Пятнадцать лепестков сакуры

К летним каникулам, начавшимся в апреле, Дазай относился намного проще, нежели другие школьники. Этих дней ждало с нетерпением множество детей, ведь это было такое благоприятное время: не слишком жаркое солнышко согревало, стоило только подставить его лучам лицо, да и с утра до вечера можно было гулять и проводить время в компании товарищей или хороших книг. А главное — совершенно забить на любые домашние задания. Для Осаму, который итак забивал на свои домашки стабильно, ничего особо не менялось. Скорее не было удобного предлога слинять из дома и вывернуться из рук Мори, прикрываясь учебой. Но за этот год обучения кое-что кардинально изменилось. В школу хотелось ходить и очень сильно, потому что почти каждый день он видел там Чую Накахару и мог незаметно украсть у него поцелуй хотя бы в щеку, о чем и мечтать не мог ещё парочку каких-то жалких месяцев назад. Время летело быстро и всё менялось, а сам этот закон оставался неизменен. Дазай был готов к любым переменам, являясь человеком открытым и готовым подстраиваться, а ещё лучше подстраивать все под себя. И он бы принял любые перемены, только бы Чуя всегда оставался рядом. Только в том и была проблема — Накахара с каждым днем всё больше незримо отдалялся, пусть на самом деле общение и продолжалось. Только теперь рыжик смог ещё больше времени проводить с ним в виду окончания школы. Шатен никогда не говорил вслух, но уже после выпускного Чуи, когда они сидели как-то на берегу небольшой речки, которая текла за городом, находясь в полтора часах езды от него, то он представлял себе, будто Чуя не выпускник вовсе, а всего на класс старше и вот у них сейчас каникулы. А потом начнется новый учебный год в сентябре, и они снова пойдут в школу вместе. И так будет продолжаться ещё достаточно долго, чтобы отложить переживания о разлуке на потом. К сожалению, всё обстояло иначе и порой Дазай ужасался тому, как они двое были близки к расставанию. Каждый день казался кареглазому последним в его жизни, потому что едва рыжика не станет — жизнь его оборвется. Оттого он цеплялся за каждый день, каждый час и каждую минуту, в попытке провести их с толком и только с Чуей. Накахара не противился, потому что у него самого больше не было сил отталкивать мальчишку. Тот был настойчив, не хотел и слышать о том, чтобы они хоть день не встретились и не отправились прогуляться. И Чуя понимал его, потому что ему самому хотелось просто побыть с этим дураком, но…нельзя было. А Чуя с этим «нельзя» справлялся из рук вон плохо, поддаваясь каждый раз и соглашаясь встретиться. Дазай как-то раз решился спросить о том, когда Чуя собирался уезжать. Рыжик тогда невнятно поделился, что ещё нескоро и не нужно об этом думать. И Осаму, разумеется, верил Чуе. Но его чутье подсказывало кое-что другое, и он тревожился по этому поводу большую часть времени, нервно кусая нижнюю губу. Неважно, сидел ли он со своей рыжеволосой любовью где-нибудь на улице или в доме, он боролся с собой в попытке погрузиться в происходящее, а не витать где-то в недалеком будущем, которое нельзя было никак отсрочить. Единственный, кто помогал кареглазому хоть немного прийти в себя — тот же Чуя, который прекрасно видел по мальчишке, что тот места себе не находит, словно кошка, которая предчувствует мощное землетрясение. Накахара шутил о чем-то, как-то подкалывал юношу, обнимал и просто вдыхал его запах, тоже подумывая о том, что хотелось бы помнить его ещё немножко, а потом уже нужно будет забыть. Но это потом. Всё потом. Дазай винил себя ещё и за то, что мог бы спокойно довериться Чуе по поводу сказанного им, но всё равно каждый день, едва просыпался, то думал о том, когда же Накахара скажет, что собирается уезжать. По вечерам шатен долго крутился в попытке уснуть и хорошо, если находил себе покой хоть на пару часов. Один раз за всё это время ему пришлось ночевать с Мори и тот, заметив беспокойство своего подопечного, даже ходил греть ему молока, чтобы тот расслабился. Старая-добрая действенная методика Огая работала безотказно — Дазай со времен своего детства очень любил молоко и его легко было склонить в сон с его помощью. Это работало на мальчишке в восемь лет, сработало и в четырнадцать. Ему было легче заснуть, но даже засыпая он постоянно видел кошмары о том, как Чуя уезжает без прощания и обрывает мосты навсегда, так жестоко бросая Осаму, как бросают только слепых котят в ледяную реку. Его опекун не вмешивался, не спрашивал, что у подопечного не так, но свои выводы, разумеется, делал. Мужчине хотелось видеть, к чему приведет эта затеянная его сыном драма и какой будет развязка. Он даже имел определенные соображения на данный счет и порой даже хотел, чтобы Дазай как-нибудь удивил его, а не поступил так, как Мори себе примерно рисовал, словно это был спектакль. Но на всё свое время, а пока темноволосый мужчина занимал себя работой, отмечая, что разве только слепой бы не заметил, как часто Осаму куда-то сбегает и возвращается с плохо повязанными обратно бинтами. Иногда мужчину посещали мысли о том, как он воспитывал этого ребенка, раз он уже в четырнадцать шляется невесть где. Но потом он всё же вспоминал, что методы воспитания у него довольно нестандартные для обычных семей и легко пожимал плечами, мол, что поделаешь, уж так вышло. Это не отменяло факта, что мальчик достаточно умненьким рос и даже подавал какие-то надежды. Нечасто можно вылепить что-то хорошее из сына пьющих наркоманов, которые продали его первым встречным за бутылку крепкого алкоголя, не так ли? Кошмары Дазая не воплотились в реальность, но и сравнивать их с тем, что ждало Дазая, было просто…некогда. Потому что, действительно, его словно бросили в ледяную воду, тут же бросая одну тоненькую веревочку, будто намекая, что если хочешь жить — поспеши и найди способ. Если хочешь расстаться по-человечески — поспеши и найди способ. Чуя ещё только вчера сидел с ним на крепкой ветви старого дерева, глядя на городскую суету в золотой час, а Дазай беззаботно болтал ногами, наконец сумев насладиться близостью сполна. А следующий день взял и перечеркнул Осаму всё, являя собой воплощение народной мудрости. Мальчишка в тот день не собирался никуда спешить. У него было достаточно времени, чтобы оклематься после дневного сна и умыться, поесть. К тому же, ближе к вечеру они с Чуей бы нашли чем себя занять. Но Чуя нашел ему занятие побыстрее, отправив всего одно-единственное сообщение с текстом, после которого Дазай очень больно укусил себя в попытке проснуться. «Я сейчас буду садиться на поезд и ехать. Извини за все, что плохое было и все в этом роде. Мне жаль, что все сложилось вот так, но ты не расстраивайся. Не вешай нос, так сказать. Ты еще найдешь себе кого-то покруче, кто тебе реально подойдет и своего возраста, а я буду заниматься своими делами. Через пару лет подрастешь и все поймешь. Так что бывай.» Дазай чуть не поперхнулся, перечитав слова вразброс несколько раз, а затем буквально пулей вскочил с належанного теплого местечка и принялся быстро рыться в шкафу, чтобы накинуть на себя хоть какую-то одежду по-быстрому и бежать прямиком на вокзал, пока ещё было время. Он вообще захотел ударить себя по лицу, когда увидел, который час. На миг сердце ухнуло в пятки — что, если сообщение было отправлено ещё давным-давно, а он проспал почти весь день и упустил свой шанс? Но нет, юноша быстро зашел в чат, сверил время и поспешил одеться, попутно думая о том, что ему плевать, если Чуя станет отталкивать его и велит убираться. Пусть хоть на рельсы столкнет — ему было всё равно. Только бы ещё раз увидеть, ведь не мог же Чуя просто так…исчезнуть. Только не ещё раз и только не навсегда. Благо, что дома не было Мори, который бы просто так его не отпустил никуда без расспросов — что это за спешка и где там что у него горит, что он спешит как пожарник на вызов. Можно было ни перед кем не отчитываться — нужно было только бежать из последних сил, что Дазай и сделал. На физкультуре он вечно филонил, но в этот раз ему всё откликнулось и вернулось бумерангом, ведь идти было не близкое расстояние, а тихо стоять и ждать, пока туда доедет автобус — было чересчур нервным занятием. Дазай больше доверял себе и поэтому, по-быстрому напялив на себя не глаженную футболку и кое-как застегнув шорты, помчался на вокзал. Тот день ему запомнился надолго и он, кажется, никогда не сможет забыть его, как бы не пытался. То, как он больно стукнулся головой об угол стены, когда резко повернул в доме и то, как он поскользнулся на лестнице, но удержал равновесие, перескакивая через три ступени сразу. То, как он забыл закрыть входную дверь и просто хлопнул калиткой, не удосуживаясь хотя бы её прикрыть. То, как он даже не завязал шнурки на кедах и в итоге снял их вовсе, побежав босиком. То, каким сумасшедшим он выглядел, запомнилось надолго не только ему, но и некоторым прохожим, которые не каждый день видят такое зрелище. Дазай забыл даже о бинтах, да и кто бы стал о них думать, когда происходило такое? На улице было тепло и вечер подкрался незаметно к окончательно проснувшемуся мальчишке, а из-за быстрого бега обдувал слабенький ветерок, немного охлаждая его и он уже бежал из последних сил, ощущая, как сильно жжет легкие и как колет бока. Ноги начинали дрожать и подкашиваться, и Дазай в этот раз упал прямо на тротуар, сдирая коленки, но всё равно двинулся дальше, поднявшись с земли едва ли не ползком. От этой последней встречи зависело больше, чем его жалкая жизнь — он не мог упустить такой шанс. Когда он наконец добежал, то всё же остановился перед входом на вокзал, чтобы по-быстрому обуться и отдышаться. Наконец, наскоро причесав свое гнездо растрепанных волос, чтобы нормально видеть, он затерялся в толпе ожидавших, оглядываясь во всех направлениях. С каждой секундой тревога росла всё больше, а сердце безумно быстро колотилось и тут оставалось только гадать — из-за такого же безумно быстрого бега или нервов? На мгновение в толпе мелькнула рыжая макушка и Дазай бросился туда сразу же, очень нетактично расталкивая людей. Едва он наконец пробрался до мужчины с копной рыжих волос, то признал в нем не Чую, а какого-то чужака. Из-за этого Дазаю вдруг захотелось расплакаться, как малышу, который потерял своих родителей. Кареглазый был всего лишь в нескольких секундах от того, чтобы сесть на землю и зареветь, если бы он не заметил вдалеке смутно знакомое женское лицо и непривычную, сложную прическу, в которую были собраны розовые волосы. Дазай вдруг просиял, бросившись туда с новыми силами. Прилетевший ему в лицо и налипший лепесток сакуры он смахнул быстро, даже не замечая, что слегка усилившийся ветер стал обрывать их, раскидывая, как дети разбрасывают свои игрушки вокруг, забавляясь. — Чуя! — Вскричал шатен так громко, что испугал стоявших рядом девушек. Протиснувшись в последний раз сквозь человеческую массу, Осаму едва не получил за это пинка под зад в самом прямом смысле, ведь никто не в восторге от наглецов. Но ему было наплевать, ведь ни у кого из этих бестолковых истуканов на платформе не было такого срочного дела, как у него. Накахара, который отправил то самое сообщение раньше, чем планировал, всё равно рассчитывал, что из-за плохой связи оно отправится позже, когда он хотя бы выедет за пределы города. Этот план должен был избавить от этого слезливого прощания, которое никто из них не выдержит. Чуя не умел прощаться и делал это крайне неловко, но и опыта как такового у него не было. Те прощания, когда он уезжал из Франции обратно в Японию, были совсем другого характера. Рандо был достаточно взрослым и достаточно хорошо знал Чую, чтобы привычно относиться к его нежеланию даже обняться на прощание. Другое дело — Осаму, с которым просто так распрощаться не вышло бы. И не успел Чуя повернуться на крик, как его отвлек очередной вихрь из нежных лепестков, на который он засмотрелся с приоткрытым ртом аки ребенок, ощущая теплоту этих порывов и наблюдая, как кружатся в танце розоватые лепесточки, похожие на искорки. Сакура всегда напоминала ему о тёте, которую он очень долго звал мамой. И теперь, видимо, у него появятся новые воспоминания, связанные с цветением. К тому же, не самые радостные. — Чуя! Чуя, не уезжай! Я прошу тебя! — Дазай бросился к нему так, как бросаются буйные сумасшедшие на любого, кто им не угодит. Коё, не ожидавшая такого, отшатнулась было, распахнув глаза, но быстро сообразила и тут же нахмурилась, вскинув бровь следом. Ей явно было не по душе участвовать в публичном цирке, который развел незнакомый ей мальчишка, которого она видела во второй раз в жизни. Но женщина не успела и рта открыть, как её опередил сам Чуя. — Тётя, иди, я сейчас тоже приду, — тут же возразил рыжий, обхватив дрожащего мальчишку руками, а сам повернул голову к негодующей тётке, которая беспомощно развела руками, силясь вставить хоть слово и начать тираду. — Иди-иди, я прошу тебя, уйди! Я быстро разберусь и пойду следом! Я обещаю. — Реши свои дела раз и навсегда, Чуя. А потом мы уедем. — Сказала женщина со сквозящим в голосе высокомерием и недовольством, а затем направилась прочь, прихватив свою сумку и рюкзак Чуи, оставив ему только две дорожные сумки. Рыжий взглянул ей вслед с таким же недовольством, цыкнув, а затем свел брови к переносице, немного встряхнув распустившего сопли Дазая. — Что ты творишь, Дазай? — Негромко спросил Чуя, чуть склонившись к нему поближе и Осаму открыл было рот, но всхлипнул, а ослабевшие ноги не удержали его, и он почти снова упал на пораненные колени, обхватив Чую за талию руками, едва не утащив за собой вниз. — Чуя, я прошу тебя, не уезжай! Почему ты не сказал раньше?! А если бы я не увидел… Если бы я не прочитал, я!.. — Кареглазый мальчишка готов был падать ему в ноги, только бы удержать. Но Чуя тоже не собирался устраивать бесплатное представление на потеху публике, замечая косые взгляды и поэтому поспешил поднять Дазая, встряхивая его куда сильнее прежнего. Осаму отреагировал и замолк только когда Накахара на него прикрикнул, крепко схватив за плечо. И что бы Дазай там себе не думал, Чуе было сложно видеть эти красные, зареванные глаза и стоять здесь вот так…прощаясь. Этого не должно было случиться. — Что ты за цирк устроил, Дазай? Зачем? Уже ничего нельзя изменить, я обязан уехать, ты же знал об этом. Рано или поздно я бы все равно уехал, это бы случилось, я думал, до тебя это дошло с первого раза, — с едва слышимым раздражением произнес Чуя, обеспокоенно глядя на запыхавшегося шатена, только сейчас отметив, что он без бинтов и одевался наспех, а его колени и вовсе разбиты. Как же он спешил к нему, что пришел в таком виде? — Я-я… Я! Чуя, я… — Дазаю не хватило никаких слов, чтобы выразить всё. Не было слов, чтобы высказать ему, какая он паскуда, если так себя повел и что он ему не только цирк с клоунами устроит, а ещё и съедение львом, скотине такой. Хотелось выплюнуть ему в лицо, что так не поступают и что Осаму умрет без него, но слов катастрофически не хватало. Младший почти ощущал, как из разумного человека превратился в дикаря, способного только издавать непонятные звуки вроде всхлипов. Чуя совсем недолго разглядывал дрожащее нечто перед собой, стиснув затем в объятьях этот вечно трясущийся комок нервов. Накахара ощутил, как прильнул к нему нуждавшийся в поддержке Осаму и как он цеплялся за него, стискивая чужую футболку в руках. Обе ладони Чуи с нажимом поглаживали трясущуюся спину юноши, пытаясь успокоить. Дазай не сразу услышал, как Чуя говорил ему что-то. Только спустя мгновения он наконец расслышал какие-то отдельные слова, увещевания и даже довольно ласковый тон, но немного несвязную по смыслу речь. Проблемой это не было, ведь суть сказанного до Осаму итак почти не доходила. Кареглазый пытался прислушаться к его хриплому шепоту, уже явственнее ощущая поглаживания и силясь застыть так навечно, как однажды отлили памятник Хатико в похожем месте. Чем плохо было бы остаться здесь вот так, памятником любви, которой не суждено состояться? Это банальная история, таких ведь сотни и тысячи по всему миру, но для Дазая других не существовало вовсе. Он готов был хоть заживо дать залить себя в металл или любой другой сплав — только бы с Чуей и только бы навсегда. Из-за слез было плохо видно и он кое-как протер глаза, глядя перед собой из-под полуприкрытых, разом потяжелевших век. Снующие туда-сюда люди были безликими для него, их однотипная одежда тоже надолго не задерживалась в памяти. Единственное, что отпечаталось с неимоверной силой — лучи садящегося солнца, которые освещали фигуры чужаков вокруг, перрон и крыши, а на свету танцевали пылинки, вздымаемые прохожими. В их пляску ворвался и цвет вишни, плавно опускаясь на землю или пролетая дальше. Ещё один лепесток мазнул по лицу, коснувшись кончика носа и Дазаю стало щекотно, отчего-то он зажмурился, потершись о плечо Чуи. Накахара видел перед собой слепящее закатное солнце, которое было похоже на алый круг красного апельсина, сок из которого они с Осаму пили постоянно, немножко кривясь из-за ощутимой кислинки. Слаще было его пить, когда они целовались при этом. Чуя говорил, не задумываясь, озвучивая то, что вырывалось само и было самым искренним — совсем не отфильтрованным в мозгу, идущим от души. Его в край отвлекли изящно пролетающие мимо розоватые лепестки, продолжающие свой путь и оседающие под ногами у проходящих рядом людей, прилипающие к подошвам их обуви. Рыжеволосый вдохнул поглубже, ощущая, как вдохнул следом шатен, а затем отстранился от него, кажется, также на веки запомнив, как смотрелся этот поистине прекрасный мальчик в последних лучах золотого солнца, чью фигуру эта одинокая звезда обрамляла своими лучами, словно золотой каймой. Ему нельзя было примерять нимб, потому что он был тем ещё дьяволёнком, но его можно и нужно было обрядить в золото. Несколько нежно-розовых лепестков приземлились в его растрепанные волосы и Чуя достал их по одному, демонстрируя Дазаю и юноши негромко засмеялись, словно дети. Осаму потянулся к его руке, опустив его ладонь на свою щеку и Накахара не отдернул её, как отдергивал когда-то давно. Только огладил большим пальцем в ответ, плевав на мнение окружающих хотя бы сейчас. — Давай договоримся, что я не стану тебя специально искать, — начал Дазай, сжимая руку Чуи всё крепче, пока тот кивал, внимательно слушая и чуть хмурясь. Меж бровей у него всегда пролегала складка и рыжик просто не подозревал, насколько сильно Дазай любил её. Насколько сильно Дазай любил всё, что было связано с Чуей. — Я буду сидеть и ждать, жить. Но если судьба сведет нас ещё раз — значит мы должны будем быть вместе, слышишь? Это будет знак судьбы. Я обещаю ничего специально для этого не делать, а оставить для случая. Пообещай мне, что так будет. — Да. Я обещаю, что если мы ещё раз столкнемся, то это будет судьба, — с готовностью кивнул Чуя, чувствуя острый укол совести после мысли о том, что этого никогда не случится, но он должен обнадежить Дазая хоть в этот миг. — Но не зацикливайся на мне. Не смей. У тебя вся жизнь впереди, и ты можешь найти себе ещё кого-то намного достойнее, чем такого грубого обычного парня. Двигайся вперед. И не смей говорить мне «нет». Чуя той же ладонью зажал ему рот, пресекая любые возражения. Дазаю ничего не осталось, как только кивнуть и втянуть воздух через ноздри, показательно смиряясь со сказанным. Так всегда выходило, что Накахара не оставлял ему выбора. В последний раз целоваться было то ли горько, то ли очень сладко. Настолько тепло на улице ещё не бывало, а посторонние шумы снизились почти до звенящей в ушах тишины. Перед глазами рыжеволосого был наряженный в золото и благословенный вишневым цветом совсем ещё ребенок с кофейными глазами и каштановыми вьющимися прядями, спадающими на лицо, потому что его единственная заколка была подарена Чуе от чистого сердца. Перед глазами Дазая предстал в тот последний раз крепко сложенный юноша с резковатыми, уже мужскими чертами, цепким взглядом пронзительно-голубых глаз, в которых сверкало то самое золото и цеплялось за длинные, едва ли не по-женски пушистые ресницы, скапливаясь там медовыми каплями. Его взгляд излучал то же самое тепло, которое витало в воздухе, а полуулыбка согревала уже душу, ведь о теле позаботился чан жидкого золота, садящийся за горизонт с каждой минутой всё ниже. Все знают, что бежать за поездом — неприлично и по-детски. И то, приличные детишки такого не вытворяют, ведь родители всегда держат их за руку. Но Дазай всегда плевал на любые приличия и этот раз не стал исключением. Осаму молча наблюдал до этого, как Чуя уносит сумки, как долго смотрит на него на прощание и вроде хочет ещё обронить хоть слово, но уперто поджимает губы, играя желваками. После этого прошло совсем мало времени и поезд тронулся, а Дазай бросился вдогонку сразу же, словно пес за проезжающим на велосипеде, со всех ног пытаясь нагнать. Чуя не смотрел в окно, потому что ему и без того хватило только что пережитого — он даже не слышал расспросы Коё и глубоко плевал на её холодящие ладони, обхватившие его лицо. Дазай до последнего надеялся увидеть его ещё раз, потому что всегда было мало, но так и не дождался, не сумев бежать дальше, стоило поезду набрать разгон. Да и работники вокзала погнали его прочь, велев не нарушать правила безопасности. Забыв, как нужно ходить, Осаму поплелся домой, пошатываясь. До него всё ещё не дошло, что случилось. Да и не дойдет ни завтра, ни послезавтра. Нужно немного времени, чтобы он пришел в себя и в полной мере осознал, что Чуя уехал навсегда. Что его дом теперь пуст и, вероятно, будет занят кем-то другим. Что кошки-чернушки там нет, она больше не прыгает по ближайшим деревьям. Что рыжего с его тётей там больше нет и никогда не будет. Всё это шатен осознал только по истечению недели, обретя обратно способность заходиться в рыданиях и не спать ночами напролет, только проваливаясь в чуткую дрему на несколько часов посреди дня. Жизнь, казалось, была окончена. Та настоящая жизнь, которая открыла ему себя и к которой он коснулся, ощутив её вкус теперь была окончена и ему нужно было вернуться к симуляции, где он играет в порядочную семью на публику, в шута среди одноклассников и в шлюху премиум класса дома. Дазаю сложно было поверить, что он вообще удостоился ухватить хоть кусочек этой настоящей жизни. Сам Чуя некоторое время увлеченно думал о нем, прокручивая в памяти всё произошедшее за длительный период. Он витал в своих мыслях, так и не рассказав тёте о Дазае ничего, вынудив отстать. Озаки в тот же вечер, помнится, жаловалась Рандо по телефону, что Чуя от неё скрывает что-то и мужчина разумно велел ей не лезть и подождать, пока Накахара сам не решит — хочет он делиться этим или нет. Но сам голубоглазый был иного мнения — он никогда и никому не расскажет эту историю. Историю, которую он похоронил довольно быстро, потратив на это всего лишь месяц. Единственный самый крепкий аргумент, которым умело обманул себя рыжий состоял в том, что Дазай якобы ещё слишком мал, чтобы иметь серьезные чувства и понимать, во что ввязывается. Всё это было баловством и игрой, но прекратилось. А дальше всё будет так, как должно быть на самом деле. Он был отходчивым молодым человеком и как нельзя кстати была та самая тётя, которая если не шла напролом, требуя разговора, то подбиралась издалека и предлагала прогулки вместе с ней куда-нибудь и подолгу обнимала своего мальчика, зачесывая рукой рыжие вихры в родительской ласке. Чуя не возражал. Дазай же долю родительской ласки не получал ни в ту ночь, ни в последующие — Мори не чувствовал ни капли возбуждения, глядя на то, в каком состоянии был его воспитанник большую часть времени, одаряя отца взглядом стеклянных глаз. На саркастичный вопрос вроде «твой любовник умер, что ли? Из-за чего такая тоска?» Осаму без каких-либо эмоций сказал, что это он сам умер. Ни больше, ни меньше. *** Сакура в их городке зацветала не слишком рано и не слишком поздно, приходясь аккурат на теплый период и новых лиц в городе становились в сотню раз больше, чем обычно. Все хотели взглянуть на эту красоту поближе, коснуться по возможности и просто посидеть под этим волшебным деревом, подышать воздухом, пусть и не совсем свежим из-за загазованности городка. Дазай уже который день апреля ничем не занимал себя, обложившись сладостями и кушая их тоннами. До тех пор, пока его не вывел из состояния транса пронзительный собачий лай, раздающийся аккурат под окном. Он и думать забыл о том, что у него соседи собак разводить взялись. И совершенно забыл о своей просьбе подумать о щенках! Усилием воли вытащив себя из кровати, он отряхнулся, стряс на пол кучу крошек и с безразличием оглядел пятна шоколада на своей майке, пытаясь содрать их отросшим ногтем, но ничего не вышло. Наплевав на это, он неслышно спустился со второго этажа и пошел прямиком к соседям. На улице валялись несколько редких кучек бледно-розовых лепестков и Дазай мимолетом подумал, что совсем скоро она отцветет. Он всегда шутил о суициде и даже пытался покончить с собой, но никогда не рассчитывал умирать всерьез. Так, только в шутку. И в этот миг, без задней мысли ступая прямо по чистеньким лепесткам, он подумал, что тоже хотел бы «отцвести» вместе с вишней. Но он пообещал ждать. И он намерен был дождаться, найти в будущем для этого силы, потому что в настоящем моменте он был слишком ослаблен и подавлен для свершений такого рода. — Привет, — негромко и довольно фамильярно поздоровался шатен, едва его впустили в чужой двор. — Они у вас так воют, что хоть уши отрезай. Кареглазый кивнул на щенков, которые толпились около своей матери, пытаясь насытиться молоком. Открывшая ему девушка вздохнула, улыбаясь ему, но от него не укрылся её взгляд, измеряющий его с ног до головы. Немудрено, что его станут разглядывать, если он выглядит как бомж со свалки или психопат. К тому же, давно бы следовало подстричься. — Извини, они все такие голосистые, а сам знаешь, что их не заставишь помолчать, — неловко пожала плечами она. Он подошел поближе, разглядывая животных с высоты своего роста. Сука никак не отреагировала на приближение незнакомца, вывалив язык от жары, которую ощущала совсем иначе, нежели люди. — Почему вы не вышвырнете их, если они доставляют столько неудобства? — Без каких-либо сомнений спросил Дазай, присаживаясь на корточки. Пронизывающий, жалобный визг этих маленьких, жалких созданий, напоминающих больше крыс, заставил его свести брови к переносице и вздрогнуть. — Это очень жестоко, знаешь, — вдруг послышался мужской голос позади него. — Мы приручили этих псов, мы за них в ответе. И их щенки тоже наша ответственность. — К тому же, она могла родить их всех неживыми, понимаешь, так бывает, — добавила молодая девушка, дополнив мужчину. — Но мы радуемся тому, что это не так и все здоровы. Мы, может, и ждали кобелей, а почти все они — девочки. Но мы все равно рады им. Дазай слушал их молча и не перебивал, во все глаза глядя на слепышей перед собой. Внезапно его осенило, а руки сжались на собственных коленях. Сказанное дошло до него не сразу и с совершенно иным смыслом, нежели был вложен изначально. Да и неудивительно, ведь всё услышанное любой человек интерпретирует так, как подходит ему. Но вкупе с этим жалким скулежом он о чем-то вспомнил, что-то понял и даже осознал, глядя с какой-то тоской перед собой. — Когда можно будет забрать себе одного? — Глухо спросил Дазай, утыкаясь подбородком в свои колени. А затем поднял голову, запрокидывая её, чтобы лучше видеть хозяев. Они, казалось, не смотрели в его глаза, а больше разглядывали огромные синяки под ними. — Я заплачу сколько скажете, просто скажите, когда их можно забирать от суки. — Ну-у… на самом деле… — девушка засомневалась и Осаму понял её сомнения без лишних слов, поднимаясь на ноги. — Я не для себя, если что. В подарок братишке отвезу, — объяснился юноша, на ходу сочинив легенду про несуществующего родственника, и она незаметно выдохнула, согласно кивнув, пригласила зайти попозже и поблагодарила за визит, на что Дазай едва не фыркнул. Переступая порог своего дома он вдруг понял, что эти слепые мордашки будущих шикарных псов напомнили ему об одном деле, которое на самом деле важнее, чем он всегда полагал. *** Через несколько дней Дазай постарался немного привести себя в порядок и хотя бы озаботиться о чистой одежде прежде, чем покинуть дом. Стричься он не хотел, но Мори так прозрачно намекнул ему, что следовало бы, несильно оттаскав за отросшие волосы и сказав всё одним только взглядом. Когда шатен наконец привел себя в божеский вид и снова повязал на глаз бинт спустя длительное время, желая и второй глаз тоже замотать к чертям, то отправился сначала в кондитерскую, а потом поплелся на хорошо знакомую улицу, на которой не появлялся уже довольно давно. Дверь ему никто не спешил открывать, как бы сильно он не стучал. Даже наглый пинок не помог и Осаму нахмурился — вот это, конечно, не гостеприимно всё. Совершенно, причем. Когда он замахнулся для ещё одного пинка, уже решив выбить окно после этой попытки, чтобы попасть внутрь, потому что уходить он не собирался и вообще легких путей не искал, то рядом с ним возник Акутагава, появившись откуда-то с заднего двора. Дазай остановился, встав обеими ногами на землю и сошел со ступенек к ребенку, похлопал его по голове аки песика, ощутив, что темная макушка горячее печи. — А чего дом закрыт? — Осаму смерил Рюноскэ взглядом, заметив, что у него довольно много синяков на тощих ручонках. И откуда бы им только взяться? — Хигучи нет дома, — тут же ответил мальчик, взяв Дазая за руку и потащил в тень — туда, на задний двор, где сам недавно сидел, спрятавшись от солнца в зените. Осаму после недавних событий солнце терпеть не мог, а закаты особенно ненавидел, задергивая шторы и предпочитая уходить на кухню, где окон у них не было вообще. — А ты чего тогда не с ней? — Шатен оглянулся. Тут ему бывать ещё не доводилось, честно говоря. — Я за старшего остался, пока она не вернется, — поделился сероглазый малыш, вытирая пот с маленького лба кулачком и выровнял спину, глядя вверх. Он так давно не видел своего семпая, что соскучился и очень сильно. В конце концов, с Хигучи он не чувствовал себя так…хорошо. — Что ж ты в доме за старшего не остался, а на улице, — с недовольством и неким ехидством вопрошал юноша, а затем по привычке закатил глаза, поджав губы и присел прямо на траву, потянув мальчишка за руку, чтобы тоже присел рядом с ним. Ситуация напоминала ему те случаи, когда люди возмущались, что хозяева запирают своих мелких собак в машине в сильную жару, а сами отправляются по делам. — Смотри, что есть, — Осаму развернул шуршащий пакет, в который ему завернули сладость и протянул Акутагаве крупную слойку, щедро посыпанную сахарной пудрой и до краев наполненную кисленьким сливовым вареньем. — Бери. — Но мне нельзя, — с некой грустью покачал головой малыш, сначала потянувшись рукой, а затем отдернув её. Хигучи не хотела водить ребенка слишком часто к стоматологу, да и услуга не из дешевых, поэтому нашла оптимальной выход — никакого сладкого вообще. — Кто сказал, что нельзя? — Дазай отлично понимал, кто сказал. Но то, какими голодными глазами этот мальчишка смотрел на обыкновенную булочку и как боролся с собой, было ненормальным. Осаму ощутил что-то очень неприятное внутри, наблюдая эту картину, но не смог обрамить эти чувства в знакомые ему. — Хигучи сказала, что нельзя есть сладкое, потому что все зубы выпадут, — Рюноскэ нехотя отвернулся, глядя куда-то вниз, на траву. Но Осаму оказался настойчивым и вложил сладость Акутагаве в руку сам, сжимая его пальчики на булочке своей рукой. — Херня это всё, чтоб ты знал, — чинно заявил старший, кивая на вкусность. — То есть, неправда, я имею в виду. От такого зубы не выпадают, запомни. И вообще, не всё, что взрослые говорят — правда. Я тебе разрешаю и обещаю, что у тебя зубы не выпадут никуда. — Правда? — Акутагава выглядел настолько обнадеженным с этим вдруг появившимся румянцем на щеках, что Осаму стало аж неловко. — Правда. Уж я-то тебе врать не буду, — Дазай усмехнулся чисто на автомате, изучающе окидывая взглядом мальчика перед собой. Интересно, были ли его синяки следствием того, о чем он думал? Потерявшись в своих мыслях, он не заметил, как Рюноскэ коснулся его колена, но уже обратил внимание на ребенка, когда тот несильно подергал Осаму за локоть. Вопрос задать Дазай не успел — темноволосый мальчик старательно оторвал почти ровный кусок слойки и протягивал её теперь семпаю, делясь с ним лакомством. Дазай с несколько секунд смотрел на него как дурачок, приоткрыв рот. А затем ухмыльнулся ему, отщипнул кусочек куда меньший от предложенного и закинул в рот, отведя его протянутую ручку от себя, мол, я свою долю взял, а ты ешь себе. Он бы никогда не подумал, что настолько простые вещи могут действительно заставить улыбнуться не из вежливости. Да и, честно говоря, он никогда не подумал, что обычный скулеж псов натолкнул бы его на какие-то мысли, которые стали бы влиять на него и его жизнь хоть как-то. Кому скажи вкратце — больным назовут. Чтобы из-за собачьего лая жизнь менялась, ха. Полный абсурд, он это знал. Но также был хорошо осведомлен в том, что и сам он та ещё абсурдная нелепица. А вкупе всё это очень даже органичное сочетание. *** Наконец вишня отцвела совсем, порадовав напоследок глаз человеческий. Из-за ставшей более жаркой погоды всем, у кого не было шанса взять отпуск, было довольно тяжело работать. Мори свою работу любил и никогда для галочки ничего не делал, выкладываясь на полную, но отчаянно хотелось последние несколько историй болезней то ли случайно потерять, то ли написать там несколько ласковых и выпустить пар. Каким бы он не казался стойким и непробиваемым, он все же был человеком и после работы хотел упасть лицом в землю прямо на парковке, даже не дойдя до дверцы машины, чего уж и говорить о том, чтобы доехать до дома. Состояние Дазая приносило даже какую-то пользу — никто не действовал на нервы после долгого рабочего дня и не раздражал своими постоянными глупостями, попытками привлечь внимание и одновременно попытками рассориться вконец. Тишина и прохлада были как нельзя кстати и Мори предвкушал их, пока едва не засыпал за рулем, держась из последних сил. Мужчина, может, отреагировал бы довольно спокойно на подожженный дом или на множество полицейских вокруг него, потому что знал, что Дазай сидит дома и может учудить что угодно, хоть бы и дьявола призвать. Но он меньше всего ожидал, что воспитанник позовет его в гостиную, ведь обычно шатен старался никак не пересекаться с Огаем и выползал из своей комнаты только после третьего или четвертого раза, как его позовут. Насторожившись, темноволосый быстро скинул обувь и прошел через узкую арку в просторную комнату, которой и была их гостиная. Зрелище его ни мало, ни много поразило, и он вскинул бровь, затем ядовито усмехнувшись уже по привычке. Перед большим, мягким диваном стоял длинный кофейный столик, а на нем довольно сытный и ещё горячий ужин. Дазай потрудился даже свечи достать, тот ещё романтик. У них был и нормальный обеденный стол, который накрывался только для гостей и по особым случаям. Он стоял почти под лестницей, ближе к настенному камину, который был напротив дивана, на поручне которого и сидел его приемный сын, закинув ногу на ногу. Но Дазай предпочел достать этот стеклянный столик, очевидно, желая создать более интимную атмосферу. — Ты совсем уже распустился, — со слабой ухмылкой покачал головой его опекун, спокойно распуская галстук и бросая его на диван, а следом за ним и пиджак, который таскал за собой просто по привычке, ведь в такую жару надевать его было самоубийством, да и он итак халат носил на работе. — Прям под носом у меня разврат устраиваешь. Ты бы хоть подождал, когда я на ночное дежурство пойду. В среду, вроде, пойду. А сегодня вторник. Подождал бы до завтра. Дазай слушал его молча, наблюдая, как он попускает эту удавку на шеё, а затем по-птичьи склонил голову набок, не отводя глаз. — Это для тебя. Мори показалось, что он ослышался и что ему не только очки нужны, но ещё и слуховой аппарат. Потому что сказанное Дазаем не имело никакого смысла. И не то, чтобы он не заметил, что все приготовленное скорее всего заказано на вынос, потому что Осаму и вправду готовить не умел, но все же… — Прости? — Мори переспросил с улыбкой, а затем кинул взгляд на накрытый столик. — Отравил еду? Хочешь парное самоубийство? Но кареглазый не сказал ему ни слова в ответ, даже не попытался сострить и Мори промолчал тоже, все-таки решив присесть на краю дивана. Только при непосредственной близости Огай заметил, что Осаму не улыбался и был даже не в унынии, а просто непривычно серьёзен. При более детальном рассмотрении в глаза тут же бросились накрашенные блеском губы и окрашенные тушью длинные ресницы. Последним штрихом была разлетающаяся белая маечка, которая была больше похожа на девичью и короткие шорты бледно-голубого цвета. Осаму и правда не солгал, когда сказал, что ждал его. И это удивило Огая больше, чем возможный пожар в доме. Ослаблять бдительность он не хотел, но к этому всё и шло. Мори захотелось хлопнуть себя по лбу, когда он наконец заметил, что свечи тут горели потому, что шатен зашторил окна и что он даже включил музыку — тихая мелодия скрипки заполняла комнату полностью, даже отдавалась эхом в других и нужно было быть действительно глухим, чтобы не услышать эти прекрасные звуки. Хотелось хлопнуть себя по лбу ещё раз за вопиющую невнимательность. Дазай медленно сполз вниз с подлокотника, опускаясь на пол и втискиваясь меж коленей опекуна, ведя руками от низа к верху, а Мори взамен опустил ладонь ему на лоб, поглаживая. Осаму был готов к тому, что Огай вплетет следом пятерню в каштановые волосы и с силой прижмет к своему паху, потираясь. Но этого не последовало — темноволосый мужчина только ласково гладил его, как действительно родители ласкают детей, а не покупатели шлюх. — Ты весь извелся за эти дни, мой мальчик. Один твой вид кричит о том, чтобы тебя вытащили из того, во что ты вляпался, — бархатным, низким голосом заговорил мужчина, осторожно проводя ладонью по лицу и спускаясь ниже, большим пальцем проводя по липкой нижней губе мальчика, залитой блестками бальзама. — Но помнишь, что я говорил тебе? Рука мужчины соскользнула ещё ниже, опустившись на чужое тонкое горло. Дазай под почти покровительственный взгляд с готовностью опустил свою руку поверх его, сжимая крепче, позволяя ощущать нежную оголенную кожу, а не шершавые бинты. — Нужно пройти это самому и обжечься, — послушно ответил юноша, ощутив, как чужой большой палец поглаживает кадык, не надавливая и Дазай почти поверил, что он в безопасности и может отдаться без остатка, не силясь защитить себя. В этот миг не было всепоглощающей ненависти и обиды, на их месте была непривычная пустота и сомнения, а смотреть в глаза цвета граната и алой поспевшей розы было не пугающе, но даже завораживающе. Неужели ему удалось посмотреть на него не глазами ребёнка и жертвы насилия, а как-то…иначе? Мори сыто и медленно кивнул, наслаждаясь моментом. Нечасто удается добиться того, чтобы Дазай стоял перед ним на коленях сам и отдавал себя так, как не любил больше всего — не тело, но душу, которая у него всё ещё была. — Мори? — Вдруг позвал мальчик, прикрывая глаза и сглатывая, позволяя опекуну ощутить, как дергается под его пальцами кадык. — Ты не боишься, что я сгорю? Немедленного ответа не последовало. Мори задумчиво блуждал усталым взглядом по юному лицу, а затем склонился низко-низко, убирая руку с его шеи и переместил её вновь на его щеку, касаясь губ, но не сминая их так властно, как делал это обычно. — Такие, как ты, сгорают много раз, пока живут. Но каждый раз появляются из пепла снова, знаешь об этом? Точно как… — Как феникс. Ты рассказывал мне о нем в детстве, — на грани слышимости произнес его подопечный и приоткрыл глаза, глядя без своего привычного презрения и толики боязни, неумело спрятанной где-то глубоко-глубоко. Огай улыбнулся ему мягко и совершенно не притворно, не нацепляя очередную маску на свое и без того лисье лицо. Во взгляде не плескалось снисхождение, словно он говорит с неразумным дитём, а живой интерес малыша к новой игрушке, которая умеет разговаривать. Дазай вдруг дернул губами так, словно хотел заплакать и Мори внимательно смотрел на эту молниеносную перемену в нем, следя так, как смотрят выжидающе на ребёнка, который упал и ударился, гадают — заплачет ли он? Но уголки губ младшего поползли вверх, а сам мальчик неотрывно смотрел на своего приемного отца, не разрывая зрительного контакта, видя, что улыбка с его лица исчезла. Честно говоря, нужно было много смелости, чтобы смотреть Мори Огаю вот так в глаза и не отводить взгляд. Даже будучи дружелюбным на вид и не несущим никакой угрозы, у него была эта убийственная и подавляющая аура, которая говорила сама за себя и нагнетала, стоило засмотреться на её обладателя чуть дольше положенного. Дазай в детстве ощущал что-то недоброе, исходящее от нового отца, но он не опасался мужчины и подчинялся ему во всем. С возрастом это чутье превратилось в хорошо скрываемый им страх, который иногда доходил до абсурдной паники. И у Осаму всё было по кругу — он боялся его, но утешался в его же объятьях и от этой мысли ещё больше дурел от страха. Одному ему было известно, сколько сил и времени он потратил на то, чтобы изменить это. Сколько гордости и принципов было погребено, чтобы он смог опуститься на колени перед старшим и сомкнуть его руки на своем горле своими собственными. А уж Мори был человеком, который всегда понимал даже самые тонкие намеки абсолютно верно, можно было не сомневаться в нем. Эта минута длилась вечность или даже больше. Мори пристально смотрел вниз, на своего ребенка, не меняясь в лице и, казалось бы, даже не моргая. Дазай ощущал интенсивность этого взгляда, изо всех сил стараясь не сдаться под его гипнотическим натиском и выстоять во что бы то ни стало. Только вот сам он напрягся как струна, даже дышать почти прекратил. Кареглазый мальчик с наслаждением и легкой болью выдохнул, когда темноволосый подтянул его чуть повыше к себе и кончиком своего носа коснулся его, потираясь и скашивая глаза, чтобы видеть перед собой не размытое пятно, а его мордочку. Дазай сглотнул от неожиданности и несмело поддался его воле, без страха потираясь в ответ, подтверждая негласно, что он нуждается в ласке. Мужская ладонь легла на затылок юноши, чуть огладив, а тонкие руки мальчика потянулись к мужчине, где одна нашла себе место на его шее, касаясь невесомо, а вторая примостилась на его ноге в качестве опоры, потому что недавно зажившие колени всё ещё побаливали и долго стоять вот так было тяжело. Свободную ладонь отец опустил на его щеку, поглаживая и прикрыл глаза следом за сыном, дыша спокойно и мерно в отличии от мальчика, чье дыхание сбилось. — Ринтаро… — позвал его едва слышно Дазай, шепча это запретное слово одними губами и Мори тут же распахнул глаза, видя перед собой взгляд, полный беззащитности и неподдельной честности, который так давно позабыл и видел только во снах, основанных на старых воспоминаниях. Отчего-то темноволосый знал, что его мальчик не силился ничего сказать. Он просто звал его, как скулят волчата, взывая к волку-родителю. Сухие губы прижались ко лбу Осаму, а взгляд мерцающих в свете свечей гранатовых глаз невидяще устремился в пространство перед ним, позволяя их обладателю всецело раствориться в моменте обладания тем, чего он так долго хотел и что в итоге само пришло к нему. Дазай шумно вдохнул, едва не поперхнувшись, а затем крепче сжал ворот рубашки своего отца, зажмурившись. Нельзя было больше бегать от себя. Он был готов и наконец-то признал для себя, демонстрируя это и Мори, что он — беззащитный ребёнок, маленький огрызающийся волчонок, который сам ни на что не способен и взрослая жизнь убьет его раньше, чем он успеет тявкнуть в ответ. С ущербом своей непомерно раздутой гордости Дазай признавал, что он отчаянно нуждался в тепле и защите, которые так долго отвергал. Взрослый волк в лице Мори его ни за что не попрекал и не винил, зная, какими порой бывают эти щенята. Но он не заламывал руки, ведь что получил, тому и рад, верно? Что бы между ними не происходило, его маленький комочек несмышленого волчонка всё равно следует ласково вылизать, прижать к своему теплу крупной когтистой лапой и просто ждать, пока сопящая мордочка вырастет и окрепнет, чтобы самой превратиться во взрослого, статного волка. А пока о нем нужно было заботиться и Мори с готовностью принимал на себя любые заботы об этом ребёнке, требуя от него всего лишь небольшой мелочи — абсолютной преданности.