Пятнадцать лепестков сакуры

Префектура Кумамото, город Яцусиро.

« Что есть любовь? Любовь — это чистейшее из чувств, которое…» Размышления Дазая прервал собачий лай за окном, и он вернулся в реальность, недовольно кривясь. Звучал его возможный ответ, к слову, паршиво — точно как строчки из дешевого чтива, которое он изредка почитывал, когда кончалась нормальная литература. Правда, стоило раздумать о другом. Например о том, что он опаздывал в школу и что у него уже предупреждений за опоздания набралось побольше, чем ему самому лет. Это и побудило мальчишку лениво сползти с кровати, чтобы собраться. Снова перед ним нелюбимая черная форма, на которую даже нельзя прицепить никакую брошечку. Видите ли, школьный устав запрещает. И краситься школьный устав тоже запрещает. И юбки мальчикам носить запрещает. И вообще всё запрещает. Но Дазай был бы не Дазай, если бы не шел наперекор правилам — открыто или втихую. Поэтому розовые стринги под одеждой, которые он так любил, были маленьким, тайным протестом, и он про себя посмеивался, вспоминая, как его учитель обещал отходить его ремнем при всех в классе, перекинув через колено. «Вот сегодня ты бы мог исполнить свою угрозу, старик.» — только и подумал шатен, откинув мешающие, чуть отросшие волосы с лица и принялся разыскивать бинты. За них у него была особая борьба с администрацией школы, в которой за него все же заступился Огай, слегка надавив на них своим авторитетом в городке, и напомнив, что Дазай, все-таки, один из лучших учеников. Ну, как, учиться он не учится, но если приложит усилия, то для него не проблема всё написать на высокие оценки. Да и к тому же, Мори начал заливать им о том, что это все очень глубокие психологические темы, что Дазай только-только начинает оформляться и что это очень важно, поэтому он просит не сердиться на его сына. Дазай тогда лишь победно смотрел на учителей свысока. Съели, да? Отвлекаясь от приятных и не очень воспоминаний, он вернулся к обдумываю вопроса, мучившего его уже больше месяца — что есть любовь, опять-таки. Как бы юноша не силился дать ответ на этот насущный вопрос, ему никак не удавалось. Все любовные романы и романтические фильмы были фикцией, а сам Огай его никогда не любил, Дазай был в этом уверен, никогда не веря его слащавым словам. День за днем возвращаясь к этому, кареглазый вертелся на кровати и так, и эдак, но не мог никак подобрать верные слова, а уж тем более представить в собственной жизни такое явление. Он даже едва помнил раннее детство, которое по всеобщим убеждениям должно было быть окутано заботой и лаской, но и оно было далеко не самым радужным. Друзей у него толком никогда не было, поэтому все его знания заканчивались на экранных человеческих отношениях любого толка, не обязательно романтического. Мальчик мог бы обратиться к своему приемному отцу, задать парочку типичных вопросов, получить парочку стандартных, заезженных ответов и уйти довольным. Но это для обычных семей. А для их маленькой семьи, состоящей из него самого и доктора Мори, совсем другие правила игры. Они вдвоем, кажется, состязались друг с другом в том, кто побольнее ужалит да подденет. Пусть Дазай и прекрасно понимал, что именно благодаря Мори он всё ещё жив и только благодаря ему он сыт, умыт и в безопасности. Относительной. Но это совсем не останавливало мальчишку от нападок на мужчину, попыток язвить и донимать, играть на нервах. Это было самое малое и, кажется, единственное, что он мог противопоставить черноволосому, который им безоговорочно владел до будущих лет восемнадцати-двадцати. Причем, во всех смыслах этого слова. Мори же, который был по натуре не скандальный в отличии от своего мальчика, ещё и был отличным педагогом, поэтому понимал, что его щенок гавкает из своего угла за неимением другой перспективы. Кусать кормящую руку он, конечно, покусывал, но несерьёзно. Знал, стервец, что кончится такое плохо. И Огаю нравилось наблюдать за тем, как Дазай рос, вступал в тот возраст, когда отстаивают свои границы, но никак не мог отгородиться от Мори ни тем, ни иным способом. Для своего главнейшего врага он был уязвим и это мальчика злило. Четырнадцатилетний мальчонка обладал обширным словарным запасом из-за постоянного чтения, а оттого всячески применял его на своем воспитателе, берясь за поэтические сравнения и непременно сравнивая Огая с ядовитой змеей ярких цветов. Переливается на солнышке, вся такая красивая, только руки протяни. А потом миг и тебя не стало. Осаму также с видом, достойным всемирно известных драматических актрис, причитал, что Огай испортил его, уничтожил его жизнь и теперь у него навсегда травмы, которые не излечит никто и ничто. Мори обычно не слушал его, потому что за столько лет привык обращать внимание только на действительно важные вещи. Как, например, изменившийся тон, плохо скрываемый очень взволнованным сыночком. Когда Мори подобрал его ещё шестилеткой, то мальчик был, мягко говоря, не таким, как другие дети. Отстраненный и отчужденный, совсем не пугливый. Безразличный. И тем не менее, опытному мужчине удавалось читать его без видимых проблем. Но чем больше он рос, становился куда более раскрепощенным, то бывало загадкой точно сказать, что у него на уме. Возможно потому, что его растил Огай и кроме него у Дазая близких не было. С ним малыш проводил достаточно много времени раньше, равняясь на своего нового родителя. А может и по другим причинам. Факт оставался фактом — Мори с годами приходилось прикладывать некоторые усилия, чтобы точно знать о своем маленьком проказнике всё. Сам Осаму его с попеременным успехом то ненавидел, то был безразличен. Но не мог сказать, что любил его, уважал или может ценил. Тайна, которую он унесет в могилу, состояла в том, что где-то до десяти-одиннадцати он все же жаждал поласкаться, прибегал к мужчине сам. Огай помнил эти дни, будто это было вчера и бережно хранил их. И все ждал, словно точно знал, что Дазай однажды не выдержит за своей хлипкой оградой, вернется в объятья мужчины всецело, не только телом, но и душой. Если та у него была, разумеется. Последующий день в школе был таким же непримечательным, как и предыдущие. То был первый день второго триместра, начало осени и совершенно ничего нового. Всё те же одноклассники и учителя, те же стены надоевшие, та же форма. Дазай совсем затосковал, даже не слушая, о чем им говорили учителя на уроках и мысленно порадовался только тому, что вместо учебников засунул в свою сумку вязанный белый кардиган, бережно свернув его прежде, чтобы поместился. Чем за порог выйдет — обязательно наденет. Едва шатен наконец вышел за этот ненавистный школьный порог и ощутил мягкость своей спасительной накидки, то ноги сами понесли его блуждать. Он не знал, куда бы податься — домой не хотелось, идей для розыгрышей у него не было, гулять ему было не с кем, а самому ходить куда-то совсем уж тоску нагонит. За попыткой выбрать, чем бы себя таким занять, он опомнился только когда забрел в городскую больницу, одолев не такое уж и большое расстояние от школы сюда, поднимаясь по лестнице к кабинету хирурга, доктора Огая Мори. Мысленно мальчишка чертыхнулся, не понимая, зачем пришел сюда, но потом поник — а кого ему ещё из себя выводить, как не папочку? Юноша постучался, не надеясь, на самом деле, застать мужчину на месте, но за дверью раздалось «входите» и он пожал плечами, тут же натянув скорбное выражение усталого и измученного человека, следом ввалившись в просторный, светлый кабинет отца. — Вы принесли мне историю болезни, полагаю? — Не отрывая головы от бумаг, произнес темноволосый мужчина, а затем завершил подписывать их, поставив размашистую подпись и откинулся в своем кресле, взглянув на гостя. Легкое удивление быстро сменила лукавая усмешка. Такой гость был куда лучше подручной медсестры. — Я ухожу из школы, — с порога заявил шатен, бросая свою сумку куда-то на пол и хлопнул дверью. Он встал перед столом мужчины, скрестил руки и высоко вскинул голову, прикрыв глаза. Может, стоило ограничить мальчишку в просмотре мелодрам? Не благотворно они на него влияли. Или лучше отдать его в театральное училище после школы?.. — И куда же? — Мори, совершенно привыкший к таким заявлениям, чуть отъехал от стола, устраиваясь поудобнее и попустил галстук. — Куда-нибудь, — надменный тон и такое же выражение лица вскоре приобрели нотки мученичества. — Мне надоела эта школа, Огай. Носить эту унылую форму, не шуметь, не пакостить, не ещё что-то там. Даже уроки нельзя прогуливать, а то видите ли уставом запрещено. — Суть школы в том, чтобы учиться там, а не прогуливать уроки, — ласково просветил его воспитатель, завладев взглядом единственного карего глаза, не скрытого бинтом, и похлопал по своей коленке, подзывая. Дазай, действовавший сегодня скорее на автопилоте, побрел к мужчине, обогнув стол и плюхнулся на колени к приемному отцу, локтем опираясь о стол рядом с собой. — Кто сказал, что мне нужны эти твои уроки? — Дазай потянулся, разминаясь, даже не обращая внимание на чужие широкие ладони, поползшие змеями по телу, уже расстегнувшие добрую часть пуговиц на гакуране. Из кардигана его вовсе вытряхнули и Дазай возмущенно хлопнул нахального мужчину по грудной клетке, услышав в ответ тихий смешок. — Хорошо-хорошо, раз ты так настаиваешь, то я заберу тебя из школы. Хочешь, пройдешь небольшие курсы и устроишься работать сюда медсестричкой? Будешь работать вместе с папочкой, — Огай, работавший по-честному много и усердно, в последнее время редко улучал возможность отдохнуть как следует и вот она — сама пришла в его руки. Дёргается, когда он запускает горячую ладонь под форменный пиджак и белую рубашку, поднимаясь повыше и оглаживая впалый живот, следом грудь. На такое кареглазый уперся обеими ладонями в его грудь, как котик, которого пытаются обнять, а он протестует всеми силами. — Ага, уже бегу. Я и так на тебя честно работаю ртом да задом, а ты мне даже не платишь, старый извращенец, — обиженно проговорил мальчик, подавшись вперед, чтобы встать, но Мори удержал его на месте, не отпустив и помял бочок, насладившись чужой дрожью и мурашками. — Так ты хочешь стать проституткой, Дазай-кун? — Огай усмехнулся, услышав про оплату и Осаму это явно не понравилось, учитывая, что он даже замахнулся на мужчину, собираясь отстоять свою оскорбленную честь, но его рука была перехвачена и вывернута настолько сильно, что он аж подал голос, тихо заскулив. — Э-эй! Пусти меня! Мне же больно, ну! — Дазай дёрнулся, но от этого стало ещё хуже, и он прикусил губу, захныкав. Чужие гранатовые глаза сверкнули. — Ты ведёшь себя непозволительно, мой мальчик, — заметил темноволосый, не только выворачивая чужую руку, но ещё и сжимая едва ли не до хруста костей. — Не забывайся, с кем ты разговариваешь. — С кем — с кем…со старым извращенцем, ясное дело! — Не выдержал мальчик, огрызаясь и не сдерживая навернувшиеся на глаза слезы. — Я пожалуюсь на тебя в полицию и тогда, и ты будешь знать своё место! Ты мне противен! Дазай не успел понять, когда его руку отпустили, а когда ткнули красивой, смазливой мордочкой в гладкую поверхность стола, прижимая к ней. Мори уже встал со своего места, возвышаясь позади него и дернул за отросшие волосы назад, больно потянув. Скальп снять захотел голыми руками или что?! Закричать мальчишка не успел, потому что вторая рука мужчины сомкнулась на тонком горле, скрытом бинтами, крепко сдавливая и не позволяя не то, что вскричать, а просто дышать. Огай чуть склонился к шатену, прижимаясь подбородком к его виску и прикрыл глаза, глубоко дыша. Он любил держать чужую, хрупкую жизнь в своих руках. Больше он любил только своего мальчика. Один лишь его запах сводил с ума, и как можно было устоять, когда он весь в твоих руках, такой беззащитный, что от одного неосторожного движения затрещат кости или брызнет кровь? — Ты слишком многое о себе возомнил, мой маленький. Разговаривай и веди себя так с кем угодно, но не со мной. Я — твой отец и ты обязан проявить уважение. И если ты не хочешь быть хорошим мальчиком, то не надейся, что я буду закрывать глаза на твое поведение, — хрипло шептал мужчина, словно гипнотизируя. Обычно разозлить Огая было сложно, но Дазай видимо допустил ошибку, когда замахнулся на него. Это было той ошибкой, за которую он немедленно расплатится. И если обычной грубости он не боялся, ровно как и того, что его жестко поимеют, были и другие способы, которые подошли бы именно для Дазая. Худшее было в том, что Мори был отлично осведомлен, как следовало воспитывать этого сорванца. — Чего притих? Задумался о своём поведении? Ничего, у тебя будет время подумать. Если ты, конечно, сможешь думать, — Огай пустил его также резко, как сгрёб. Попросту оттолкнул от себя, а затем отошел к окну, встав спиной к сыну. Дазай закашлялся, глубоко вдыхая и с ненавистью поглядел через плечо, едва видя из-за нахлынувших слез. Однажды он его убьет. Обязательно убьет, всадит нож в живот, сделает горизонтальный надрез, вложив все свои силы, и пока мужчина будет захлебываться кровью, затолкает выпавшие кишки ему глубоко в глотку. И будет смотреть, что случится раньше — задохнется он или скончается от болевого шока. С такими кровожадными фантазиями мальчишка умчался так быстро, что прихватил только кардиган со стола, напрочь забыв о школьной сумке, которую Мори итак принесёт домой вечером. Дазай не знал, что ему лучше сделать — раскричаться или разрыдаться, а может пойти с разбегу прыгнуть с крыши больницы. Пока он молча злился, желая помимо всего прочего вернуться в кабинет и просто спихнуть своего воспитателя с окна. А потом спуститься и полакать его крови как котенок сметаны, опустившись на колени. Осаму тряхнул головой, отвлекаясь от порочных фантазий, которые то успокаивали его кровожадность, то ещё сильнее распаляли. Его отвлекла огненно-рыжая макушка в фойе, которая на фоне всей этой белизны очень выделялась. Будто лисицу зимой увидел в лесу, честное слово. Мальчик узнал юношу перед собой сразу же. Он на него поглядывал ещё с начала первого триместра, а на каникулах он как-то позабылся даже. Накахара Чуя-кун — будущая возможная звезда спорта. По крайней мере, на него возлагали надежды его тренера по карате или чем он там занимался. Он никогда так уж упрямо и не следил за рыжиком, только порой подглядывал, как он с друзьями обедает или занимается на спортплощадке в школе. Как оказалось, Чуя притащил в больницу дружка, то ли подвернувшего, то ли сломавшего ногу. Не суть важно, но Дазай заприметил эту деталь и то, как Накахара, меньший, чем его друг, притащил его почти на себе. Похвально, Чуя-кун, похвально. Помощь товарищу это хорошо. Ярость быстро растворилась в интересе, ощущение которого Дазай уже и позабыл. И был безусловно счастлив ощутить его вновь, отложив на второй план попытку прыгать с крыши больницы и приносить Огаю новые неприятности. Потом-потом-потом, всё потом. Ещё в конце первого триместра кареглазый раздумывал над тем, стоило ли пристать к Чуе или пусть катится. Он не так и сильно интересовал Дазая. Но то, что они тут пересеклись, так это сама судьба велела, знак дала. Осаму пожал плечами едва заметно, что-то бормоча себе под нос, как сумасшедший и прошел мимо, направляясь к выходу. Сам он смотрелся донельзя органично в местном антураже — весь в бинтах, правда, только с плохо застегнутой формой. Последующие дни Дазай помимо кошмарных снов видел ещё и мелькавшую в них лисицу — рыжую-рыжую, пушистую-пушистую, единственную цветную точку среди черно-белых ужасов. Уж лучше вообще было не спать, подумывал мальчонка, чем постоянно погружаться в бредовую дымку таких вот снов. Висящий у его зеркала фарфоровый, маленький клоун, выряженный в пестрый наряд, заискивающе улыбался Дазаю, лежавшему на своей кровати, и он отворачивался лицом к стене. Пусть себе скалится в пустоту. Пусть потешается над тем, как шатен лежать на спине не может, потому что вся она в следах от ремня, как и задница, которая болела во всех вероятных смыслах после наказания за недавнее поведение. Пусть так, но Осаму хоть видеть не будет. Ровно как и участливого выражения лица папочки, который на следующий день порядочно справлялся о состоянии воспитанника. Будто ему есть дело. Юный Осаму справлялся со своими невзгодами теперь новым путем. У него было на кого отвлечься, поэтому он всецело был поглощен вопросом, как бы поближе подобраться к Чуе-куну, учитывая, что он на целых четыре года был старше и в этом году выпускался. Станет ли старшеклассник даже смотреть в сторону такого мелкого, как он? Спорно. Чуя такой весь из себя крутой и неприступный, господин метр шестьдесят с кепкой, что подобраться к нему вряд ли просто. Правда, для Дазая «непросто» равнялось «самое оно», ведь играть в слишком простенькие игры было скучно. В этом они с папочкой были схожи. Тот день, когда кареглазый наконец заманил лисицу в капкан, случился неожиданно. Чуя играл в футбол со своими приятелями, пользуясь тем, что один урок у них отменили и было свободное время. Всё же Накахара-кун не слыл разгильдяем и прогульщиком. Хоть и учился с трудом, потому что больше у него было силы в руках, чем в мозгах. Примерное (почти) поведение искупало среднюю успеваемость, которая часто норовила упасть совсем низко. Но рыжий старался держаться на уровне хотя бы из-за тётушки Коё — она и без того была недовольна его успеваемостью, о каких двойках речь. Вообще, это было весело и Дазай, если бы знал, непременно развеселился от этого, ибо весь из себя такой брутальный Чуя дома превращался в очень примерного племянника — послушного и смевшего огрызаться тёте в случаях, когда ситуация была из ряда вон выходящая. Правда, Чуе и без этого хватило насмешек лучшего друга детства — Тачихары, который каждый раз подкалывал. Мичизо любил задирать Накахару, мол, маменькин сынок, а когда подрастет, то и у жёнушки тоже под каблуком будет. Дазай, имевший обыкновение свои собственные уроки прогуливать рядом со спортплощадкой, удобнее уселся под деревцем, которое потихоньку покрывалось разными красками в виду наступившей осени. Там, прямо на траве, на своей сумке, он выжидающе затаился, устроившись поудобнее. Если уж недавно в больнице ему знак свыше пришел, то сейчас непременно что-то произойдет эдакое и придет ещё один знак. Дазай ждал-ждал, но не дождался — отвлекся на упавший листочек и принялся его разминать, разглядывать, на миг погрузившись так глубоко в себя, что если бы его пнули по лицу сейчас, то он бы даже не сразу ощутил боль. Сказать честно, удача сегодня была на его стороне. Да и вообще, несмотря на некоторые сложности на своем коротком жизненном пути, Дазай был везучий сукин сын, выходящий из воды сухим каждый раз. Ну, почти. Пользуясь своей недюжинной удачей, он применял её не в самом благородном деле, занимаясь чаще всего подстрекательством ради собственного удовольствия, из-за чего порой его бинты скрывали гематомы. Ну что поделаешь, ведь некоторые люди предпочитали разобраться физическим путём. Дазай даже в такие моменты забавлялся — одноклассники очень нескоро доходили до истины, что во всех их склоках виноват только один человек. Правда, иногда ему доставалось ни за что и на это он праведно возмущался, мол, что, всегда Дазай виноват во всём, не так ли? Футбольный мяч вылетел из-за ограды и покатился в сторону Осаму, который дёрнулся, когда его ноги коснулось что-то. Выпустив из рук листочек от такой неожиданности, он взглянул на мяч, затем на ребят вдалеке, а потом на огненно-рыжую макушку, которую отослали за мячом, когда поняли, что «этот сопливый придурок под деревом не слышит нас», когда кричали ему бросить мяч обратно. Накахара про себя чертыхнулся, что они себе тут нашли мальчика на побегушках — вот вернется и такого пинка даст, что запомнят надолго. Шагая к Дазаю, он смотрел только на мяч — он не знал мальчишку перед собой, да и не стремился. Едва он подошел достаточно близко, то наклонился за мячом, но его неожиданно забрали прямо из-под носа. Накахара такой тупой шутки не понял и раздраженно взглянул на мальчишку, который протягивал ему его мяч. Оба замерли. Дазай даже дышать позабыл, потому что вблизи Чуя оказался даже красивым. Удивительно, как у него только не было веснушек. Очень влажные губы и чуть сбитое дыхание рыжего привлекли внимание Осаму сразу же, а голубые глаза оказались точно подходящими под самые красочные, клишированные литературные описания вроде «бездонных» и «пленяющих». И вправду, даже растрепавшиеся рыжие вихры, собранные ранее в хвост и теперь выбившиеся из него, чуть влажные из-за пота, Дазаю вблизи тоже понравились ещё сильнее. Хотелось вытереть руку от мяча о штанину старшеклассника и потрогать его волосы. Считай, одним махом два дела в своем списке того, что нужно сделать до смерти, сделал бы — погладил лису и Чую Накахару. Рыжеволосый опустил руку на мяч, но забыл, что должен его взять и унести. Не то, чтобы мальчишка перед ним был чем-то примечателен — те же человеческие два глаза, нос, рот. Но смотрел он так внимательно, словно в душу хотел заглянуть и Накахаре стало не по себе. Маньяки так смотрят, как он. Только он ещё маленький, поэтому не так страшно выглядит. Да и мордочка смазливая, девочки такое любят. Глядя на забинтованный глаз мальчика, Накахара не к месту вспомнил любовь Тачихары к шуткам насчет вилки и глаза, и тут она всплыла совсем случайно. Может и хорошо, что за мячом не отправился его друг — обидел бы еще мальчонку ни за что. Не то, чтобы Чуе сильно жаль всех, кого Тачихара обижает, но по возможности лучше не искать неприятностей ни ему, ни себе. Чуя забрал мяч наконец, простояв тут целую вечность, которая для других уместилась в считанные секунды и ничего особенного не случилось. Разве что Накахаре стало отчего-то неловко, и он нетвердой походкой удалился прочь, даже глянув через плечо на мальчика, но уже с напускным надменным видом, строя из себя королевского наследника. Оба парня это отлично умели. Чуя — строить из себя наследного принца, а Дазай — королеву драмы. Кареглазый поморгал, оправившись от наваждения и криво усмехнулся, тут же бегло вспоминая разнообразные отрывки и абзацы из разных прочитанных им книг, или прямо видя сцены из романтических комедий перед глазами, где вот так двое незнакомцев встречаются и с первого взгляда у них случается пламенная любовь. Все, что у этих двоих случилось — короткий зрительный контакт и желание Дазая, появившееся внезапно, чтобы Чуя еще взглянул на него так. Под «этим» Осаму даже более бессознательно подразумевал отсутствие презрения или даже отвращения. Хотя после его выходок на него ещё и не так посмотришь. Но чаще всего на него просто смотрели косо, с неприязнью, порой и сторонились. Дазай привык, купаясь в этом море негатива и внимания, но за каждым его уверенным движением и дьявольской ухмылкой крылся такой же ребенок, как и остальные. И пусть он был разбит и едва жив, где-то глубоко на дне во внутренней тьме, он все равно желал быть любимым. И это желание было одной из причин, почему Дазай спрашивал себя о сущности любви. Только вот сам кареглазый этого не понимал, как бы умен не был. А скорее всего и не смог бы признать. Он едва ли принимал свою другую сторону — ту, которая лежала на постели лицом к стене дома и пряталась под одеялом, готовая треснуть, стоит кому-то обратиться к ней. Настолько хрупкой та была. Но переживать не стоило. Он работал над тем, чтобы её однажды просто не стало. Лучше самому убить свое чадо, чтобы оно не страдало потом от нищеты и угрозы погибнуть мучительной смертью без родителя вблизи. Дазай где-то читал такое и решил для себя то же самое — лучше самому задушить и растоптать в себе эту нежность, пока над нею не надругался кто-то другой. Юноша сел в позу лотоса, выпрямляя спину и невидяще уставился перед собой. Что ж, пожалуй, знак свыше он уже получил и теперь дело только за ним. Дазаю не хватало ромашки, чтобы глубоко вдохнуть приятный запах, а затем по одной обрывать лепесточки и ждать, пока она ответит ему — «взяться за Чую-не взяться за Чую». Его гадания в уме прервал писк, на который кроме него никто даже не обратил внимания. Вдалеке он заприметил небольшие фигуры, едва только повернул туда голову. Зрение у него ещё хорошее, тем более в таком юном возрасте. Ему не составило труда увидеть, что пищащим в руках обидчиков оказался маленький восьмилетний Акутагава Рюноскэ. Дазай тяжело-тяжело вздохнул, нехотя поднимаясь с насиженного места. Опять одно и то же каждый раз. Придется пойти преподать урок непослушным детям. Осаму медленно побрел к шумевшим мальчикам, щурясь в предвкушении. Сам он ударил бы себя, если бы был в силах осознать, насколько же он похож на своего приемного отца сейчас — весь заводится внутри от предвкушения чужого наказания. Только вот Огай был извращенцем до мозга костей, имеющим только одну известную слабость. Сам же Дазай своей извращенностью папочке не уступал, но она у него носила исконно кровожадный и жестокий характер, не подразумевая сексуальное удовольствие. Бросаться в рассыпную детям было уже поздно, да и опасно, когда они наконец обратили внимание на приближающегося Дазая.