не думать

Мицуя не думает, когда, глядя на спящего Хаккая, проводит ладонью по возбужденному члену. Мицуя не думает, когда щурится, чтобы разглядеть расслабленное лицо Шибы и представить, как он становится на колени и- Хаккай шумно вздыхает, непроизвольно дергает пяткой, торчащей из-под одеяла, — вымахал с фонарный столб, и даже у практичного Мицуи на него нет нормального футона — на его щеках пляшут тени ресниц, в отросших волосах путается холодный лунный свет. Такаши прикрывает рот рукой. Дрочить на Хаккая мерзко, дрочить на спящего Хаккая мерзко вдвойне, но терпеть невыносимо. Внутри из острого, чистого возбуждения рождается сверхновая — испепеляет и иссушает густым жаром, пока Мицуя пытается вспомнить милую короткостриженную актрису из порно, просмотренного накануне. Перед глазами не она — перед глазами Хаккай, его сухие губы, его выступающие на запястьях косточки, его острый — вот-вот кожу распорет — кадык, его ноги длиннющие, покрытые жесткими темными волосками. Мицуя хочет расцеловать его всего, с головы до пят, вылизать везде, нежно и медленно, чтобы до дрожи в напряженных бедрах, чтобы до тихого «Така-а-анчик» на выдохе. Хаккай хмурится во сне, поворачивается к Мицуе спиной, и выступающие шейные позвонки становятся видны особенно отчетливо. Их бы губами коснуться, обвести языком, кожу прикусить, оставляя бледно-розовый, влажный след. Мицуя жмурится, когда сжимает член сильнее, жестче, скользит пальцами быстрее, надавливая на головку, изнанка век — звездное небо, мысли — бессистемное нечто, душа — каша из чувств. Сердце заходится отчаянным стуком, и Мицуя не медик, конечно, но ему кажется, что у него шкалит пульс. Такаши кончает одновременно с сонным бормотанием Хаккая — противно звенит в ушах, когда он приподнимается на локтях и что-то говорит. — Таканчик? — Да, — Хрипит Мицуя, чувствуя, как жжет щеки горячий румянец. — Я окно открою? Ужасно душно, я аж проснулся, — Хаккай откидывает одеяло, и его ноги в мягкой темноте спальни выглядят бесконечно длинными. Такаши кивает. Он вытирает руку о простынь и чувствует себя таким грязным, что начинает мутить. Мицуя давит тошноту, глотает тяжелый, ставший в горле ком, прикрывает глаза. Ему стыдно, ему противно, ему настолько хорошо, что становится плохо. О том, что утром придется смотреть Хаккаю в глаза, Мицуя старается не думать.