Пятнадцать лепестков сакуры

Последующие дни после того, как Дазай героически навалял детишкам (было бы чем гордиться, конечно) ему совершенно было нечем себя занять. Делать домашнее задание он был не намерен ни в коем случае, читать ему не хотелось, а Мори он обходил десятой дорогой, даже стараясь обедать или ужинать в одиночку. Мальчонку от безделья посещали соблазнительные идеи уже просто устраивать бесчинства со злым умыслом, чтобы хоть как-то скрасить скуку. Но порой та на некоторое время всё же отступала на второй план, уступая хандре. Осень — как раз то время, чтобы она захлестывала с головой. Медленно опадавшие с деревьев листья, раскрашенные всевозможными цветами, на пару с прохладным ветерком вполне располагали к тому, чтобы устроиться на подоконнике как кот, изредка завороженно наблюдая за птичками в небе. Вот уж кто-кто, а эти певички точно были свободны. Дазаю бы тоже так хотелось — решил себе смотаться и смотался куда подальше. За все годы, которые юноша прожил у Мори, он пытался сбежать от силы дважды. В первый раз ему было около десяти лет, и он сам не вынес разлуки — пошатался два дня за городом, даже сумел дойти до соседнего, но потом отчаянно захотел домой, к папочке. Висел у него на шее, не отпускал и говорил, что плохо поступил. Огай даже не наказал его в тот раз, только немножко поругал. Второй случай был не так уж и давно, буквально год с лишним тому. Осаму было скучно, и он захотел немножко потрепать нервы своему опекуну, но такая проделка вышла ему боком и их разговор вылился в самый настоящий скандал, после которого Дазай, получивший приличную дозу очень справедливых оскорблений в свой адрес, поспешил сбежать прочь, не в силах посмотреть правде в глаза. Больше всего ему было больно не потому, что такие вещи ему наговорил его единственный близкий человек. Выбирать не приходилось, но не было больше никого, кто бы добровольно терпел мальчишку. Больно было потому, что Огай говорил чистую правду и Дазай прекрасно это осознавал. Но не хотел с этим мириться ни в коем случае, надрывно рыдая и падая на землю, не в силах даже нормально идти после длительного бега. Тогда Мори добыл упрямца при помощи полиции и наказал его, как следует. Ему вдвойне досталось ещё и за то, что он при офицерах вдруг начал падать на колени, цепляться за их ноги и вопить, что этот человек, уважаемый доктор Мори, насилует его, систематически избивает и вообще пытает! Огай тогда аж поперхнулся от таких заявлений. Полицейские мальчику не поверили хотя бы потому, что он был совсем не в лучшем моральном состоянии. Да и не было на нём следов побоев и не походил он на того, кого постоянно морят голодом или того, над кем издеваются. К тому же, Мори не был бы Мори, если бы вовремя не сообразил, как выпутаться из сложившейся ситуации. Мужчина быстро отошел от шока из-за заявлений приемного сына и, состроив самую грустную и удивленную мину на свете, принялся спрашивать офицеров, что они сделали с его прелестным мальчиком, раз он наговаривает на любимого отца. Вот тогда настала очередь господ полицейских потерять дар речи. Пока они с открытыми ртами стояли перед темноволосым мужчиной, сам он поглаживал по голове своё найденное чадо и всё причитал, что же такого сделали с ним дяди полицейские, что он говорит такие ужасные вещи! Очевидно, мальчик напуган и не в себе! Эта маленькая сценка отлично вписалась и вот, Дазай был вновь в его руках. А сам Огай не попался в руки стражей порядка. Какое счастье. Будучи на грани потери своего драгоценного мальчика, Мори всыпал ему дома по первое число, вдолбив в эту пустую голову, что он принадлежит ему и что он никуда не денется. Дазай ещё недолго сопротивлялся его натиску, постепенно ослабевая всё больше и впадая в довольно опасное состояние — в то, когда ему безмерно требовалась чья-то близость, нежность и поддержка. И он из последних сил боролся с этой безумной тягой, но она в итоге навалилась на него непомерным весом — он был близок к очередному нервному срыву. Из-за слабости мальчика их примирение произошло довольно быстро. Он сам молча льнул к своему мучителю и спасителю в одном лице. А Мори, отлично знавший своё золотко и достаточно изучивший его за столько лет, просто умело пользовался любым состоянием своего ребёнка, доводя до нужной ему кондиции. За всю жизнь Огай встречал множество людей. Разных возрастов, полов и национальностей. Каждый из них был красив в разной степени и по-своему. Кто-то был не в его вкусе, а кто-то пленил своей красивой наружностью. Но никто не вызывал такого бесконечного желания присвоить, зажать так, чтобы не выбрались и терзать-терзать-терзать, пока не насытишься наконец. У Мори это чувство развивалось постепенно, ведь в первую их встречу в Дазае его привлёк, честно сказать, нежный возраст. Осаму был далеко не первым шестилетним малышом, которого Огай брался приласкать. Но он был первым, в ком было столько безразличия, что аж глаза стекленели и это было достойно внимания. Дазай был неглупым малым, поэтому отдаленно понимал, что не приглянись он доктору Мори однажды — такого человека, как Дазай Осаму, уже бы давно не стало. При этом кареглазый и подумать не мог, что ему удалось когда-то завоевать Огая без остатка, засесть глубоко в его уме и том подобии сердца, которое было у мужчины. В какой-то мере Осаму явно недооценивал свою роль в жизни опекуна. Вообще юноша думал много, но ни о чём. Знал он тоже многое и кое-что полезное тоже. Его цепкий ум и высокая обучаемость стали ему верными товарищами, когда дело касалось успеваемости. Они же помогали ему оценивать происходящее и строить хитрые козни против своих товарищей по учёбе, которые оказались настолько простофилями, что все его заумные планы, часто выстроенные на двойственных смыслах, были понятны только ему одному. Такое совсем отбивало охоту пакостить. Какое удовольствие, если человек не осознаёт, как славно его обставили и каким дураком выставили? «Все здесь одно стадо тупых баранов», — категорично думал шатен, подпирая голову то одной, то другой рукой, презрительно оглядывая сидевших вокруг. Каждый день одно и то же. Шушуканье вокруг, скрип ручек о тетради и монотонная болтовня их учителя. Кареглазый подумывал, как бы пополнить свой нескромный список достижений инфарктом своего учителя, до которого он бы довел его при помощи отменных острот. Но потом каждый раз перекидывался на мысли о чем-то куда более интересном и увлекательном. Например, о Чуе-куне. Последнее время шатен тенью преследовал старшеклассника всюду, где только мог. Он знал о его друзьях, знал, где находилась его секция по карате в городе, знал даже, где тот живет! В конце концов, Дазай не отказал себе в удовольствии не только выглядывать из-за углов в школе, но и однажды пойти прямиком за ним на занятия по карате. Там, правда, он осмелился только подглядывать в маленькое-маленькое окно в их раздевалке, которое было под низким потолком. Незадачливый сталкер долго не раздумывал, как бы заглянуть туда и подтянул для удобства мусорный бак, крышка которого надёжно не выглядела. Устроившись на ней, он во все глаза (в один, разумеется) уставился на то, какие у парней мускулы. Вот это, конечно, монстры! Тогда Дазаю посчастливилось случайно подслушать, как ребята что-то обсуждали касательно техники ударов и на минуточку засмотрелся на кулак активного рыжика, который подкреплял свои слова демонстрацией. Кареглазый был бы не против, чтобы Чуя этим кулаком сам ему задал. Только не снаружи, а желательно внутрь. Он был достаточно для этого растянут, уж папочка Мори постарался. Пока Осаму стоял там, представляя себе во всех красках, как он открывает для себя и Чуи захватывающий мир фистинга, то даже не заметил, что его опора начала предательски прогибаться под его весом. Послышался треск, а затем дело секунд. Ладно бы он шлёпнулся на землю — быстренько уполз бы в кусты, что были высажены на заднем дворе территории. Но он-то пошёл дальше — взял и провалился в сам мусорный бак, широко распахнув единственный открытый глаз от неожиданности. Он тогда не волновался о не самых приятных запахах и ощущениях, но аж перестал дышать, когда парни внутри зашумели, мол, кто это там лазит. «Это коты», — сказал кто-то и Дазай едва-едва удержался, чтобы фыркнуть. Как же, коты. Именно коты преследуют Чую уже не первый день, именно коты врезаются в него едва ли не по пару раз на дню и именно на котов он накричал недавно, что их нужно бинтами тупыми привязывать к батарее, если ходить не умеют нормально. Так Дазай сделал однажды заключение, что Чуя фетишист. Но было ли это правдой или всего лишь очередной выдумкой Осаму — неизвестно. До поры, до времени, разумеется. Молодость равна самоуверенности, а у Дазая её было столько, что удивительно, как он еще ею не подавился. Пока кареглазый вспоминал события минувших дней и даже слегка усмехался тому случаю с мусоркой, то щелкал ручкой. Способствовало концентрации, так сказать. Хотя его учитель так не считал. Строивший новые стратегии по поимке в свои сети увертывавшейся в силу недогадливости лисы, юный незадачливый охотник даже не подозревал, что сам не успеет увернуться от маленького кусочка мела, который запустил в него раздраженный щелканьем учитель и попал мальчишке прямо в лоб. Дазай сразу же выпустил из рук ручку, дернувшись, а затем недобро сощурился. Старик напрашивался на выяснение отношений, очевидно. Но пусть благодарит всех божеств, которые только есть, ведь Осаму в этот день был великодушен, да и занят другим. Праведную месть он будет вершить попозже. После урока парень живо засобирался прочь, намереваясь отыскать Чую и ещё разок упасть на него, даже если вновь больно ударит локоть, как в предыдущий раз. Но путь ему преградили — перед ним возникла одноклассница, мило ему улыбаясь и невинно хлопая глазками. Юноша скрестил руки на груди, смотря свысока на девчонку, которая в классе славилась уже более-менее выросшей грудью, чему завидовали другие девочки, у которых там было всего ничего или совсем мало. — Дазай-кун, а куда ты идешь? — Тонкий голосок прорезал тишину и шатен сделал попытку обойти её молча, но та преградила путь вновь. Зная, что девочка не отстанет, он не считал нужным сдерживаться. — Тебе-то какое дело? Спасибо, я в блядском эскорте не нуждаюсь. — Осаму смотрел на неё с такой неприязнью, на которую только был способен. Он всегда говорил, что неумолимо ощущает, как деградирует рядом с такими одноклеточными и ему за это порой доставалось. Но чаще его просто обвиняли в том, что он сам по себе деградант, а на других наговаривает. — А что такое «эскорт»? — Неуверенно вдруг отозвалась девушка и Дазай, не ожидавший вопроса, вдруг рассмеялся, а затем также неожиданно посерьёзнел снова, демонстрируя свою способность меняться за доли секунд. — Такие бляди, как ты, — совершенно безжалостно припечатал шатен, ожидая дрожащих губ или первых слезинок в чужих глазах, но ничего из этого не последовало, и он чуть нахмурился. Значит, она не просто так пристала. Да и вообще, было бы чему удивляться — просто так к нему никто не подходил. Никого не волновало, как там обстояли дела у Осаму и чем он маялся. К нему подходили только в исключительных случаях: его желали проучить за что-то или просто хотели лишний раз оскорбить, напоминая ему о его «месте». Даже неоднократно испытав на своей шкуре, что обижать Дазая было себе дороже из-за его злопамятности, они все равно не могли себе отказать в этом. Просто старались объединяться в кучки, ведь так было не страшно и не совестно. Так было в самый раз поддевать юношу, который бесстыдно однажды вырядился в школу в девичью форму и кружился в короткой юбчонке со счастливым видом (за что ему хорошенько влетело от учителей). Дазай творил всякие глупости вроде этой, часто с целью спровоцировать бестолковых погодок, и его постоянно дразнили маленькой шлюшкой. Осаму не шибко обижался, потому что пропускал мимо ушей все обидные слова. Но однажды его допекло то, что возомнившие себя невесть кем мальчишки подумали, будто могут не просто вывалять его в пыли на улице, но и ткнуть его накрашенными бальзамом губками себе в ширинку, толкнувшись пару раз для вида, издеваясь над парнем. Тогда его передернуло, и он больно укусил обидчика. Его, конечно, избили в тот раз, но он за себя отомстил позже. После того, как Дазай взял и испачкал спермой рюкзак своего обидчика изнутри, обильно залив его, то с ним дело не желал иметь никто. По поводу этой выходки на него даже не жаловались учителям — как такое скажешь?! Но случай запомнился надолго. Он был новой причиной и слухов, и шуток над ним. После этого Осаму знал, что мало кому захочется так часто нарываться. Ну, а если захочется, он придумает что и похуже. Он не беспомощный и пусть это уяснит каждый. — Как грубо, Дазай-кун! Нельзя так с девочками, — надула губки зеленоглазая девушка перед ним, а затем вновь улыбнулась ему, стараясь выглядеть как можно обворожительнее. — Дазай-кун, а ты помнишь, что нам задали совместный проект? Я совсем не справляюсь, а ты у нас такой умничка… Она накручивала прядку кудрявых волос на пальчик, всё улыбаясь, как какая-то кукла бездушная и Дазай опомнился только когда чужая грудь уже откровенно терлась о него. Эта недалекая сучка, которая буквально перед каникулами, в конце первого триместра, сказала ему, что никогда бы не посмотрела в его сторону и что он сдохнет девственником, теперь стояла перед ним и терлась своей грудью о него, в попытке выпросить домашнее задание. Его вера в свою правоту укрепилась ещё больше — все они здесь пропащие, тупые и недалекие существа, чье воспитание уже не имеет смысла и провалено окончательно. Кареглазый чуть приблизился к ней, поманив её пальцем, а затем аккуратно, невесомо провёл от её остренького подбородка по шее вниз, к груди, чуть огладив. Следом раздался жалобный визг девчонки, чью грудь сжали в своей ладони так, будто силились оторвать. — Иди отсоси нашему сэнсэю, он сделает проект лучше меня. — Осаму свел брови домиком, скалясь и резко отталкивая её от себя, потому что сил слушать этот жалкий скулёж не было. Он стремительно поспешил удалиться прочь, пока она не начала унижаться ещё больше, ползая за ним на коленях. Дазай бы не удивился, но тогда она бы не отделалась так просто. Если таких, как она, не воспитали дома их любящие родители, которые создавали видимость приличных семей, то он их воспитанием заниматься тем более не намерен. Дазаю было до невозможного мерзко и тут же смешно наблюдать, как подобные семьи претендуют на звание идеала и кичатся тем, что у них умничка-дочка или молодец-сыночек. Ненавязчиво хвастаются, что в их полноценной семье оба родителя занимаются воспитанием отпрысков, при этом даже успевают работать и иметь собственные хобби. Дают они детям, разумеется, всё самое лучшее и те ни в чем не нуждаются. Никакой беды учинить чада также не смеют, ведь ведут себя как шёлковые! И только такие, как Дазай, паршивые овцы из плохих семей, с таким же плохим воспитанием всё портят и развращают. И вообще рядом не стояли с их золотыми детишками! Осаму не был ярым защитником своего опекуна, но всё равно каждый раз делался фурией, когда дело касалось этого. Что бы там Мори с ним не делал — это, во-первых, касалось только их двоих и никого больше. А во-вторых, Огай в сотню раз сильнее вложился в Дазая, в этого неродного чужого выблядка, которого мог просто трахнуть и выбросить на улицу, а то и прирезать после. Но он этого не сделал, а принял его полностью и целиком. И если кто и должен был называться приличным родителем, то явно не лицемеры, которые всерьёз думали, что они лучше всех. Огая в пример Дазай мог поставить с переменным успехом, но всё же его бы тошнило денно и нощно, если бы у него были такие мерзкие родители. Юноше аж душно стало из-за того, что эта маленькая потенциальная блядь разозлила его и он пошел прочь так быстро, как только мог, тяжело дыша и прокручивая в голове множество самых разных мыслей, среди которых мелькали и те, которые шептали ему, что он вновь неосознанно заступается за свою худшую головную боль. Дазай хотел было зарычать на самого себя, и может бы даже начал кричать на себя в людном коридоре без какого-либо стеснения, но его пыл быстро остудила резко открывшаяся перед ним дверь. Будь Дазай повнимательнее, то заметил бы угрозу. А так этой же дверью ему крепко прилетело по лбу, да так, что он аж сел на пол, не понимая, где болит сильнее — лоб или задница. Помимо всего он вспыхнул ещё и от того, что кто-то там смел мнить себя таким важным, что может бить его дверью вот так и что пусть только явится Дазаю на глаза — он ему шею свернет. Но стоило виновнику выглянуть из-за двери, как Осаму прикусил язык. К нему склонился сам Накахара Чуя, приседая и встряхивая его за плечи, быстро шаря руками по его плечам, груди и наконец перемещаясь на лицо, попутно убирая прочь каштановые пряди, чтобы разглядеть, нет ли где более серьёзных ранений. Больше всего рыжик боялся, что убил кого-то дверью, которую решил открыть с ноги и побыть крутым. Вот и докрутился. Дазай пришел в себя только через пару секунд, когда Чуе уже надоел его обескураженный вид и он принялся несильно хлопать младшего по щекам, чтобы тот очнулся наконец. Кареглазый прикусил губу, глядя из-под полуприкрытых век на суетившегося рыжего и сумел полностью осознать только одну вещь — как же ему хотелось, чтобы вместо этих уже загрубевших ладоней его по щекам хлопали толстым, твердым, сочащимся смазкой… — Ты забыл, как разговаривать? Эй, ну же! Я не буду тут сидеть с тобой вечность! — Чуя раздражался очень быстро и Дазай это знал. Видел не раз. Но вновь пришел в себя от более сильного хлопка, за который Чуя сразу же неловко извинился. — Больно…- тихо проворчал Дазай, тут же принимаясь за своё любимое занятие — игру на публику. Если конкретнее, то играл он для одного определенного зрителя, и даже в какой-то мере участника его маленького спектакля. Вот это стратегия — лучше не придумаешь! — Ты это, извини. Я не специально, кто ж знал, что ты такой рассеянный, — Накахара извинялся довольно своеобразно, но помог ему встать с пола, с легкостью потянув его вверх за руки и отошел на шаг, оглядев с ног до головы. Растрепанные отросшие каштановые пряди, помятая школьная форма, пуговицы на которой вопреки правилам были застегнуты не полностью, а из-под пиджака виднелись края белой рубашки, которая выглядела так, будто она не его размера. — Ну да-ну да, сваливай всё на меня, — тяжело вздохнул Дазай, видя, что кончики ушей Чуи вспыхивают. Неужели стыдно? Вот то-то же. — Языком чешешь нормально, значит в порядке, — проворчал Накахара в ответ, скрестив руки. — Сам дойдешь, куда шёл? Голова не кружится? — Нет, дойду конечно. Спасибо за заботу! — Дазай вскрикнул это уже напоследок, обернувшись и удаляясь в обратном направлении, махая рукой. Ага, щас. Дурак он, что ли, вот так взять и уйти от своей добычи? Зря они с Огаем столько фильмов дурацких романтических смотрели, подавляющая часть которых была комедиями и драмами? Дазай Осаму воплощал собой эти оба жанра в реальной жизни. И в этот миг усердно припоминал, как это бывает на голубом экране или на страницах книги. «Была не была!» Дазай не прошел и пары шагов, как вдруг просто упал навзничь, громко охнув. Чуя сначала стоял с широко распахнутыми глазами, зная не понаслышке, какой пол твердый, а потом сразу же сорвался с места, чтобы помочь подняться. Вот нерадивый щенок! А ведь говорил, мол, нет, дойду-дойду! Тьфу на него, на тот свет разве что сам дойдет! — Ну ты, конечно, и придурок, — процедил сквозь зубы Чуя Накахара, маленькая голубая мечта Дазая Осаму, которая после этих слов потащила его за собой и едва ли не на себе. Всю дорогу страдалец-симулянт поскуливал, что не хочет в медпункт и еле перебирал ногами, чтобы тащить его было тяжелее. Однако, вопреки ожиданиям, оказался в общей столовой, где Чуя усадил его рядом с собой, а его близкий друг, Карма, молча и с мягкой улыбкой принес поднос с едой для всех троих. — Будешь с нами, а то ещё упадешь мордой в эту стряпню и задохнешься. Я потом виноватым себя чувствовать буду, — проворчал рыжий, пододвигая порцию еды Дазаю. Тот очень умело играл ударенного на голову бедняжку, но даже полное вхождение в роль не удержало его от удивления. Такой заботливый на самом деле оказался, а строил из себя невесть какого сурового мужика! Осаму ел потихоньку, не чувствуя голода, не имея аппетита, и не чувствуя даже вкуса еды. Плевать он хотел, когда рядом с ним сидит его лиса, которая не то, что попалась, а сама его за штанину схватила и потащила глубоко в лес. Одним словом, Дазай был в восторге. Единственное, что вырвало его из всецело поглотившего удовольствия, так это немой вопрос в глазах ребёнка, сидевшего в другом конце немаленькой столовой. Акутагава привык, что Дазай чаще всего садился рядом с ним, когда он всё же появлялся здесь. Но в этот раз он вдруг предпочел другое место и это озадачило малыша. Осаму взглянул исподлобья взглядом, не внушающим ничего кроме тревоги и вызывающим табуны мурашек по коже. Он едва заметно покачал головой из стороны в сторону, немо веля даже не сметь сюда приближаться и закатил глаза, когда чернявый мальчик тяжело-тяжело вздохнул, потянув в рот большой пальчик. Вот опять. Дазай отучивал его это делать каждый чёртов раз, но он все равно продолжал! Но не беда. Потом он научит его раз и навсегда, как не слушаться Дазая Осаму. А пока шатен поудобнее устроился, желательно потеснее к Чуе и показательно дрожащей рукой отправлял в рот рис. Запах нелюбимой еды перебивал запах чужого уже полюбившегося одеколона. У Дазая задрожали губы, и он тряхнул головой, прикрываясь отросшими волосами, чтобы улыбнуться.