. Оружие лежало на столе, где Феникс его и оставил, и в металле отражался мутный и мокрый остаток дня. Феникс представил, что было бы, если бы его не дернуло зайти в этот офис. Что было бы, если бы дверь оказалась заперта. Что было бы, если бы Эджворт выстрелил сразу же, как он зашел. Что было бы… Феникс закрыл глаза. Зажмурил их крепко, до всполохов, и непроизвольно сжал руки, будто с Эджвортом могло произойти что-то прямо сейчас, пока они сидят вот так. Будто он с этого расстояния может дотянуться до пистолета. Или убить себя как-то еще. Почему?.. почему почему почему Один и тот же вопрос бился о черепную коробку изнутри, но спрашивать сейчас было бесполезно. Сейчас, скорее всего, это спровоцирует Эджворта на еще более сильную волну истерики. Тот все еще прятал лицо. Феникс прижался щекой к его волосам, не решаясь что-либо говорить и как-либо шевелиться. Сейчас на него постепенно накатывала собственная паника, и он усиленно давил ее. В голове продолжали вертеться предположения «что было бы, если бы…», и Феникс не мог от них избавиться. Его брало ужасом, белым, ледяным, от мысли о том, что Эджворт действительно собирался выстрелить себе в голову. Действительно собирался… Феникс крепко сжал кулак, заставляя себя дышать спокойно. Он потом разберется с собой. Потом. Если и он сейчас закатит истерику, это не приведет ни к чему хорошему. Но еще была злость. Жглась, как крапива. Феникс чуть не поседел, пока пытался получить вердикт «невиновен» для Эджворта, он сделал все, чтобы защитить его от несправедливого наказания, от смерти, и так просто Эджворт собирался расстаться с этим, так просто… Нет. Не так просто. Феникс слушал, как он плачет. Слушал, как Эджворт проигрывает собственной истерике, как его беспомощные рыдания становятся громче, и как все сильнее его колотит. Теперь одной рукой Эджворт прятал лицо, а второй обхватывал себя поперек туловища, будто пытаясь сдержаться. Будто пытаясь не развалиться на части. По крайней мере, он больше не просил уйти. Феникс пытался придумать, что делать дальше. Что делать, когда Эджворта отпустит. Что делать, когда отпустит самого Феникса. Ответа на эти вопросы он не находил. Он не собирался ругаться. Не собирался кричать, хотя кричать хотелось. Прикладывать Эджворта лбом об окно он не собирался тем более. Но внутри бурлило. Ему по крайней мере очень нужно узнать, в чем дело. Феникс глубоко вдохнул — это оказалось не так просто сделать — и положил ладонь Эджворту на затылок. Слышать Майлза Эджворта таким было просто дико. Конечно, Феникс знал, что он не машина. Конечно, он знал, что под маской холодности и отрешенности скрывается живой человек, в душе которого таится очень много страхов. Но Феникс не думал… не думал, что их настолько много, что их достаточно, чтобы подтолкнуть к вот такому. Он едва сдержал волну дрожи, ощущая неприятную тошноту. В груди пекло. Слышать Майлза Эджворта таким было больно. Феникс давил желание коснуться губами его лба. Давил желание, огромное, такое, что едва помещалось в груди, осторожно отнять его ладонь от лица и стереть его слезы. Давил, давил, давил. Он постоянно давил в себе то, что было как-то связано с Майлзом Эджвортом. Это уже переросло в дурную привычку, которая дала сбой во время последнего суда. И сейчас тоже. — Эджворт, — позвал Феникс шепотом, когда стемнело еще сильнее. Дождь перестал быть таким сильным, но превратился в затяжной бесконечный поток, который закончится лишь под утро. Вместе с дождем стих и Эджворт. Феникс слышал теперь лишь его дыхание вперемешку с очень громкими, но редкими всхлипами, и улавливал волны лихорадочной дрожи. — Майлз, — сказал он на пробу и ощутил, как тот дернулся. Феникс мысленно выругался и торопливо схватил его покрепче, чтобы не дать сбежать. Держать Эджворта превратилось в жизненную необходимость. Фениксу казалось, что для них обоих. Поэтому побоялся его отпускать. — Тише, — попросил Феникс, моргнув. Темнота, повисшая в комнате, казалась бархатной. Она делала окружающий мир нечетким и густо залегала по углам. И так все казалось проще. — Это… плохо для твоего сердца, — сказал он, не уточняя, что подразумевается под «это», чтобы не думать обо всем произошедшем лишний раз. С огромным облегчением Феникс услышал слабый смешок. Пусть мокрый от слез, пусть горький, как полынь, но он все же был. Эджворт шевельнулся и попытался отстраниться от него. И Феникс, помявшись, все же решил отпустить. Эджворт отстранился от его рук и отодвинулся от Феникса, упорно не смотря в его сторону. Лицо было мокрым и красным от слез, и было еще недостаточно темно, чтобы этого не было видно совсем. — Скажи мне, что случилось, — попросил Феникс шепотом. — Пожалуйста. Я твой адвокат. Я должен тебя защищать. Но я не смогу, пока ты не скажешь мне, в чем дело. — Здесь тебе нечего делать как адвокату, — сказал Эджворт. Он звучал тихо. Слабо. Но он все же говорил, и Феникс считал, что это хороший знак. — Здесь нет преступников и жертв. — Это была попытка самоубийства, — возразил Феникс и испугался, что произнес это вслух. — Это не преступление. Кто здесь жертва? — Ты. У Эджворта перехватило дыхание так, будто его ударили. Он даже метнул в сторону Феникса взгляд, но сразу же смутился и снова отвернулся. — Эджворт, что это было? Ты действительно собирался?.. Эджворт рывком встал с дивана, и Феникс едва не бросился за ним, чтобы на всякий случай скинуть пистолет со стола. Но Эджворт не потянулся за ним. Он просто остался стоять в нерешительности, сжав руки в кулаки и дыша через раз. — Я ценю ту поддержку, что ты оказал мне, Райт, но сейчас, думаю, тебе пора уйти, — сказал он холодно. Феникс сжал губы и встал тоже. — Я не уйду. Я уже сказал тебе. Эджворт повернулся к нему резким движением и окинул взглядом, явно пытаясь смотреть холодно-возмущенно. Но у него ничего не вышло. Феникс подступил ближе. — Боже, Райт, тебя так много, — вырвалось у Эджворта, потом он сразу же вздрогнул, неуловимо округлил глаза и торопливо отвернулся опять. Феникс нахмурился. Ему начинало казаться, что происходящее плохо и для его сердца тоже. — Эджворт, — позвал он и сделал еще шаг. — Райт, — ответил Эджворт и отступил к столу. На столе лежал пистолет, но про него никто и не вспомнил. Эджворт уперся бедром в стол, понял, что зажат, шикнул, как кот, и, когда Феникс встал еще ближе, уперся рукой ему в грудь, низко опуская голову, так, что на лицо упала челка. Отдельные волоски сразу же прилипли к мокрой коже. Единственный источник слабого света был за его спиной, так что, даже находясь настолько близко, Феникс различал черты его лица куда хуже, чем ему хотелось бы. — Всего этого слишком, — сказал Эджворт. Голос его опять упал до шепота. Феникс подался ближе и уперся руками в края столешницы, не давая ему шанса сбежать. Рука Эджворта, которая упиралась ему в грудь, вдруг сжалась, пальцы смяли лацкан пиджака. Феникс почти перестал дышать. — Слишком много. Тебя слишком много, Райт. Он поднял голову, и Феникс и правда задержал дыхание. Глаза у Эджворта мокро блестели. Смотрел он без раздражения, которое почти звучало в голосе. Выражение в стеклянном взгляде было сложным, и Феникс не знал, за какую грань уцепиться, чтобы не порезаться. От Эджворта пахло чаем. И горем. Страхом. У него дрожала нижняя губа. Слегка конвульсивно, будто непроизвольно, морщился нос, будто он готов вот-вот расплакаться снова. Глаза правда переполнились слезами, и Феникс успел увидеть, как новые капли упали с ресниц. Эджворт вздрогнул, часто-часто заморгал и попытался отвернуться. Тогда Феникс обхватил его лицо ладонями и поцеловал. В груди лопнуло. Губы оказались теплыми и солеными. Эджворт дернулся от этого прикосновения, как от огня, но Феникс не отпустил его, не сумел. Он пытался не напирать, пытался не быть пугающе настойчивым, не здесь и не сейчас, но это же был Эджворт. м а й л з Это же был Эджворт, которого Феникс захотел увидеть вечером после заседания ни с того ни с сего, и которого он нашел с пистолетом у виска. Это же был Эджворт, ради встречи с которым Феникс стал адвокатом. Это же был Эджворт, которого он защищал последние три дня, и за эти три дня он спал суммарно лишь часов шесть. Если бы понадобилось, Феникс бросился бы для него грудью на амбразуру. Или подставил бы свой висок под дуло. Или… Или целовал бы его до асфиксии. Как сейчас. Феникс слышал, как трещит ткань синего лацкана в чужом кулаке. Он не хотел отпускать. Но отпустил. Осторожно отстранился, отодвинулся и утонул. Глаза у Эджворта были огромные и глянцевые. Черные-черные. И слезы так и текли. И он просто смотрел. И губа его так и дрожала. Феникс не знал, что теперь делать. Он опустил одну руку и накрыл сверху ладонь Эджворта, ту, которой он стискивал край столешницы. — Тебя слишком много, — повторил Эджворт. Неуверенно. Очень и очень тихо. Он опустил мокрые слипшиеся ресницы на щеки. — Ты… ты… ты заставляешь меня… чувствовать… слишком много всех этих нежелательных чувств, и… У Феникса в груди пекло. Дрожало. Происходящее отдавало для него сюрреализмом, но это происходило в реальности, прямо здесь, прямо сейчас. Происходило. И жгло ему веки. А он стоял, прижимаясь к Эджворту вплотную, и чувствовал его дыхание на своей коже. — Таких уж нежелательных? — переспросил он шепотом. — Я... мы... — Эджворт подбирал слова с большим трудом, и Феникс не торопил. — Мне кажется, я... То, что я чувствую к тебе, совершенно неуместно с точки зрения наших профессиональных отношений... — Тш, — выдохнул Феникс и прижался лбом к его лбу, закрыв глаза. Слабую улыбку сдержать не получалось. Феникс и не пытался. Эджворт прервался. Потом, тоже на выдохе, прошептал: — Райт… — Я тебя тоже.