Спящая красавица

— С чего б рассказ свой вести… С этого, пожалуй… Много лет назад, в первой половине девятнадцатого века, простой русский мужик по имени Семен Федоров решил построить дом на холме, — начала Лиля, поджав острые коленки к груди и задумчиво вперив взгляд очей своих куда-то за голову Ваньки. — Холм тот и сейчас красуется в этом славном городе, вид с него открывается на место впадения одной реки — Альфы в другую — Бету, а располагается на нем… — Заброшенная церковь, — договорил за нее Ванька, поняв, о каком именно месте идет речь. — Окраина, в общем. Там еще дачи начинаются, где мои бабуля с дедом в девяностые картофан сажали. Я на велике ездил по этим местам прошлым летом. — Именно, — белозубо улыбнулась Лиля. — Заброшенная церковь. Так вот в тридцатые годы позапрошлого столетия ее еще не было. Семену Федорову было уже около пятидесяти, мужик он был видный, молодость свою провел бурлаком на Волге и сумел неплохо заработать. У Репина на картине, написанной, к слову, позже, чем жил Семен, крестьяне страдают неимоверно, тягая на бечеве баржу. Так оно, конечно, и было, но заработок у них был относительно достойный. Не везде, может, но у Семена, вкалывающего на Северной Двине, денег было достаточно. И решил он жениться, значит, на одной юной сиротке, никому в этой жизни ненужной, а для их совместного гнездышка построить дом на таком роскошном месте, как наш холм. В те годы это была даже не окраина города, это была окраина большой деревни, которую в двадцатом веке поглотил N-ск. Начали копать котлован под фундамент, да и наткнулись на могильник, которому, как потом скажут археологи, больше двух с половиной тысяч лет. Неужто не слышал? — Слышал, — отмахнулся Ваня, ни черта не помня с музейной экскурсии в начальной школе. История родного края, увы, представлялась ему не такой интересной, как зарубежная, а еще лучше альтернативная… — Был найден саркофаг, а подле него огромное количество человеческих останков. Позднее, уже при работе археологов, разумеется, выяснится, что все они принадлежали молодым девушкам от четырнадцати до семнадцати лет. Вероятнее всего, это была некоторого рода армия девственниц, сопровождающих в загробном мире свою госпожу. В саркофаге же лежала мумия молодой женщины лет двадцати, отлично сохранившаяся. У нее были длинные-длинные волосы… — Как у тебя! — раздался писк подслушивающей за дверным косяком Машки. — Как у меня, — согласилась Лиля. — А ну в люльку! — рявкнул добрый брат на малявку. Машка сердито хрюкнула и демонстративно удалилась. — Что там про волосы?.. — Длинные-длинные, золотистые, заплетенные в тугие косы. На голове у нее была корона, усыпанная каменьями, на запястьях браслеты, на пальцах перстни, в ушах массивные серьги, на шее бусы, на ногах даже сохранились сапожки с пряжками. Платье практически истлело, остались только фрагменты, вышитые золотом и серебром. На груди у нее покоился меч. На плечах и бедрах были татуировки с изображением птиц, рыб, волков. — Царица какая-то? — Может, и не царица, но явно из знатного богатого рода. Ну и как думаешь, что сделали простые русские крестьяне, увидев такое? — Разграбили. — Разумеется. Забыв Бога и веру, забыв здравый смысл. Останки рабынь перекопали в поисках колечек, браслетов, сережек, ожерелий, а даму из саркофага «раздевал» лично Федоров. Могильник расковыряли как себорейную кожу, растащили по деревне все самое ценное, а кости сгребли и похоронили за оградой местного кладбища. Вскрытый же саркофаг Федоров до поры до времени решил оставить у себя в сарае. Он был прогрессивных взглядов, особой религиозностью не отличался. В тот же вечер некоторые из рабочих решили порадовать своих дам и преподнести православным крестьяночкам дары холма. По рассказам, ставшим общей легендой, надетое на палец женщины кольцо, садилось как влитое вне зависимости от того, какой толщины была фаланга пышной или худосочной барышни. В общем, все были в восторге. Семен же взял все украшения девы из саркофага и решил их опробовать на своей невесте. Настасья, как я говорила, была круглой сиротой, воспитывала ее какая-то вдова дальнего родственника. Девушка она была робкая, молчаливая, безропотная. Замужество для нее, как мне кажется, было не спасением, а переходом из одного аморфного состояния тягости для благодетельницы в другое аморфное — беспрекословного подчинения жесткому супругу. В лучших традициях отечественной классики… Думаю, ты уже большой мальчик, тебе можно рассказывать все, что гноем тогда выползло наружу. Семен решил в тот злополучный день обесчестить нареченную, хотя свадьба намечалась лишь на осень (стояла весна). Ваня закашлялся и покраснел. Он не ожидал откровенных частей рассказа в исполнении такой из себя взрослой Лили, засмущался, но тут же взял себя в руки. Судя по несколько отрешенному взгляду соседки, она вообще не думала об их разнице в возрасте. Судя по дальнейшей детализации той истории, она вообще о нем забыла. — …Семен пришел в дом к той родственнице, что должна была оберегать Настасью от злых слов, взглядов и людей, взял девушку за руку, вывел во двор, посадил к себе на телегу и повез в хату, где сам жил. Жених в девятнадцатом веке привез к себе невесту на виду у всех… В русской глуши, где первым делом крестились, завидя икону… Позор. Позор на голову Настасьи, поругание памяти ее матушки и батюшки. Что на него нашло — никто не мог сказать, ибо ранее он вел себя вполне благоразумно по меркам местного населения, к Настасье относился с теплотой и уважением. Положил он к ее ногам украшения скифской женщины и велел примерить на нагое тело. Сам сел на стул и стал смотреть, как девственница, пылая, послушно снимала свое бедное платье, доставшееся ей в милость от каких-то благодетельниц, как пыталась прикрыть руками высокую белую грудь с земляничными сосками, треугольник темных волос на лобке. Он смотрел зачарованно, неотрывно, взгляд его был тяжел. Девственница распустила косы, надела корону с каменьями, накинула бусы на шею, на длинные тонкие пальцы насадила перстни. «Так вот ты какая, — сказал Семен, — моя красавица, мое солнце». Поднял он нее на руки, отнес на постель, целовал в сухие красные губы, до синяков терзал грудь и бедра, но не взял ее в ту ночь, не смог или не стал… — А откуда такие подробности? — не удержался Ванька. — Там кто-то третий свечу держал? Лилька вздрогнула, улыбнулась и пожала плечами, мол, так история ей передана. Народу, что легенду сохранил, виднее, какого цвета были соски у девственницы Настасьи (и что она была девственницей, если на то пошло). — Только не стала женой Семена Настасья. По утру нашли его останки на холме. Он лежал на большом камне с перерезанным горлом и вытащенными жилами, а на щеках, груди, животе у него этими самыми жилами солнца были вышиты. — А как жилами можно что-то вышить? — удивился Ванька. — Вот можно, если ты прогневал древние силы. Кожа ни спины, ни ног не была повреждена, но сухожилия оттуда были извлечены и разбиты на отдельные волокна. Это потом доктора рассудили. — А Настасья? — След простыл. Мумию в саркофаге решили сохранить для потомков. Украшения ее, правда, не нашли, зато меч остался при ней. Она и сейчас в нашем музее лежит, крышка саркофага закрыта, чтобы тело не портилось. Утром того дня, когда обнаружили Семена, с приходом солнца начались и другие проблемы у жителей деревни. Пальцы, на которые были насажены кольца мертвых рабынь, почернели, высохли и стали отваливаться. Если в ушах были серьги из могильника — отваливались уши. — А если ожерелье? — выдохнул Ванька. — Такой был только один случай. Почернела и отвалилась голова. Решено было все по максимуму вернуть на место. Вытащили кости рабынь из свежего прикладбищенского захоронения, переложили обратно. Саркофаг закопали на прежнее место, там он покоился еще шестьдесят лет, пока любопытные археологи по новой не начали копать. Дом строить, конечно, никто там не стал, но в начале двадцатого века, естественно до революции, возвели церковь с золотыми куполами, и небывало богатыми для такого местечка росписями. Деревня превратилась в село. Первую службу решили провести в Духов день. — Церковь возвели для того, чтобы языческую атмосферу приглушить? — Типа того. Зазвонил колокол в первый раз, да и рухнул, размозжив звонаря. Кровь его струилась тогда по винтовым ступеням колокольни, бежала по камням до самой травы. Дело замяли. Духов день все-таки на носу, да и меценат, что рубли деревянные выделил на сие строительство, должен был остаться довольным… В общем, наступил православный великий праздник, народу нарядного собралось видимо-невидимо, а тут тучи откуда-то выскочили, затянули небо до такой черноты, что казалось, будто ночь наступила. Начали песнопения, да не тут-то было. Заполнили церквушку не чистые голоса юношей, а девичьи, да еще на языке неведанном. Пели надрывно, звеняще, точно слезы еле сдерживали. Погасли свечи, замер народ в ожидании, и тут, откуда ни возьмись, над самым куполом ведьма — как рассудили — появилась. Голая, да в короне, перстнях, бусах… — Настасья? — опять встрял совершенно невозможный Ванька. — Самая старая бабка, которая еще девчонкой была во времена первых раскопок могильника, сказала, что да, это она. Покружила ведьма над толпой, поскидывала свечки потухшие на пол, да и вырвала из рук одной молодухи ребенка, грудничка. Разбила витраж оконный и вылетела прочь из храма. Посыпалась штукатурка, полетели росписи распрекрасные на головы прихожан отдельными кусками, народ бросился наружу. А девичьи голоса из пустоты все выли и выли о чем-то своем, пока к рассвету не замолкли. Никто не пострадал, кроме, разумеется, матери. Младенца нашли вскоре на кладбище, всего покрытым вышивками из его же жил. Солнца, звезды, рыбки были изображены на его крошечном мертвом теле… Мать сошла с ума и утопилась в тот же день. Говорили, что на утопленнице тоже были вышивки, но явно самодельные: похоже, что она на правой ноге себе изрезала все мышцы и кусками плоти пыталась изобразить что-то на бедре. — Треш какой… — Да не то слово. В церковь больше никто не ходил, конечно, кроме шутников всяких, а в советское время она практически полностью развалилась. — Ничего не слышал про эту историю, — признался Ванька. У него перед глазами насильно выплывал в эпилептическом припадке, то угасая, то вновь возникая, дикий образ чернеющей женской головки. Вот лицо крестьянки еще розовое, нежное, с парой-тройкой рытвинок от перенесенной оспы на лбу, с курносым носом в золотистых веснушках, с большим чувственным ртом. Глаза, по-телячьи большие, спокойные, будто подернутые дымкой, смеются от осознания собственной привлекательности — на лебединой шее застегнута золотая цепь, которая превращает ее из простой русской бабы в красавицу из древних легенд. А вот ее кожа начинает облезать, точно женщину лижет пламя, стирая с лица густые брови и ресницы, она ослизняется, влажно блестит, съеживаются мышцы с апоневрозами, фасции. Она похожа на свиную голову, послойно обдираемую садистом. Плоть темнеет, сморщивается, наконец, становится черной, но глаза… Глаза до последнего живые и ничего не понимающие, испуганные сначала потерей красоты, а только потом осознанием гибели. Крестьянка хочет издать звук, завизжать, истошно выдавить хоть что-то из себя, но сознание схлопывается. Жертва падает грудью вперед, будто ей подрубили колени, стукаясь остатками головы о пол. Незадачливый муж не успевает ничего понять, только вопли чернявой детворы разрывают пространство дома. Ванька мотнул головой. Образ, живой, реальный, исчез, декорации погасли, точно фильм выключили. — А ее и непринято рассказывать так. Когда я училась в школе, мы пугали друг друга всякими байками, — заметила Лиля, теребя косу. — Один мальчишка хвастался, будто бы ходил с пацанами постарше в эту старую церковь ночью и слышал пение скифских дев. Они, девы, якобы вещали о том, что их госпожа была продана братом врагу их народа как лошадь, как собака или овца, что она предпочла бы убить себя, чем разделить с ним ложе, но ей не дали самой этого сделать. Якобы тот враг народа был так разозлен дерзкими словами царевны (ну или кто она там), что отдал ее своему войску на потеху. Под сотым воином госпожа скончалась, а ее служанки закололись ножами, чтобы не повторить такую печальную участь. А теперь души этих несчастных готовы убивать всех первенцев (ее брат был им), что войдут в проклятую церковь, стоящую на их костях. Вот. — Фига загогулина, — присвистнул Ванька. — Дык, а те пацаны… -…Выжившие были младшими в своих семьях. Двое старших погибли при странных обстоятельствах спустя некоторое время, третий сошел с ума. Ребенок молодухи, которого нашли на кладбище, был ее первенцем. Семен Федоров был первенцем. — А во время службы в Духов день там только младшие дети своих родителей были? Нехилое совпадение. — Да, вопросов больше, чем ответов. И почему девы вдруг запели на чистейшем русском, хотя раньше пели на неизвестном для крестьян языке? Думаю, Вадик слегка приврал тогда… В любом случае, он не единственный, кто рассказывал странное о этой церкви. Спустя пару лет моя подруга детства на спор зашла туда на рассвете и вышла с пергаментно истончившейся кожей, испещренной сетью морщин. Она сказала, что видела дьявола, сношающего ведьму в короне с каменьями под куполом церкви, а потом узрела будущее, в котором ей нет места. Через несколько дней Томы не стало: выпила уксус. — Жесть… Но, если по чеснаку… Я не верю во всю эту ересь. — Ванька нарочито медленно потянулся и зевнул. — Думаю, все эти ребята и раньше обладали не самой завидной психикой. — Я тоже так думаю, — улыбнулась Лиля. — Тома и прежде была склонна к драматизации и рефлексии… Я более чем уверена, что ничего такого в старой церкви нет. Кости рабынь давно пересмотрены археологами, а мумия… Мумия лежит в музее. — Это она-то «спящая красавица»? — Да, кстати, о ней… В начале двадцатого века саркофаг вскрывали второй раз после группы Федорова. Барышня в нем, якобы, выглядела живее всех живых, точно прилегла вздремнуть пять минут назад. Ее пофотографировали и решили выставить на всеобщее обозрение, только прикрыв стратегически важные округлости женского тела каким-нибудь рубищем. Дотронулись — барышня начала портиться прямо на глазах. Саркофаг прикрыли. Открыли в пятидесятые. Дева оказалась красоткой — хоть на обложку журнала. Решили выставить. Дева начала тухнуть. Снова закатали, открыли ближе к нулевым — история повторилась. С тех пор ею никто не интересуется, что даже обидно лично для меня, как сотрудника пусть и провинциального, но очень интересно представленного музея. — То есть, когда Федоров открывал саркофаг, она была мумией, а потом… — …Точно жизненные силы влились в нее обратно. Фото ее по неясным причинам были безнадежно испорчены либо утрачены. Будь у нас побольше финансирование, ее можно было бы поизучать посредством томографа, например… Но это ж не египетская мумия, миру не до нас, — грустно закончила Лиля. — Знаешь… Я бы хотела побывать в той церкви. Тебе могу признаться, ты мальчишка с шалящими гормонами и жаждой адреналина. Мне двадцать один год, если я скажу кому-то из своих знакомых об этом, они просто покрутят у виска. Может, потому что мое окружение чуть старше… Хотя кого я обманываю? Это только у меня детство в ягодично-анальной зоне играет, такова уж моя природа, возраст тут ни при чем. — Хочешь сейчас туда отправиться? — загорелся Ванька. Его будоражила мысль выйти из дома в темноту и отправиться навстречу ягодично-анальным развлечениям. — Нет, конечно… Когда-нибудь. Когда будет экскурсионное настроение, — оборвала его разыгравшуюся фантазию Лиля. — Непременно посещу эту церковь, потому что у меня есть вопросы ко всей этой байке, которые не дают мне почему-то покоя. Может, потому что я первенец, который, возможно, лишился из-за нее подруги детства, и хочу пощекотать нервы? Или во мне говорит голос Индианы Джонса? Не знаю, короче… — Не забудь меня взять, я тоже хочу поиграть в персонажа ужастика или крутого археолога, — хмыкнул Ваня, закладывая руки за голову. Его стеснение перед соседкой испарилось напрочь, он был готов идти за ней хоть на край света.