Paper Cages

Пять лет спустя Чимин свернул на дорожку, ведущую к их причудливому дому. После всего случившегося они решили переехать в тихий район Пусана, где жили бабушка и дедушка Чимина. Население их района состояло в основном из стариков, но Чимин знал, что Юнги предпочитает именно такой образ жизни. Каждый раз, когда они отправлялись на прогулку, он каким-то образом приглашал нового человека на ужин, слушал их рассказы о войне или объяснял, как починить сломанный кран в ванной, или даже давал ему советы, как приготовить курицу, чтобы она никогда не высыхала. Жизненные уроки, с которыми росли все остальные, были одной из многих мелочей, упущенных Юнги. Все они обожали Юнги. Только в прошлом месяце на свой день рождения Чимин проснулся от четырех разных яблочных пирогов у их входной двери от старух, которые разговаривали с ним во время утренних прогулок в библиотеку, где он работал. — Ах, не ревнуй, — поддразнил его Юнги, когда он попытался отнести их все к кухонному столу. С каждым годом все становилось немного легче, и чем больше вещей становилось доступно Юнги, тем больше Чимин мог ему помочь. Например, как он вынес зеркало из ванной после того, как обнаружил, что Юнги прорезает свои старые раны лезвием, крича в ужасе, что они вот-вот исчезнут. Или как его кожа начинала дрожать, когда кто-то тушил перед ним сигарету. Или как сжималась его грудь, если он слишком долго оставался один в толпе. — Он так изменился, — говорила ему мать Чимина каждый раз, когда они приходили на ужин. — Гораздо разговорчивее, — говорила она, но он знал, что она имела в виду нечто большее, чем просто разговорчивость. В каком-то смысле она была права: физически Юнги был намного здоровее. Как только они прошли через суды, ему был назначен диетолог, который работал с ним, чтобы построить его иммунную систему и привести его к здоровому весу. Он также носил более яркие цвета и позволял Чимину красить свои волосы, которые раньше были мятными, но теперь стали сладкими карамельками. Он был старше в буквальном смысле. После того, как полиция провела небольшое расследование и Чимин рассказал им о документах, которые он видел в офисе Ли в то утро, когда он проснулся в доме Юнги, стало ясно, что мужчина солгал о возрасте Юнги, пытаясь привить мальчику детское чувство подчинения. Ему было двадцать два, когда Чимин встретил его, на четыре года старше, чем ожидалось, что затруднило не только Юнги, но и оценку судом обстоятельств дела. Однако, это была не единственная ложь, которой кормили Юнги. Чимин никогда не забудет облегчения, охватившего его, когда офицер сказал ему то, что он всегда хотел услышать. — Похоже, Юнги, что Ли Дэюн не был твоим биологическим отцом. Облегчение, нахлынувшее на Чимина, было недолгим, когда он почувствовал, как ногти Юнги впились в его руку, держа ее так, словно это была единственная твердая вещь, которую он когда-либо знал. — Тебя зовут Мин Юнги. Ты был совсем малышом, когда тебя забрали из семьи в Тэгу, и в конце концов Ли Дэюн выбрал тебя. Офицер тщательно подбирал свои слова. Но Юнги почти ничего не слышал из-за рокота в его голове. Все эти годы он ускользал от своего тела, теряя чувство самостоятельности, но теперь он чувствовал обратное. Как будто он проваливался внутрь. Двадцать два года жизни отняли у него. Ли Юнги был убит прямо у него на глазах. Он был сам себе чужой. Он больше не существовал. — Юнги, человек, который причинил тебе боль, не был твоим отцом, — попытался с сочувствием заверить его офицер, пока парень сидел и сжимал руки Чимина. Он закрыл глаза, когда рокот стал громче. «Мой милый сынок» «Выбрал не ту тварь» «Я должен был вернуть тебя» «Тебе никогда не стать моим сыном» Слова, которые нашептывал ему отец, терзая его тело снова и снова. Слова несли в себе больше смысла, чем пустые угрозы. Он все еще был там. Он всегда будет рядом. Всегда дышит ему в затылок, напоминая, как сильно он все это заслужил. — Я знаю, что это тяжело, но подумайте обо всех других детях, которых мы спасли, обо всех животных, которых мы защитили, это стоит того, — сказал полицейский, жалко приукрашивая действительность, и это стало катализатором истерики Юнги. Через несколько секунд два дюжих офицера прижали его к стене, а он завизжал и попытался укусить их за руки. Слюна полетела ему в лицо, когда он взвыл в агонии. — Просто убей меня, — взмолился он хриплым голосом. — Он мне нужен. Он мне нужен! — Юнги причитал, высвобождая свои больные желания. Чимин сидел в углу, его тело опустилось на пол, и беззвучные слезы текли из его глаз. Он чувствовал, как демоны Юнги начинают цепляться за его душу. Они прервали его сон и оставили сидеть в тишине, но это была маленькая жертва для человека, которого он любил. Чимин обещал дать Юнги все, что он хотел, и он чувствовал, что это обещание лопнуло, как резиновая лента. Пока он сидел там, перекрывая молитвы Юнги своими собственными беспомощными мольбами, умоляя всех, кто мог слышать, сохранить ему жизнь. Просто позволить ему пожить еще немного. Вольво Чимина зарычал, остановившись на подъездной дорожке. Завтра был важный день, и он не мог не нервничать. Юнги был не единственным, кто изменился за последние пять лет. Чимин пил меньше, больше говорил о своих чувствах и даже вернулся к писательству. С одной или двумя историями, опубликованными в газете, и постоянным нытьем Юнги написать роман, который он планировал начать, как только они вернутся из медового месяца. — Я дома! — крикнул он, входя в дом и слыша, как пианино растворяется в тишине, а за ним — топот ног, спускающихся по лестнице. Он бросил пальто на кухонный стол, все еще грязное, как всегда, и начал кипятить чайник. — Ого, парикмахер проделал отличную работу, — заметил Юнги, проводя пальцами по подстриженным волосам Чимина. Он наконец-то вернулся к своему естественному русому цвету после спектра розовых и серебряных оттенков, с которыми он экспериментировал на протяжении многих лет. — Тебе нравится? — Очень, — сказал Юнги, подходя ближе и целуя его в кончик носа. — С любым цветом ты как ангел, — пошутил он, усаживаясь на диван и глядя на стены, заваленные книгами, большую часть которых он украл с работы. — Как прошел твой день? — крикнул ему Чимин, разливая чай и добавляя еще одну порцию меда для Юнги, который всегда любил сладкое. — О, Хоби забрал тебя с терапии? Юнги посмотрел на него с невозмутимым выражением лица и взял свой чай. — Скажи мне еще раз, почему я попросил его быть моим шафером? Чимин сбросил сапоги и свернулся калачиком рядом с ним, хихикая над страдальческим выражением лица своего жениха. — Он действительно заехал за мной и обещал принести кофе… После того, как мы остановились у его мастера по маникюру, — процедил сквозь зубы Юнги, выглядя так, словно его только что ударили ножом. — И что же? — пропел Чимин, когда Юнги неохотно протянул к нему пальцы. — О, Юн, — он попытался не подавиться чаем и схватил руки Юнги, чтобы полюбоваться ногтями. Они были просто подстрижены и выкрашены в светло-розовый цвет, совсем не похоже на то, что носил Хосок, но определенно вне зоны комфорта Юнги. Он анализировал их один за другим и не мог избавиться от воспоминаний о сколотых ногтях беспокойства, которое Юнги носил в себе столько лет. Несмотря на то, что ему нравилось смотреть, как Юнги съеживается от смущения, он поймал себя на том, что улыбается тому факту, что другие любят баловать его так же сильно, как и он сам. Он успокоился, узнав, что у Юнги есть дом, который простирается шире, чем его собственные руки. Его дом состоял из баскетбольных игр с Чонгуком, посиделок на рыбалке с Сокджином, поездок на велосипеде по парку с Намджуном, дебатов с Тэхеном и проведения времени с Хосоком. На данный момент они были заняты тем, чтобы выбрать идеального кота, который, по словам подвыпившего болтливого Юнги, должен был стать «очень особенным сюрпризом для Чимина, так что никому не говори».

***

— Юн, выключи свет в коридоре, когда придешь, — крикнул Чимин, сидя на кровати и проверяя телефон, чтобы убедиться, что Тэхен все приготовил к завтрашнему дню. Через минуту в комнату вперевалку вошел Юнги, и Чимин увидел, что он что-то держит в руках. Он запрыгнул на кровать в своей огромной футболке и шортах, которые всегда носил только дома. — Что ты делаешь? — спросил Чимин, включив ночник и увидев сверток в руках Юнги. Он был завернут в коричневую пергаментную бумагу и перевязан мягкой розовой лентой с биркой, на которой было выгравировано «Чимину». Юнги посмотрел на него, и в его глазах заплясали огоньки энтузиазма. — Я знаю, что технически это еще не день нашей свадьбы, но я знал, что завтра нам вряд ли предстоит остаться наедине, поэтому я хотел подарить тебе это сейчас, — он кивнул на коробочку в своих руках. — Ничего особенного, и если тебе не нравится, то все в порядке… — он продолжал смотреть вниз на свои руки, как будто мог видеть сквозь бумагу. — Ты дал мне так много, и я хотел дать тебе то, что никто другой не смог бы. Смысл его слов поверг Чимина в шок, но, как обычно, любопытство взяло верх. — Можно мне ее открыть? — Да, да, конечно, — засмеялся Юнги, протягивая ему сверток. — Юн, тебе не нужно было… — но слова Чимина оборвались, как только он развернул бумагу. В руках он держал блокнот в кожаном переплете, из которого выглядывали маленькие заметки и картинки. Он поднял глаза на Юнги с нежностью, розовый румянец покрывал его щеки. — Это что-то вроде небольшого альбома для вырезок, — усмехнулся он про себя. — Чтобы заполнить все пустые места, которыми ты был обременен, когда мы встретились. Чимин перелистывал страницы, его глаза ловили разные вехи в их совместной жизни. В тот день, когда они купили дом, когда умирали волосы Юнги, когда Чимин окончил школу, когда Чимин устраивал четыре дня рождения для Юнги, чтобы компенсировать годы, о которых он никогда не знал, день, когда Чимин разбил свою машину, или когда Юнги сделал ему предложение. — Когда они расчищали мой старый дом, то нашли тетрадь, которую я оставил. Мой психотерапевт посоветовал мне пройти через это, попытаться использовать это, чтобы помочь себе, — он сглотнул. — Я начал с того дня, как встретил тебя. Чимин открыл первую страницу и увидел написанную от руки записку. «День первый: со мной работает новый парень. У него светлые волосы, и он носит модную одежду». Чимин рассмеялся и притворно уставился на Юнги, ожидая, что его мозг вспомнит, как говорить. — Я не мог показать тебе их раньше, потому что я писал слова на слух, так что, — Юнги слегка пожал плечами. — Небольшая благодарность, что ты дал мне способ общаться с миром. Чимин попытался не заплакать, но слезы упали на книгу, и он сунул ее в руки Юнги. — Почитай мне что-нибудь. — Что? — Просто открой его и прочти мне что-нибудь, дурачок, — Чимин откинулся на спинку стула и стал ждать, пока Юнги прочтет ему, как это делала его бабушка. Старший слегка фыркнул, листая альбом и останавливаясь на дневниковой записи, которую он сделал в тот день, когда показал Чимину песню. В тот день, когда он понял, что влюблен. Он прочистил горло. «Я пытаюсь писать, но пружины моей кровати впиваются в грудную клетку, и я не думаю, что моя кожа достаточно толстая, чтобы продержаться слишком долго. Когда я был маленький, папа сказал мне, что грудная клетка защищает тебя. Она защищает ваши легкие, сердце и все остальное в вашей груди. Но мои ребра были сломаны слишком много раз, чтобы сосчитать, и мои легкие никогда не чувствовали себя в безопасности. У меня есть грудная клетка, я вижу ее сквозь кожу, но она не может защитить меня так, как должна. Когда я увидел, как его глаза двигались под веками, я забеспокоился. Потом его губы приоткрылись, и я задумался, смогут ли они заполнить все промежутки между моими шрамами. Но все же, я не терял надежды. Так было до тех пор, пока он не протянул руку и не переплел свои пальцы с моими. Он стоял на краю утеса, держа меня за руку, и я просто позволил ему, потому что это не было странно или неловко. Это было правильно, как будто мы были созданы для этого. Его руки маленькие, намного меньше, чем я привык, но он даже не колебался. Он так хотел упасть. Так по-дурацки охотно. Не знаю, почему я заплакал, может быть, потому что он дал мне ответ, и теперь я не могу притворяться, что все это придумал сам. Что я был совершенно не прав. Потому что как я могу ошибаться, когда вижу отражение своих глаз в его глазах, и в них нет ничего, кроме тепла. Он просто мальчик, который дает мне слишком много яблок и слишком много улыбок. Но теперь я знаю, что он тоже видел утес, и это все меняет. С самого детства я знал, что моя грудная клетка никогда не будет держать меня в безопасности, но теперь я знаю… Он глубоко вздохнул и посмотрел на Чимина. — …что она была сделана для него. Это место, где я могу держать его взаперти, где никто не сможет причинить ему боль или забрать его. Но сегодня вечером, может быть, я немного приоткрою клетку. Это было бы нормально, не так ли? Если я просто выпущу его ненадолго, достаточно долго, чтобы он тоже услышал пение птиц. Разве это не здорово? Может быть, они запоют по-другому и создадут небольшую романтическую мелодию только для него. Я знаю, что это неправильно, но, может быть, только сегодня я позволю себе влюбиться. А когда я проснусь, клетка будет заперта навсегда. И он может провести всю жизнь в заключении, в углублениях моей груди, с каждым мигом растворяясь, до тех пор, пока я не смогу вспомнить, какая сторона его рта ухмыляется первой, когда он смеется (правая, всегда правая). Может быть, одна ночь — это все, чего я заслуживаю». Юнги закрыл книгу и посмотрел на Чимина, по щекам которого текли бесконечные потоки слез. Он медленно взял книгу из рук Юнги и нежно погладил ее, прежде чем положить на прикроватный шкафчик. Он повернулся и взял обе руки Юнги в свои, играя ими, пока они сидели, скрестив ноги, на кровати, как зеркальные отражения друг друга. Не нуждаясь в использовании чего-то столь же приземленного, как слова, чтобы выразить эмоции, которые они чувствовали. — Давай немного поспим, — промурлыкал Юнги в темные локоны Чимина, когда он потянул младшего вниз, чтобы лечь с ним, их тела навсегда переплелись. — Я не могу поверить, что выхожу замуж за человека с такими ледяными глыбами, — сказал Чимин, извиваясь от постоянно холодных ног Юнги, но старший только прижался ближе, вдыхая аромат ванили, который пришел, чтобы обозначить дом. — Я люблю тебя, — пробормотал он, уткнувшись в кожу Чимина, и тот почувствовал, как внутри него что-то сдвинулось. Он чувствовал это. Горько-сладкое притяжение гравитации, которого он ждал всю свою жизнь. В течение года он засыпал под звуки зверей, под ужасный хруст костей — результат бурного погружения в воду, которое он никак не мог контролировать. Они по спирали унеслись так далеко от края, от травянистого поля безопасности, места, которое Чимин знал. Иногда его крылья раскрывались, позволяя ему на секунду затрепетать, посмотреть, как лопается пузырь воспоминаний, возвращаясь в прошлое, а иногда он хватался за воздух, умоляя сохранить свою тень привязанной к его душе. В ту секунду, когда клавиши пианино пронеслись в его голове, он понял, что темнота поглотит его. Он приветствовал это, он жаждал этого. Но гравитация была добра и нежна, как храп его возлюбленного, льющийся ему на шею. Земля потянулась вверх и обняла его, выдергивая окровавленные перья. Все это было так естественно, непринужденная привязанность, что-то, что казалось врожденно правильным. Земля обняла его крепче, две тонкие руки обхватили его талию, и веки его затрепетали, когда он посмотрел на край утеса, скрытый в небесах, такой далекий. И он, наконец, почувствовал, как утешение наполняет его душу, когда его мир погрузился во тьму, естественную, как затмение.