Спящая красавица

— Чё, парень, дается гранит науки? — приветствовал Ваньку «медвежонок». — Угу. Здрас-с-сьте, — ответил Ванька, поднимаясь по лестнице и таща Маню, выуженную из лап детсадовских мегер, на буксире. Мужик, напротив, спускался. — Привет, Аленушка! — подмигнул он Мане. Та насупилась и едким шепотом процедила «драсти». — Зацените, какую мы вам лампочку на этаже вкрутили! Загляденье! Лампочка была самой обыкновенной, заливающей лестничный пролет унылым желтым свечением, чего было достаточно для демонстрации острой необходимости капитального ремонта в подъезде. — Серый, ты герой! — хихикнула Лиля, наполовину высунувшаяся из квартиры. Ее длинные волосы на этот раз были заплетены в две косы и узлами уложены у висков, придавая сходство с принцессой Леей. — Шурунькай уже домой! Привет, ребята. — Привет, — расплылась в малозубой улыбке Маня. — Привет, — максимально сухо ответил Ванька. Его неприятно кольнул визит «медвежонка» к соседке. — Шурунькаю, Лилечка, шурунькаю, — загоготал Серый и продолжил спускаться, обдав ребят терпким запахом одеколона. «Кто он тебе?» — чуть не вырвалось у Ваньки, однако вслух спросил: — Обживаешься? — Да… Мебель вот довезли, Серый помогал с транспортировкой. У меня хорошие друзья. — Лиля провожала взглядом процесс открывания Ванькой двери ключом, затягивающийся из-за небольшой дрожи в пальцах. «Кто он тебе? Просто друг?». — Мне вообще везет на людей. На вас, например. Маня восторженно задрожала. Ванька слегка покраснел. — Открыто-открыто! — Ольга Викторовна прервала беседу, убирая щеколду и тем самым устраняя противоречие своих слов. Дверь с лязгом отворилась и чуть не стукнула Машке по балде. — Дома я, дома… — Добрый вечер! — Лилькин голос серебристым звоном разлетелся по подъезду. Она вся вытянулась и моментально стала строже. Ольга Викторовна оценивающе окинула взглядом ее с головы до пят, жестко просипела «здрасти» и стала буквально заталкивать своих чад в квартиру, будто им грозило чудовище с клыками и рогами. Дверь за спиной Ваньки захлопнулась, отсекая его от Лили, чьи щеки стали полыхать свекольными оттенками, а глаза наполнились недоумением и обидой. — Мам, ну ты чего? Мы же разговаривали. — А что я? А я ничего. Раздевайтесь, давайте, ужинать будем, — затараторила Ольга Викторовна. Ваньке было невдомек, что существует такое понятие как женская зависть, встречающаяся в отличие от солидарности значительно чаще. Ольге Викторовне было всего тридцать два года, она стала матерью слишком рано, слишком резко превратившись из юной девчонки в даму с ребенком, а потом с двумя. Не так уж далеко уйдя по возрасту от Лили, она, тем не менее, остро почувствовала — или выдумала? — имеющуюся между ними пропасть. Одна из них уже целую вечность имела растяжки на животе и два «прицепа», а вторая только начинала жизнь и могла рассматриваться как объект желания для старшеклассника. — Ужинать так ужинать, — вздохнул Ванька, заходя к себе в комнату. Он сгреб учебники на столе в одну кучу, чтобы освободить доступ к компу, включил блок питания и плюхнулся на стул, параллельно расстегивая ремень на джинсах и опуская молнию на ширинке. От всех его резких телодвижений воздух вокруг волнообразно заволновался и поднял со стола наиболее легкие предметы: фантик от конфеты и листок блокнота, щедро изрисованный Машкой. Обе бумажки приземлились аккурат перед Ванькой, и если от первой он отмахнулся, вновь отложив процедуру выбрасывания на неопределенный срок, то вторая его привела в несколько раздражительное состояние. — Машка, сколько можно тырить листы из моего блокнота?! — рявкнул он на всю квартиру, хватая каракули. — У тебя ж альбомны… Ванька осекся, вперив взгляд в рисунок — женская голова с длинными косами, уходящими к краю бумаги, и вместо кружков, которыми Маня ранее обозначала румянец на щеках, по солнцу. Глаза девы полуоткрыты, в них только мутное нечто — ни радужки, ни зрачков, а из носа вылезает гноевидная желтая субстанция, стекая по губам и подбородку, за границы лица, в пустое пространство бумаги между косами, доходя до самого конца листка. Лицо было явно рисованным, минималистичным, как и положено быть созданному детсадовкой, но вот отделяемое казалось вполне себе реальным, будто Маня вытащила из носа роскошную соплю и водрузила ее на свое произведение. Оно блестело на матовой поверхности, было выпуклым и вполне настоящим. — Ма-а-аш! — спешно откидывая отвратительную бумажку и обратно застегивая джинсы, завопил старший брат. — Что за… Голова зажмурила нарисованные глаза и втянула субстанцию в нарисованный нос с легким шорохом, заставив Ваньку оцепенеть. Он отшатнулся от стола, чуть не повалив стул на ковер. Голова вновь привела очи в полуоткрытое состояние и замерла, как ни в чем не бывало. Лицо полностью стало матово-шершавым и чистым. -Что? — воплем ответила Маня, тяжелой поступью упитанной девочки-ромашки приближаясь к двери и резко ее открывая. — Это ты нарисовала? — ткнул пальцем Ванька в лежащую на столе голову. — Я! — гордо ответила мелкая. — Подслушивала, значит, вчера? -Что подслушивала? — Про солнца на мужике? — Каком мужике? Это я Лилю нарисовала. Похоже, правда? — Я тебя просил не брать мой блокнот? — звенящим шепотом спросил Ванька. Маня замялась, виновато опустив глазенки. — Братик, не сердись, — пролепетала она, вытирая моментально сформировавшиеся слезы. — Я думала, тебе понравится… Что ты захочешь иметь портрет любимой на своем рабочем месте… Как в сериалах… — Какой любимой? — подключилась Ольга Викторовна, придя из кухни с деревянной лопаточкой в руке, вкусно пахнущей тефтельками. Ванька тут же прикрыл рисунок учебником алгебры. Не хватало еще вопросов от маман. — Наш мальчик начал с кем-то встречаться? Надеюсь, не с этой девицей, что поселилась напротив? Она постарше тебя будет. — О боги! — схватился за лоб Ванька. — Давайте ужинать, а? Ни с кем я не встречаюсь, нет у меня любимой! Дайте мне уже переодеться! Он выпроводил своих женщин из комнаты, для пущей убедительности еще при них начав стягивать свитер и пряча в его вязаных недрах красную физиономию. Освободившись от плена шерстяных ниток, откинул учебник алгебры и обнаружил, что голова с косами ведет себя прилично — не сморкается, не жмурится и не делает ничего сверхъестественного для рисунка. Поверхность учебника тоже была чистой. «Кукуха поехала», — подумал Ванька. Он переоделся в домашние бриджи и футболку, сунул в карман зажигалку, имеющуюся у любого уважающего себя представителя старшей школы, начинавшего и тут же бросившего курить, смял рисунок и в зажатом кулаке донес до ванной. Там, под аккомпанемент журчащей воды, поджег блокнотный листок, с удовлетворением отметив, что горит он великолепно. «Так тебе», — подумал мальчишка, торжествующе кинув взгляд на свое отражение в зеркале, висевшем над растрескавшейся от времени раковиной, — рыжеватый хохолок стоял дыбом, а губы растягивались в улыбке. Ванька вернул взгляд на горящую бумажку и запоздало подумал, что он не улыбается, а напротив, достаточно серьезен и, если не напуган, то встревожен. Он быстро посмотрел на себя в зеркале и уронил от неожиданности догорающий рисунок в раковину — лицо напротив не просто улыбалось, оно по-джокерски скалилось: уголки рта, достигнув предела поднятия, продолжали углублять изгиб, созданный губами; расходилась толща самих щек, точно лопнули швы под действием бритвы, сдерживавшие края ротового отверстия. Ванька попятился, моргнул и обнаружил в отражении свою искаженную ужасом мордашку в том виде, в котором ей и надлежало быть — абсолютно нормальном и физиологичном. «Я свихнулся. Или… спать, может, надо больше трех часов в сутки? — пришла ему в голову здравая мысль. Несмотря на любовь ко всяким байкам, он был реалистом и обожал опровержения всего мистического. — Завязываю с ночной игроманией». Пропихнув в слив жалкие остатки бумажки, Ванька тщательно помыл руки, сполоснул лицо холодной водой, с минуту попялился на себе любимого в отражении и, не увидев в нем ничего такого, на что стоило бы обратить внимание психиатра, вышел из ванной. — О, тефтельки! — максимально бодрым голосом сказал Ваня, плюхаясь на кухонный диван. Машка, насупившись, молча пихнула ему вилку. — Всем приятного аппетита! Ему никто не ответил. Мать пребывала в глубокой задумчивости по поводу прошедшего свидания, сестра, почавкивая, уплетала ужин с таким видом, будто ее оскорбили до самого дна души совершенно справедливым упреком не брать вещи других без спроса. — Кажется, я пожелал всем приятного аппетита. Никто не хочет пожелать мне того же? — жестко спросил Ваня, чьи нервы начинали в тот день слегка пошатывать, не только по причине событий внутри квартиры, но и из-за Серого, наведывавшегося к Лиле. Он и сам не ожидал от себя такой реакции и глубоко вздохнул, приводя душевное состояние к равновесию. Мать удивленно подняла голову, Машка застыла с куском за щекой. — Приятного аппетита! — хором ответили обе. — Так-то лучше, семья. — Ваня щедро полил соусом тефтели и зачерпнул вилкой вчерашнее пюре. — Выглядит аппетитно. — Это ты, пока картошку чистил, поранился? — спросила Ольга Викторовна, кивая на перевязанный палец сына. — Ну, да… Когда резал. — Опять в воздухе? Я сколько тебе раз говорила, чтобы ты резал на доске! Все еще болит? Чего второй день в повязке? — Мам, я знаю, что протупил, но после драки кулаками не машут… Да, плохо заживает, когда цепляется за что-нибудь начинает кровоточить. Ниче, как на собаке все затянется. Мать возвела глаза к небу и вновь попыталась вернуться к размышлениям о вдовце, водившем ее полночи по скверу в порыве осеннего романтизма. — А пюре нам Лиля сделала! — заявила Маня, за что тут же получила под столом пинок от брата. Мелкая посмотрела на мать, отложившую тут же вилку, точно пюре могло ее отравить, на Ваньку, безнадежно вздохнувшего, и поняла, что ляпнула что-то лишнее. — Ой! — Это какая такая Лиля? Соседка что ли? — Мам, а какие у меня были варианты? Тебя нет дома, эта мелочь визжит поросенком, которого режут, ваты нет на месте, с руки кровь стекает… Я постучался к Рабченко, их не было, потом к Ильиничне, забыв, что она померла, а там открыла Лиля. Она мне перевязала рану, помогла приготовить ужин, мы мило пообщались, — неохотно рассказал Ванька. — Она трогала мои кастрюли… — Она трогала твоего сына. Теперь за это ее надо убить. Давайте втроем сейчас ворвемся к ней и как-нибудь напакостим… Клей в шампунь зальем… — начал закипать парень. — Или ты ее поблагодаришь за то, что дети остались с ужином, младшая не наделала в штаны со страха, а старший не истек кровью. Ольга Викторовна скривилась, признав, что последний вариант наиболее справедливый. Она взяла вилку и снова приступила к трапезе, на этот раз буквально процеживая пюре сквозь зубы и тщательно рассматривая каждую подносимую ко рту порцию на предмет волос. Увы, ни одного не попалось. — Ладно, чада… А как вы относитесь к тому, чтобы вернуться к доброй традиции сажать картошку на даче? — Или клубнику! Или йогурты с персиком! — радостно вскричала «мелочь, визжавшая поросенком». — Или клубнику, — согласилась мать. — У Максима дача рядом с нашей, он ею серьезно занимается и хочет нас пригласить туда на ближайших выходных пожарить шашлыки. Обещают солнечную и теплую погоду. Кто такой Максим она не объяснила, дети и так поняли, что это очередной претендент на руку и прочие части тела матери. — У нас нет дачи. У нас есть заросший борщевиком клочок земли возле стрелки Альфы и Беты, — заметил Ваня, который не мог не отметить неожиданность такого поворота событий. — И зачем нам ею заниматься, если приглашают почти зимой? «Да и до зимы вы разбежитесь сто-пятьсот раз», — хотел бы он добавить, но тактично воздержался. Его мать никогда не отличалась большим умом, а вот впасть в истерику была готова в любое время. — Я думаю, что это хорошее подспорье для нас. Да и вон вы у меня какие зеленые… Надо вам чаще бывать на свежем воздухе. Нам, — поправила она, ероша волосы Мани. «Кажется, церковь меня так и манит к себе, напоминая о своем существовании. Надо Лиле как-то экскурсионное настроение побыстрее создать». Ту ночь Ваня продрых замечательно, утро встретил выспавшимся и бодрым. Мать, собиравшаяся на работу, даже отметила его посвежевшее лицо. — Ты сегодня похож на плюшевого зайчика, такой же глазастенький и милый! — Она ущипнула парня, переросшего ее на голову, за щечку. — Машку в сад когда поведешь, не забудь проверить, надела ли она колготки под штаны. Сегодня холодно. Суп в холодильник убери. Хлеба купи. Ну, все, пока. Побежала я на сутки. И Ольга Викторовна ускакала, постукивая каблучками. Ваня накормил не до конца проснувшуюся сестрицу овсянкой, залил в нее сладкий чай, проследил процесс надевания колготок и уже полностью экипированную Маню повел в детский сад, после чего галопом поскакал на физику. К его чуть ли не блаженству учитель физики умудрился получить острый приступ панкреатита на фоне продолжительного злоупотребления алкоголем, хотя ничего в этом неожиданного не было, ибо квасил Петр Семенович по-черному. К его еще большему удовольствию после перенесенной сдвоенной с параллельным классом химии их отпустили домой, так как русичка, она же литературовед, которая всем казалась просто толстой, неожиданно начала рожать. "А не пойти ли мне в музей? Тут два квартала топать. Посмотрю хоть на саркофаг таинственной красотки, а может, там еще какие есть экспонаты из могильника", — подумал Ваня, придя к мысли, что это отличное решение. Лиля встретила его еще у входа чуть ли не с распростертыми объятьями, как будто ждала этого визита в режиме Хатико. Она была одета во все белоснежное, напоминая персонажа какой-то игры или манги — тонкая, облаченная в белые туфли, белые брюки и белую кокетливую кофточку, вычерченная из серости резким контрастом с бытием простых смертных. Волосы ее были уложены в высокий объемный пучок, с которого волнами спускались шелковые прямые пряди, единым глянцевым полотном достигая пояса. — Вау, — только и выдохнул Ваня не в силах оторваться от соседки, взявшей на вооружение все сильные стороны своего тела. — Ты из другого мира. Похожа на… — … принцессу из звездных войн. Люблю косплей, его элементы в жизни, шок на лицах и выделяться. А еще хоть как-то завлекать молодых людей к нам, в логово памяти родного края… Кажется, я знаю, что тебя интересует, но давай все-таки по порядку. Как и догадывался Ваня, идя сюда, он оказался единственным посетителем музея. Складывалось впечатление, что там вообще кроме них двоих, а также тихо дремавшей гардеробщицы и кассирши в одном лице, больше никого не было. Лиля ему все показывала, рассказывала о каждом экспонате, а он смотрел и не видел, замечая только очаровательную соседку. Лиля жестикулировала, вещала красочно и подробно, судя по всему понятия не имея, что Ваньке вообще не до глиняных горшков, костей мамонта и макета жилища первобытного человека. Интерес юноши проснулся только возле экспозиции того немногого, что имелось в музее из могильника спящей красавицы. — А что так мало? Пара колечек, пара браслеток, россыпь золотых монеток и саркофаг, причем закрытый, — недовольно пробубнил Ваня. — Неужели пока не придумали, как мумию под стекло там положить, замочить в формалине… — Не-а, она моментально портится, — покачала головой Лиля. — Из могильника практически все разграблено, отдано в частные коллекции. — Носят те кольца что ль? — Нет, не носят. Просто хранят. А вот меч, смотри. Тот самый, что у мумии с груди сняли. Меч не произвел на Ваню никакого впечатления, он был совершенно обычный. Мальчик подошел к саркофагу и уставился на его серые жесткие стенки. От мумии его отделяло около метра, лишь только сам саркофаг да воздух, никакой тебе витрины, только натянутая цепочка с сигнализацией. — Ну, покажись, подруга, подними крышку, — решил он глупо приколоться. — Или тебя поцеловать надо, чтоб проснулась? Лиля нахмурилась и оттащила его от саркофага. — Не шути с мертвыми, не надо. — Лиль, она мертва две с половиной тысячи лет, ей глубоко плевать на нас, чтобы там кто не рассказывал тебе в школе. Это сказки, абсолютная ересь! Вот, смотри, я к ней подхожу, а она мне ничего не делает! И не может сделать, потому что му-ми-я! — Ванька обратно подскочил к экспонату, махая руками над цепочкой. — Видишь! — Вижу, Ванюша, но ты лучше отойди, — серьезно попросила Лиля. — Ладно, — послушно промямлил Ваня. Он был несколько разочарован. — Знаешь, а мы скоро на шашлыки собираемся… Но это неточно. — Ух ты. На зеленую? Обещают резкое потепление к концу месяца. Пойдем чай пить, все равно сегодня запланированных групп нет, а одиночные посетители к нам в это время года отродясь не приходили… Они вышли из зала, посвящённого в том числе могильнику, и двинулись в сторону служебных помещений вниз по лестнице. Ваня чувствовал тонкий запах духов Лили, и сердце его билось так тяжко, что казалось, будто кровь клокочет где-то в горле. Когда он не думал о ней, как о девушке, ему было комфортно в ее обществе, как было бы просто и приятно со старым другом, но стоило случайно ее коснуться или встретиться взглядом — он просто пропадал. — И куда поедете? — Слова Лили эхом разносились по пустым кишкам-коридорам. Звук шагов множился и уходил в бесконечный повтор. — К речке? — В том-то и ирония, что если поедем, так в сторону стрелки Альфы с Бетой, в дачный поселок. Лиля резко остановилась, круто повернувшись на каблуках. Ванька от неожиданности поскользнулся на ступеньке и плюхнулся, больно ударившись копчиком. — Черт!!! — Ой! Сильно ушибся? — всплеснула руками Лиля, кидаясь ему на помощь. — Сильно-сильно-сильно! Ушибся-шибся-шибся! — понесло эхо слова по старому зданию с высокими потолками. — Ахахаха! Ахахаха! Неуклюжий-жий-жий! — из пустоты завизжал голос, то ли женский, то ли кастрата — на грани фола высокий, пронзительный и вымораживающий своей неестественностью. –Ахахаха! Ахахаха! Ваня с Лилей уставились друг на друга выпученными глазами не в состоянии пошевелиться. — Ахаха! Ахаха! — продолжал голос, приближаясь и подрагивая. — Ахаха! Эхо подхватывало хохот и троило его. Ваня почувствовал, как между лопаток бежит змейкой вдруг покинувший поры пот, щекоча кожу, как спускается он до поясницы, до резинки торчащих из штанов трусов, как холод мурашками бродит по спине. Лиля выглядела не лучше, вдруг из эффектной дамы превратившись в девчонку, сжавшуюся в комок пульсирующей плоти. «Она. Царевна. Сама». — Ахаха! ТОП-ТОП-ТОП! К издевательскому визгу прибавился шум ударов стоп о бетон, а через мгновение туша килограммов под сто пятьдесят сотрясла воздух рядом с все еще полулежащим на ступеньках Ванькой и буквально вросшей в перила Лилей. Дебил зыркнул на пару косыми глазами и продолжил путь вниз. — Коленька, не беги, Коля-я-я… — запыхалась за ним следом то ли возрастная мать, то ли моложавая бабушка. — Извините его, он у меня… с особенностями. Вот, выбрались в музей на мамонтов посмотреть с горшочками, пока людей нет. Багровеющий от стыда Ваня прикрыл глаза руками. Лиля схватилась за вырез блузки и стала спешно освежать тело, трепля ткань у груди с бешеной скоростью. — Должно быть, они были на третьем этаже… Пришли еще до тебя, я их и не видела… — Кажется, у страха слишком велики глаза, — вставая, резюмировал Ваня. Копчик даже болеть перестал после нервной встряски. — У тебя коньяку к чаю не найдется? — Нет. Но есть конфеты «Вишня в ликере». — Пойдет. Чай пили молча, думая каждый о своем и об одном и том же. Наконец, Лиля не выдержала. — Я хочу узнать, что случилось с Томой. Да, парни, погибшие после посещения церкви, были те еще шалопаи. Сам знаешь, что мужчины — случайно выжившие мальчики… Но она… Она… — Лиля отставила кружку с изображением черного пушистого кота и отправила в рот конфету, вымазав верхнюю губу. — После того случая родители увезли меня из города. Я шесть лет не была здесь и вернулась, чтобы посетить то проклятое место. Да, черт подери… Я вернулась на родину только для того, чтобы обрести какой-то внутренний покой, и все никак не наберусь храбрости. — Лиль, несмотря на то, что я повел себя сейчас как последнее ссыкло, я все еще уверен, что это полные бредни. И про красавицу — может, саркофаг вообще пустой, а вы все продолжаете верить сказкам, — и про ведьму Настасью, и про младенца с вышивками на теле. — Знаю. Вот знаю и хочу лишний раз в этом убедиться. Томка была мне как сестра. Мы ходили в одну группу детского сада, мы сидели за одной партой, мы делали уроки, совещаясь по телефону, и даже учились целоваться друг на дружке. «У тебя губы в шоколаде, и я хотел бы поцеловать тебя в них, но никогда в жизни этого не сделаю», — только и мелькнуло бегущей строкой в голове Ваньки. — Неужели у нее не было других причин, чтобы покончить с собой кроме как «узрев будущее». Сколько ей было? — Пятнадцать. У нее была неблагополучная семья, но мама любила ее, и она это чувствовала. У них бывали ссоры, сильные и страшные, полные слез и грязных слов. Тогда она прибегала ко мне, наивно думая, что я не вижу под тоналкой зареванную припухлость глаз. А потом мы начали отдаляться, и я не знаю почему. — И ты боишься, что можешь быть связана с ее смертью? Лиля спокойно кивнула. По ней было видно, что утрату она не забыла, но ежечасной скорби не испытывала, большей частью оставив в прошлом, однако меньшая — дающая под дых — осталась при ней. — Я что-то чувствую. Какой-то внутренний долг по отношению к Тамаре, моей Томке. И мне кажется, что посещение тех злополучных развалин меня успокоит. — Тогда, может, не стоит откладывать? Лиля посмотрела на него исподлобья, отвернулась, мгновенно погрузившись в задумчивость, медленно слизнула с губы шоколад. — Может. В субботу. Я хочу пойти туда в субботу. На девяностой маршрутке доехать до дач и войти в эту обитель зла...