Джинни Уизли и Межфакультетская война

— Гарри? Давай поговорим после завтрака. Джинни еще не придумала, что собирается делать и говорить, но она совершенно однозначно не могла терпеть такой позор для всей гриффиндорской башни: Гарри Поттер таскается как собачонка за Слизеринским Принцем, и даже не понимает, что творит и от чего, в то время как объект его внимания подставляется под ласковые пальцы Королевы Слизерина. Джинни даже отсюда могла видеть эти идеальные черные коготки… — Вам не кажется, что Малфой слишком пристально смотрит на Джин? И глаза у него такие при этом, темно-серые и злые, как… — Мерлин, Гарри! Как ты отсюда можешь видеть его глаза! Он у противоположной стены Большого зала, и здесь толпы учеников! — воскликнула Гермиона. Гарри потупился, а Джинни мрачно хмыкнула: им это никогда не мешало. С третьего курса скандалы в Большом зале между Поттером и Малфоем стали почти такой же традицией, как утренняя доставка почты. Эти двое каким-то совершенно непостижимым образом умудрялись находить друг друга в любой толпе и ругаться. Неважно: глазами, кулаками или палочками. Гарри даже заранее угадывал реакцию Малфоя на какое-нибудь заявление в газете или событие, словно они — давно женатая пара. Омерзительно. Рон рассказывал, что, когда Гарри прислали метлу на первом курсе, они должны были держать ее в секрете, но от Хорька ничего не укрылось, он тут же заметил, как будто постоянно смотрел на презираемого врага. Должно быть, выслеживал для очередной гадости. Да, несомненно. Однако, еще больше ее поразил Гарри во время банкета по поводу окончания года. Ору тогда было, сколько она ни разу не слышала в своей жизни, он глушил и слепил, все поздравляли друг друга, вскакивали со своих мест, подкидывали шапки, рукоплескали и скандалили; а Гарри смотрит на какого-то мелкого бледнолицего слизняка и наблюдает его реакцию на свою победу. Как будто он самый важный человек в этом замке. Ужас какой-то. Или взять их второй курс: всем страшно, все думают на Пожирателя, маньяка из азакбана, Снейпа, или старшекурсников, вроде Флинта, Боула, Монтегю, Уоррингтона. После памятной дуэли с перселтангом к этом списку прибавился еще и Гарри, но никто не подозревал жалкую малышню вроде Малфоя. Один только Гарри, как и всегда, в первую очередь подумал о нем, еще и друзей прикопал. С сестрой-лучшего-друга Великий Следопыт даже не говорил. Наверное, он тогда лишь смутно представлял о ее существовании. Во время покупок учебников к этому же второму курсу и зародилась ее ненависть к этому мерзопакостному хвастуну: он грубо осмеял ее детскую трепетную влюбленность, когда увидел рядом с Гарри, смотря на нее с такой дикой, всепоглощающей ненавистью, какой она не видела ни до, ни после. Казалось, что сейчас он искромсает ее одним только взглядом. Наверное, так бы и произошло, если бы не подошли их отцы. Должно быть, он действительно жутко ненавидит Гарри, раз так жестоко обошелся с незнакомой девочкой только за то, что она заступилась за «знаменитого Гарри Поттера!» У бедного пацана нет шансов на взаимность. Малфой всегда относился к самой рыжей из фанаток мальчика-который-выжил с бешеной яростью, и высмеивал ее попытки проявить свою заинтересованность в Гарри. Наверное, из-за этого она еще активнее оказывала ему внимание. Назло слизню. Впрочем, по какой-то причине Хорек так же агрессивно нападал на любую из поклонниц Поттера. В голову настойчиво постучалась глупая мысль о том, что Малфой ревнует, но Джинни уверенно отмахивалась от нее. Это даже звучит смешно. Если бы Хорек был способным на нежные чувства, он бы подошел и так и сказал Гарри. Верно? Встав из-за стола одновременно с Гарри и уверенно ведя его за руку к укромному месту для разговора, она ощущала, как в ее спине прожигают дырку серые лазеры сильнейшей ненависти, тупой злости, жгучей зависти и…ревности? Все это очень странно, но сейчас ей надо прояснить степень схода крыши у одного полудурка. — Джин, что это было? Какое свидание? — Гарри смотрел на подругу напряженно, смущенно и слегка испуганно, словно это она тут — психбольной, а не он. — А ты не догадываешься? — надежда умирает последней. — Джинни, я…, — прерываясь и тяжко вздыхая после каждого слова, начала Надежда Магического Мира — …ведь говорил уже…что мы не можем…с тобой… Что ж, надежда на победу Гриффиндора в войне любви и победу стороны Света в войне чуть более серьезной подыхали в конвульсиях. — Я о Малфое. — О да! — пациент тут же приободрился, выпрямился, взъерошил волосы и с лихорадочным блеском в глазах принялся подтверждать диагноз, — мне удалось проследить за ним вчера! Он ходил на седьмой этаж, и зашел в Выручай-комнату! Его глаза при этом засияли таким искрящимся сладким восторгом! Даже не знаю от чего. Думаю, ему понравилось то, что он там за дверью увидел. Мне не удалось угадать, что он захотел, всю ночь проходил вдоль стены. Когда он вышел, он был очень уставший и бледный, но такой решительный. Знаешь, у него прямо глаза потемнели, как грозовая туча, и зрачки расширились, и губы его, они и так всегда тонкие, а были еще тоньше. Он отправился в свою спальню, и доспал последние два часа, а я смотрел за ним. Ну так, чтобы не сделал какую-нибудь пакость. Мало ли, слизеринец же, не знаешь чего от них ждать. Но нет, он спокойно спал. Прямо даже удовлетворенно как-то. Наверное, он был очень рад тому, что сделал, а это точно была какая-то пакость, потому что я такого умиротворенного лица никогда у него не видел. У него, оказывается, не такие уж тонкие губы, когда он расслаблен. Они даже детские какие-то, милые… Даже не знаю, как буду жить теперь с этим знанием… Речь Гарри становилась все медленнее от воспоминаний, лицо Джинни становилось все кривее от сдерживаемого смеха. После слов про губы Гарри ушел куда-то в дебри своего подсознания, забормотал совсем тихо и не разборчиво, потом внезапно покраснел и затих, а Джинни прорвало. — Чего ржешь? — к больному неожиданно вернулся прежний запал, и он взял себя в руки, загнав мечты, связанные с Малфоевскими губами, поглубже в раздел «Не трогать. Опасно». Помня слова мамы о ранимой душе влюбленных, Джинни набрала в рот воздуха и сжала губы изо всех сил. — Я говорил вам, а вы мне не верили! Вот теперь у нас есть подтверждение! Малфой задумал что-то, и именно поэтому я должен за ним теперь следить! Даже ночью! С оглушительным и совершенно неприличным звуком развязанного шарика Джинни выпустила воздух и захлебнулась смехом. Вот же наивный идиот! Пытается выдать аномальный интерес к врагу за следовательскую работу, как будто в это кто-то поверит. Как будто это чем-то поможет. Даже жалко его, оленя. Угораздило хуже некуда. Хотя… Нарисовав в голове змеиный язык Того-Кого-Нельзя-Называть, исследующий рот Гарри Поттера, Джинни пронзительно закаркала. А перейдя к бороде Даблдора, щекочущей его мальчика за ухом, зашлась истерическим повизгиванием. Пациент свел с ума психиатра. Звучало бы даже романтично, если бы в разошедшейся фантазии Гарри не стонал под Снейпом. Остановить чайкообразные вскрики неудавшуюся как врачеватель Джинни, заставила мысль о Паркинсон. Эта тварь слишком сильно выводила из себя, и обязана была понести наказание! Подойти к гиперопекающему брату она бы не решилась, дождаться старую неуклюжую сову с ответом от близнецов она не сможет, а Гермиона уже и сама почти миссис Уизли. Именно поэтому Джинни после занятий догнала разобиженного Поттера. Неблагодарный и злющий на все еще хихикающее окружение козел прошел мимо, не успела Джинни и рта открыть. Но ей была необходима месть Паркинсон, а Гарри был единственным, кто мог помочь. Есть цель — к Моргане совесть. Когда это она начала пользоваться слизеринскими приемами? Вероятно, сейчас: — Это по поводу Малфоя! Мгновенная реакция. Резкий разворот, блеск в глазах, уверенное достижение ближайшего свободного кабинета в три секунды. Прирожденный ловец. Может подарить Малфою штаны со снитчем на заднице?