Hearts Awakened

Хонджун наводит справки на Сонхва меньше, чем за час, и проклинает тот день, когда принял решение узнать человека душой, а не связями. Пока последний борется со смертью в реанимации, Ким быстро анализирует полученную информацию, проверяя её на достоверность и не понимая, как могли так совпасть обстоятельства. Предательство? Намеренное внедрение в доверие? Как-то не похоже на Сонхва. Совсем. К тому же зачем ему так подставляться? Знал бы он, что на семью Юн готовится такая облава, вряд ли бы сунулся в самое пекло. Не глупый же. Агенты предоставляют все больше данных, и, судя по ним, Сонхва работает на совершенно другую группировку, и уже достаточно давно. Кажется, Пак от всего мира скрывал своё настоящее место работы, и тут уже напрашивается вопрос «зачем?». Хонджун хмурится и кидает взгляд на двери реанимации. «Надо брату его сообщить» мелькает в его мыслях, и он достаёт телефон, набирая сообщение на номер Ёсана, полученный всё из того же досье. — Господин, мы связались с Сон Уджином, на которого работает Пак Сонхва. Он сообщил, что Юн Сындже просил людей еще у нескольких семей, помимо него. Видимо, парень вообще случайно среди всей этой суматохи оказался. Случайно. Все с этим Сонхва случайно. Вот один блядский раз решил попробовать пожить нормальной жизнью и всё равно проебался. Как вообще можно хоть кому-нибудь доверять, если надежды разрушают даже самые близкие люди? Хонджун устало облокачивается на стену и закрывает глаза. Хорошо, пусть даже и так. Пусть Сонхва даже и знал, на что идёт. Лишь бы выжил. Ким не переживёт, если любимый человек умрёт. Да еще и по факту от его рук. Двери реанимации открываются, и выходят несколько врачей, оперировавших Сонхва. Они устало снимают маски и собираются подойти к Киму, но тот сам вскакивает и в два шага преодолевает расстояние между ними. — Ну что? — Мы сделали всё, что могли. Теперь жизнь парня находится только в его собственных руках. Но исходя из того, сколько он продержался с такими ранениями, полагаем, что выкарабкается, — отчитывается один из хирургов. Хонджуну хочется схватить его за ворот и приложить головой о стену, за то, что они сделали лишь «всё, что могли», но жизнь Сонхва всё еще находится под угрозой, поэтому он сдерживается и идёт в реанимацию. Остановить его никто не пытается. Себе дороже выйдет. Ким подходит к кровати, на которой лежит пострадавший, и ощущает себя героем какой-то драмы с ужасным сюжетом. Болезненно бледный Сонхва весь в окружении пищащих приборов, трубок и капельниц заставляет сердце сжиматься, а слезы — предательски застилать глаза. Джун опускается на колени и берёт в свои руки холодную ладонь любимого, чуть сжимая её и глядя в измученное лицо. — Держись. Мы еще не сходили в ту лапшичную, помнишь? Мы обязательно должны в неё сходить. — Господин Ким. Хонджун вздрагивает от внезапно раздавшегося голоса и поворачивается на его источник. — Прошу прощения, но вам необходимо покинуть отделение. Сейчас нам будет необходимо сделать некоторые процедуры и перевести пациента в отделение интенсивной терапии. Надеемся на ваше понимание. Ким не противится и обреченно кивает, поднимаясь на ноги и направляясь к выходу из реанимации. В дверях он сталкивается с вопящим Ёсаном, которого не под каким предлогом не пропускают к брату, и на лице которого читается такое отчаяние, что выдержке врачей можно только позавидовать. Сам бы Джун уже сжалился и пропустил мальчишку. Встретившись глазами с Хонджуном, младший даёт волю слезам, а душа старшего еще сильнее сжимается от смертельной тоски. Ким знал, что горе любящих людей не знает границ, но действительность оказывается более ужасной, чем он себе представлял. Оттянув младшего от медиков, Ким усаживает его на лавочку и поэтапно, чётко и ясно, насколько может, рассказывает ему произошедшее. Ёсан плачет без остановки, а когда дело доходит до объяснения, что же забыл в перестрелке его брат, широко распахивает опухшие от слёз глаза и приоткрывает рот. Эмоции не поддельные, ничего не скажешь. Значит, Сонхва жил с этой тайной несколько лет и добровольно горел в адском пламени ради близкого ему человека. Осознание этого добивает Хонджуна и тот встаёт, не в силах дальше поддерживать разговор, а тем более утешать. Домой. Ему критически необходимо побыть одному. — Господин Ким. Джун останавливается и поворачивается к своим людям. — Мы нашли Юн Сындже. Сейчас он на загородной даче вместе со своей семьей. Охрана есть, но уже не в таком количестве, с каким мы сегодня столкнулись. Жалость оставляет Хонджуна, уступая место усталости и острой душевной боли. Приказ сам срывается с его губ: — Убить всех до единого.

***

Следующие три дня Хонджун живёт затворнической жизнью, интересуясь лишь поступающими из больницы сводками о состоянии Сонхва. Он то вспоминает его яркую улыбку и заливистый смех, то сокрушается над тем, что всё это произошло по его вине, и ищет способ навсегда избавиться от этого проклятого образа жизни. В голове всплывают подробности его первых убийств. Тогда Ким был ослеплён каким-то восторженным безумием, не дававшим почувствовать весь ужас его поступков. На некоторое время он даже увлёкся жестокостью и удовольствием от безнаказанности, но затем начал чувствовать глубочайшее отвращение к тому, что делал, и стал убивать редко, хотя и хладнокровно. Новость о том, что Сонхва пришёл в себя, выбивает Джуна из колеи. Дрожа всем телом и теряя связь с происходящим за счет застилающего глаза тумана, он опускается на рядом стоящий диван, но безудержное исступление тут же толкает его вперёд и влечёт в больницу. Сердце оглушительно стучит и Ким едва ли осознаёт, что происходит вокруг него, сосредоточившись лишь на одной цели — увидеть его.

***

Сан приходит в себя через три дня после спасения из плена. Врачи объясняют ему, что у него сотрясение мозга, переломы трёх рёбер и сильное истощение, предупреждая его попытки встать, и Чхве не спорит, укладываясь обратно. Произошедшее он помнит слишком ясно, и даже то, что он в тёплой светлой палате, не помогает ему справиться с пережитым страхом. Теперь Сан спит только со светом. Стоило медсестре в первую ночь после его пробуждения выключить ночник, как парень поднял настоящий крик, и пришлось позволить ему оставить лампу включённой. Уён, наблюдающий в последующие дни за поведением Сана, беспокоится, потому как парень ведёт себя странно не только в таких ситуациях. В его движениях и словах появилось что-то такое, чего раньше никогда не бывало. Ну или по крайней мере Чон не замечал. Как-то Чхве даже выдаёт: — Нас убьют? Скажи: убьют? Сан произносит это с жалостью и такой вселенской тоской в глазах, что любой услышавший это не смог бы сдержать слёз. Он проводит ладонями по своему телу — молодому, похудевшему из-за плена, и всё же теплому и пульсирующему жизнью. Грустно и тяжело расставаться с телом. Если даже со старым и дряхлым, едва таскающим ноги не хочется расстаться, то что говорить о другом — дышащем жаром и юностью. Уён теряется, но как может успокаивает его. — Ты не умрешь. Что за ерунда? Я больше не дам тебя в обиду. Сан почти не реагирует, продолжая растворяться в своих мыслях. Слова отголосками долетают до его ушей, отскакивая и не проникая в сознание. Чонхо, как и Уён, первые дни дежурит у кровати брата без перерыва, не отвлекаясь даже на учёбу. Любая попытка вытолкать его в школу заканчивается сильным сопротивлением и агрессией. К тому же, он, конечно, благодарен за спасение Сана, но всё это случилось как раз из-за их с Уёном знакомства. Так что да, он вновь никому не доверяет и общается с заметным холодом. Придя в один из дней в больницу, Уён собирается войти в палату, но останавливается и внимательно наблюдает за Саном из-за дверного стекла. Ему кажется, что парень где-то далеко, совсем не здесь. Он начинает что-то бормотать, то горестно раскачиваясь, то слабо улыбаясь, а Чон теряется, потому что после всего произошедшего не был готов еще и к тому, что Чхве тронется умом. Наткнувшись в последующие разы на ту же картину, он путается в себе окончательно и решает взять перерыв. Посещения на несколько дней откладываются, а на телефон начинают приходить сообщения то от Чонхо, то от самого Сана, не понимающих, почему Уён вдруг прекратил свои ежедневные визиты. И парень врёт. Врёт, что есть срочные дела. Врёт, что придёт сразу же, как выпадет возможность. Но на самом деле просто не может смириться с терзающими его сомнениями. Проходит четыре дня, и Чон всё никак не может собраться с мужеством и навестить Чхве, ощущая, что не уверен в себе и не готов смириться с реальностью. На пятый же день на его телефон поступает звонок от нанятого частного психотерапевта. Поработавший с Саном за это короткое время врач оповещает о том, что у парня просто слишком сильный шок, и при должном уходе он достаточно быстро придёт в норму, а у Уёна от этой новости что-то начинает неприятно ныть в груди. Попытавшись забить свои безутешные мысли подальше на затворки сознания и потерпев поражение, он с ужасом принимает факт, что опять чуть не отказался от любимого человека. Опять из-за дурацких мыслей, предрассудков и страха ответственности. Чон срывается с рабочего места, как только заканчивает разбираться с последним неотложным делом, и летит в больницу. На часах уже половина одиннадцатого, однако в городе всё ещё сильные пробки из-за внезапно выпавшего снега. Снега. В Сеуле. В ноябре. Добравшись до места лишь спустя час, Уён залетает в стационар и останавливается лишь за тем, чтобы внять просьбам медперсонала, снять куртку и надеть бахилы. Всё же стерильность превыше даже статуса и громкого имени. Уён сначала бежит по коридору, потом замедляется, и на подходе к палате уже совсем крадётся, пугаясь каждого неосторожного звука своих шагов. Всё же припереться ночью, чтобы навестить больного, не лучшая идея для самого больного. Выругав себя за столь опрометчивый поступок, он тихонько приоткрывает дверь и останавливается в проходе. Снег за окном как-то разом прекращается. Небо все ещё хмурится, но из просвета между тучами уже лениво выползает луна, освещающая палату своим холодным светом. Уён видит, что Сан ещё не спит, а сидит в кровати, обхватив колени руками, и смотрит в окно. По началу он не замечает чужого присутствия, но затем слегка вздрагивает и медленно поворачивает голову в сторону вошедшего. Разглядев в проходе знакомую фигуру, Сан слабо улыбается и собирается встать с кровати, но Уён опережает его действия. В один шаг преодолевая оставшееся расстояние, он хватает Сана за плечи и начинает целовать — в щеки, в нос, в губы, теплые, растерянные, но не противящиеся множеству лёгких скользящих поцелуев, и понимает, что готов защищать его от всех — ему не нужно ничьего позволения, чтобы любить его и быть с ним. Хочется упасть на колени и извиниться. За всё. За свою первоначальную наглость, за всю пережитую Саном боль, за свои сомнения. И он даже собирается сделать это, но Чхве не даёт отстраниться, крепко обнимая и углубляя поцелуй. Неизвестно, сколько времени они проводят, растворяясь друг в друге, но в какой-то момент им обоим становится слишком мало воздуха и приходится взять паузу. — Ты разобрался с делами? — тихо спрашивает Сан. — Да, малыш. Теперь да. Я больше не буду тебя оставлять. Оторваться от губ Сана сложно, и хочется возобновить поцелуй, но вдруг Уён кое-что вспоминает и немного отстраняется от подающегося навстречу парня. — Кстати, так это всё твои игрушки? — Чон кивает на лежащих в изголовье плюшевых собачек и кошек. — А? — после неожиданного порыва Уёна Сан не сразу понимает, о чём ему говорят. — А, ну да. Мои. А что? Уён смеётся и нежно обнимает всё еще растерянного парня. — Нет, ничего. Сколько бы мыслей не мучало его голову, сколькими предрассудками не был бы наполнен этот безумный мир — в нём сейчас остались лишь они вдвоём.