Феномен бессмертия

      Одиночная палата. Бледно-жёлтые больничные стены, неудобная жёсткая койка. Через оконные решётки прорезался солнечный свет, кое-как освещая палату.       За дверью сновали медсёстры и санитары. Он всё слышал: шаги, разговоры, как из соседний палаты доносился чей-то смех, похожий на рыдания. Слышал, но уже не разбирал и не отличал. Всё слилось в единый раздражающий шум. Он ничего не хотел слышать, закрывал уши подушкой и шипел от злости. Ему всё было почти безразлично, почти противно. Почти.       Ему хотелось только одного: леденцов, конфет, сахара, чего угодно хоть мало-мальски сладкого. В клинике не было даже фруктов. Медсёстры пичкали его какой-то отвратительной едой, совершенно безвкусной. На вкус она напоминала сухой цемент, который Натти когда-то успел попробовать, перепутав его с мешком сахара во время очередной ломки.       Натти оглядел палату. Так скучно, что умереть хочется. Выйти за пределы комнаты, в коридор? Санитар заметит, что он не на месте, — кинется искать, найдёт и усадит обратно. Да и что там делать, в коридоре? Говорить с кем-то по душам? Больно нужно разговаривать с кем-то за просто так. Будь у этого «кого-то» хотя бы карамель — другое дело, можно было бы перетерпеть десять минут чужие бредни и рыдания в плечо. Больше никаких занятий в психиатрической клинике не было, да и если бы и были, то Натти всё равно ими бы не интересовался. Оставалось только смиренно ждать, когда в палату зайдёт медсестра со скрипучим голосом и принесёт еду и антидепрессанты.       Он не любил таблетки: они слишком похожи на сахарозаменитель, но таблетки отличались от сахарозаменителя — они были кислые, во рту набиралась горькая слюна. Таблетки — это обычная обманка для таких как Натти. А ещё Натти быстро уловил, что в клинике ему придётся пить таблетки через «не хочу», чтобы его не связали, как других пациентов, и не пихали таблетки в глотку до рвотного рефлекса.       Дни проходили в ожидании родственников, друзей. Он не скучал по людям, он скучал по сладкому. Парень за всё время в клинике, кажется, разучился говорить — с его губ выпадало только короткое «дай сахар». Ему не нужны были ни разговоры, ни слова утешения, ни заверения в том, что он «скоро вылечится». Он верил, что у него нет зависимости, просто другие люди хотели так думать. Тупые, безмозглые люди, которым самим надо в психушку, а не ему!       «Они хотят разлучить меня с моей любовью. Нет, нет, нет, у них не выйдет! Ничего не выйдет, выйду отсюда — скуплю всю кондитерскую...».       Иногда приходили родители. Натти ненавидел эти дни. Рядом с койкой сидела мать и что-то слезно шептала ему трясущимся голосом, гладила и мяла его руки. Отец никогда сам не заходил в палату, его затаскивала в палату мать, злобно шипела на мужа и просила хоть немного поговорить с сыном. Натти понимал, что для родителей он потерянный ребёнок, но мать искренне верила в силу таблеток, психиатра и всей этой клоунады. И каждый раз запихивала его сюда. Глупая бедная женщина. Он понимал, что он для них обуза, но умереть ради них не мог же.       Изредка навещали друзья. В палате уже не было мучительной тишины, а надежда Натти поблёскивала из собственного пепла. Вдруг принесут сладости?..       Друзья ничего с собой не приносили. Никаких конфет. Предатели. Эти змеи с улыбками на лицах шипели ему, что осталось ещё немного и Натти будет жить «нормальной жизнью нормального человека». А он не хотел «нормальной жизни», его не прельщала эта унылая тягомотина, которая была хуже психиатрической клиники. Он наблюдал за своими друзьями, за их «нормальной жизнью нормальных людей» и видел, что все они — слепые страдальцы. По сравнению с ними Натти — счастливчик. Он сам так думал.       Посмотрел на настенные часы. Они почему-то встали именно сейчас, хотя парень мог поклясться, что пару минут назад часы назойливо тикали.       «Восемь недель. Восемь. Я не знаю, сколько я здесь провёл. Календаря нет. Врач давно заходил... По, крайней мере, вчера его не было. Или вчера — это сегодня? Или позавчера... Даже телефона не дали, ублюдки».       Натти иногда думал, что в этом чёртовом городе время заглохло как старая машина с неисправным двигателем. Да, сезоны сменяли друг друга, в ежедневном выпуске новостей всегда менялась дата. Но люди, люди, чёрт возьми, не менялись! Не взрослели, не старели, не умирали... Натти тоже. Он с самого рождения жил здесь. Сейчас ему должно быть двадцать, но он выглядел, как пятнадцатилетний подросток.       Все эти «нестареющие» в большинстве своём умирали по неосторожности, собственной или чужой, реже — из-за чьей-то жажды крови. Последнее очень пугало местных. Такие случаи быстро обрастали многочисленными слухами и новыми подробностями, это долго обсуждалосьи неожиданно утихало, будто бы ничего и не было. Почему-то это не воспринималось как сверхъестественное.       «О, этого парня пару дней назад задавила бетонная плита и теперь он снова шатается в кондитерской… Всё нормально, ничего не особенного», — пародировал про себя Натти фразу какого-то горожанина, который не был наделён «бессмертием».       Это бессмертие было настоящим проклятием. Или даром. Натти ещё не определился на этот счёт.       «Сниффлс что-то говорил по этому поводу… А, точно. Он пытается изучить, как он сам сказал, «феномен бессмертия», при этом не прибегая ни к чьим смертям во имя науки. Дурак. Такое без смертей не исследовать. Да и вряд ли даже с ними выйдет что-то толковое…».       Натти заметил мелькнувший у двери медицинский халат и поднял взгляд. Перед ним сидел Сниффлс.       Сниффлс держал в руках непрозрачный пакет. Неужели что-то вкусное? Натти не верил, что этот зануда и ханжа принесёт ему что-то из запрещённого списка, но всё равно одна только мысль о сахаре воодушевила его.       — Сколько осталось до выписки? — выдал парень, пристально глядя на друга.       — Ещё двадцать два дня. Грубо говоря — три недели.       Натти с жадностью наблюдал, как на прикроватную тумбочку выгружаются вещи из пакета: тетрадь, альбом, пенал, книга и ещё один непрозрачный пакетик, в котором что-то отчётливо шуршало. Он тут же схватил пакет, разорвал и увидел в нём леденцы. Всё тело мелко задрожало, в глазах заплясал больной огонёк, руки ходили ходуном. Натти нырнул носом в пакет, чтобы рассмотреть драгоценные конфеты, такие желанные и дорогие его сердцу и воспалённому сознанию.       Парень наспех избавился от обёрток на нескольких леденцах и закинул их в рот, предвкушая неописуемую сладость и прилив энергии.       Но лицо Натти перекосило то ли от вселенского разочарования, то ли от кислости леденцов. Натти швырнул разорванный пакет, леденцы рассыпались по полу.       Сниффлс расплылся в самодовольной улыбке и подвинул стул ближе к койке.       — Я тут продолжаю исследовать феномен нашего бессмертия. Пока результатов нет, не на ком ставить опыты, — он сделал паузу, поправил очки на длинном покатом носе. — Может, ты мне поможешь, так, чисто по-дружески?       Натти с трудом проглотил кислые леденцы, упал на подушку и смотрел в потолок, делал вид, что размышлял, взвешивал все доводы «за» и «против», но в его голове была густая пустота. Он, конечно, предполагал, что Снифллс может ему предложить, но пока решил подождать самого предложения.       — Согласен. — Натти пробежался взглядом по палате и уставился на друга. — Чем я должен тебе помочь?       Сниффлс поморщился, глядя, как искусанные бескровные губы исказились в безумном оскале и показали зубы, все в жутком кариесе. Его пугал не сам кариес, сколько мысль о походе к местному дантисту, которого сравнивали с инквизитором.       Вопрос не заставил Сниффлса задуматься: у него было несколько идей разной степени мучительности и эффективности. Он был уверен, что Натти ему не откажет и окажет очень хорошую услугу всего-то за мешок конфет.       — Ты должен совершить самоубийство.       Тишина, вопли из соседей палаты. Друзья не сводили друг с друга взглядов, но не по себе было только Сниффлсу, которому не нравилось такое долгое молчание Натти.       — И всего-то? Я, конечно, и так согласен, но…       — Что «но»?       — Слишком много «но» в этом всём.       — К примеру?       — Способ самоубийства. Я здесь нож не добуду, а я не уверен, что ты принёс пистолет. Тут даже вилок не дают, только ложки, да и те тупые. Заточить ложку нечем.       Сниффлс нервно усмехнулся.       — Говори шёпотом, а то на тебя напялят смирительную рубашку и посадят под камеры… Что ж, ты прав, пистолет я не принёс. Да и нужен способ эффективнее этого.       — Что может быть эффективнее пистолета?       — Тихо!.. Всё что угодно. Сброситься с крыши, к примеру.       Натти указал рукой на окна. Решётки.       — Вход на крышу закрыт, проверял. Тогда представим, что я умер. Что делать с телом? Оно же не испарится и меня тогда отправят в морг.       — Нарушение техники безопасности… За это не стоит переживать. Лампи ты знаешь, он свой человек и он всё решит. Кстати, у тебя часики тикают — ты должен всё сделать до трёх ночи.       — Зачем так спешить… А что я получу взамен?       — Мешок конфет. Большой мешок, просто огромный! — заговорщицки шептал Сниффлс. — Настолько большой, что ты его и за неделю не осилишь.       Снова молчание. Натти обезумело смотрел на друга, но улыбаться перестал.       — Ты знаешь, что мне нужно. По рукам. Осталось только решить как мне умереть, — он подпёр голову кулаком и, уставившись в потолок, задумчиво протянул. — Таблетки и голодовка — это слишком долго. Откачать могут.       Сниффлс молчал. Он не слушал друга, был полностью погружён в свои и мысли и бегал взглядом по палате, будто бы надеялся таким образом найти ответ на свой вопрос. Конечно, можно было бы организовать побег Натти из психушки — на «воле» есть где разгуляться. Яд был довольно хорошей идеей, правда у Сниффлса всё равно были сомнения. Оставались более «приземлённые» способы самоубийства.       — Тебе нужно пробить голову.       Натти непонимающе уставился на друга.       — И как, умник?       — Просто разлей мыльную воду по комнате и дальше будет проще, — раздражённо прошипел он, дёргая плечами, будто бы хотел тем самым скинуть чьи-то руки с себя.       — И на шум сбегутся другие санитары. Не проще сделать это сделать с помощью Лампи? Одному тяжело как-то.       — Не легче. Потому что ни у меня, ни у Лампи нет для тебя никакой «вакцины смерти». И яда тоже нет. Ничего нет. А если я попробую к тебе снова прийти, то меня вышвырнут! Количество посещений строго ограничено.       Табуретка противно скрипнула. Сниффлс глубоко дышал, сжимая кулаки и еле держась на трясущихся ногах. Его переполняла злость и желание самому убить этого идиота, но понимал, что сделай он это сам здесь и сейчас, то будет очень много проблем: Натти будет сопротивляться и будет отбиваться, его самого повяжут санитары или охранники и его будет ждать только полицейский участок, а не домашняя лаборатория. Сниффлс вдохнул и шумно выдохнул, сел на табурет и схватился руками за голову.       — Успокоился?       — Нет, тупя ты башка, — прорычал и впился пальцами в волосы ещё сильнее.       Сниффлс углубился в размышления, совершенно пустые и ненужные, которые сеяли в нём всё больше сомнений, но именно эти пустые размышления успокаивали его — он даже не слышал хор воплей из соседней палаты. Сниффлса беспокоило то, что Натти потом может «не ожить» после такого самоубийства. Ему почему-то казалось, что даже у бессмертия есть предел и его может кто-то отнять. Его беспокоило, что его разум занят антинаучным бредом, но этот абсурд так сильно его занимал, что Сниффлс даже бросил все прошлые исследования. Его тревожили только этот эксперимент, а жертвы его опытов его не беспокоили, ведь это делается только во благо Науки, тут не до сантиментов.       — Теперь я точно успокоился, да, — хрипло прошептал Сниффлс и встал со стула. Его сутулая фигура нависла над Натти. — Проломи себе череп, дружище, будь так добр.       Сниффлсу не нравился нынешний Натти. Он задавал слишком много вопросов, он был слишком благоразумен. Такого раньше никогда не было. Кажется, винить в этом стоило антидепрессанты — взгляд друга был бессмысленным и осмысленным одновременно. Чёрт, как же всё это бредово звучит...       — Увидимся сегодня ночью. Только не опаздывай, ладно?       Натти кивнул и уставился в одну точку. В голове было чертовски пусто.       С наступлением ночи, когда санитары и медсёстры обошли все палаты и сказали всем ложиться спать, Натти немного подождал и, взяв с собой кружку, пошёл в обход всех мест, где он мог бы встретить работников клиники. Он не знал, зачем он это делал, зачем нарывался на то, чтобы его заметили.       Ходить ночью без сопровождения было запрещено. Вообще без надзора нельзя бесцельно шататься по клинике, и Натти терпеть не мог такую «участливость», особенно когда его силком волокли обратно в палату. Хотелось домой, скорее в свою уютную комнату, где по углам были припрятаны горсти конфет и среди куч фантиков можно было найти какую-нибудь интересную вещицу. Его прельщала мысль о том, что стоит совершить самоубийство и через какое-то время он окажется дома, как это обычно бывало и раньше. Ещё прельщала мысль о мешке конфет. Без сахара было тяжело — ноги еле шли, всё тело по-старчески тряслось.       Натти вернулся в палату с кружкой полной мыльной воды, которую он разлил у изножья кровати. Он долго ходил рядом с кроватью, терпя отвратительный холод плитки и тёпло липковатой воды.       Прошло уже двадцать минут, а ничего не было, Натти даже не чувствовал, как его ноги скользили. Вода высыхала. К голым стопам липли пыль и крошки.       Раздражение ударяло в затылок. Сейчас он ненавидел себя и эту ситуацию: как он вообще так легко согласился на этот странный эксперимент, который в любом случае окажется провальным?! Оценить свою жизнь в мешок конфет! Причём Натти не узнал, мешок какого размера он получит, чувствовал себя в дураках: в психушке, без сладостей, без кредитки и распиханных по карманам денег, которые выдавали ему родители, чтобы откупиться от упущенного дитя.       Разочаровавшись в бесполезных попытках «совершить самоубийство», Натти пошёл к койке и хотел лечь спать, но неожиданно поскользнулся на мыльном пятне и ударился виском об железное изножье.       В три часа ночи Лампи вошёл в палату двести двадцать один, в палату Натти. Он подошёл к лежавшему на полу телу, аккуратно обошёл обширную лужу крови, проверил наличие пульса. Мёртв. В палате тошнотворный металлический запах, лунный свет радостно блестел в лужи крови, но санитара это не интересовало.       Ссутулившись, Лампи ушёл из палаты, прикрыл дверь и направился к регистратуре, находившейся на том же этаже, где была палата бедного Натти.       — У нас тут пациент из двести двадцать первой палаты мёртв: висок пробит, пульса нет, крови много. Кажется, упал и ударился об железную часть кровати. Позовите двух санитаров, пусть принесут носилки и моющие средства… И почему уборщиц нет ночью?.. — безэмоционально протянул Лампи.       Женщина оцепенела, но как только успокоилась, закивала и набрала на стационарном телефоне номер трясущимися руками.       Лампи вернулся в двести двадцать первую палату в сопровождении двух молодых санитаров, один нагрузился вёдрами, бутылками с химией и шваброй с тряпками, второй тащил носилки.       Работники психиатрической клиники тела не обнаружили — в палате их ждала только лужа крови, местами уже засохшая и въевшаяся в швы кафеля.       — Труп исчез… — растерянно прошептал Лампи и резко выдохнул, обратился к санитарам, — Приберитесь. Я должен сообщить об этом начальству.       Санитары тихо зашептались, начали выполнять поручение с брезгливостью, заметной на их лицах. Мужчина взглянул на них и покачал головой. Что с них взять, с молодняка, не проработавших в подобных местах и месяца.       Лампи вышел в полутёмный коридор и стал бродить по корпусу. Найдя «свой» угол, он прислонился к стене и достал мобильник, откинул крышку и набрал Сниффлса.       Длинные, надоедливые гудки прервались сонным, но тем не менее разборчивым «алло».       — Труп Натти исчез. Я увидел его, проверил пульс, доложил об этом на регистратуре, вернулся в палату через пять минут и его уже не было, только лужа крови.       На другом конце сначала долго молчали, потом послышался нервный смешок, переросший в истерический хохот. Лампи молчал.       — А он правда согласился на самоубийство ради мешка конфет?       — Да, да, да, он хотел только конфет, — слышались всхлипы. Ему хотелось реветь взахлёб из-за глупости и такого нелепого провала. Не из-за смерти друга, которого он сам толкнул на такое. Через пару дней вернётся. — Спасибо, что помог. Приходи за деньгами завтра в два.       Сниффлс скинул вызов и уткнулся головой в колени, зарылся пальцами в волосы и схватился за них, оттянул. Он не стал сдерживаться и взвыл в голос. Теперь он точно понял, что нужно брать эксперимент под свой тотальный контроль, в свои руки, пусть даже грязную работу будут выполнять посредники, такие, как Шифти и Лифти. Зато они знали цену деньгам, своему и чужому времени.       Сниффлс рвал на себе волосы и не верил, что труп мог исчезнуть сам, он не верил в мистику, магию и прочие шарлатанские, антинаучные штуки. Он охотнее поверил бы, что Лампи обвёл его вокруг пальца, наврал и завтра придёт за деньгами, а труп сейчас просто увезут в морг. Но Сниффлс отмёл этот вариант: Лампи слишком тупой для таких хитростей, он бы даже до этого не додумался бы.       В голове что-то щёлкнуло: нужно больше жертв ради науки. И жертв будет ровно столько, пока он не выяснит, откуда «бессмертие» взялось, как оно работает и есть ли у этого всего свой лимит.       Через пару дней он наведается в гости к Натти с обещанным мешком конфет. Он ведь оживёт, как обычно, правда?