О любви, нерешительности и шансах.

Акааши смотрит на тщетные попытки Бокуто завоевать его внимание. Она, в общем-то, симпатичная. Высокая, статная, да и фигура у неё ладная. Но все не то. — А-ка-ши — она произносит это растягивая слоги, поднимая на него взгляд из-под пушистых длинных ресниц. — Я позвоню тебе вечером? Он думает о том, что ей сказать. В его планы общение с ней явно не вписывалось. Далеко не вписывалось. Насколько ещё её хватит? Они знакомы со старшей школы. Схема простая: Акааши пасовал, а она пробивала очередной блок. Кейджи, в целом, всегда перед ней пасовал, а она всегда пробивала стену его уверенности и терпения. — Хорошо, — слова встают комом. Девчонка улыбается и кидается ему на шею, а он стоит как каменное изваяние и ничего не чувствует. Абсолютное ничего. Пустота. Нулевая точка. И хочется ему быть никем и провалиться сквозь землю.

***

— Я тебя не люблю, — Кейджи стоит перед зеркалом, репетируя. Котаро приходит с опозданием, мнётся и подаёт ему кофе в стаканчике с милой совой. Птица глядит круглыми глазами на парня и молча осуждает. Весь боевой настрой ухает на точку ниже нуля. Не люблю. Правильно? Ему хочется поскорее набрать в скорую психологическую помощь, когда она морщится от запаха табака и целует его. — Ты опять курил? — сама не зная зачем, спрашивает. Им давно не о чем говорить, но Котаро борется за эти отношения, как утопающий за соломинку. Цепляется, остервенело рвёт жилы. А он репетирует часами перед зеркалом слова и снова думает: Нет, девчонка явно этого не заслужила. Бокуто Котаро это бабочка-однодневка, которая осталась пожить ещё сезон; кожа - сладкие сливки, так приторно, что тошно. Акааши предпочитает горькое. Ей всегда танцуется; и поется; и ей ровно двадцать четыре. Ему думается: Зачем он ей? Но он приходит к ней греться, ругаться, придуриваться, кадриться. Пережидать тоску, острую личную трагедию, стужу, мглу. Акааши почти удобно, но это почти давит комком в горле.

***

Бокуто прикрывает глаза; веки тяжелые, почти свинцовые. Атмосферой дышать больно, словно лёгкие стискивает и давит. Он — это колющий сердце опостров, царапающий глаз, как в Je T‘aime. Котаро спрашивает саму себя: — Можно я поживу у него пока? Надеясь: — Можно я поживу с ним? Глотая: — Можно я поживу в нем? Он пахнет надежно, словно может ее спасти от самой себя: дорогим парфюмом, потом, табаком, да старой заваркой в кружке — нестерпимо вкусно. Ухватиться бы за него и держаться, пока пальцы онемевшие сами не разомкнутся. Бокуто влюбляется без отпечатков пальцев, зато с повинной, с контрольным прямо в лоб. Бокуто влюбляется с поличным, без смягчающих обстоятельств. Наивно и верно.

***

Акааши думает: Надо быть нежнее, надо привыкнуть ухаживать, покупать два билета на последний ряд и научиться быть счастливым. Но Бокуто это до зубного скрипа неправильно. Слишком сладко. Слишком хорошо? Она ведёт прямые эфиры, а после уморённая тяжелым днём шепчет, засыпая у него на плече: — Пожалуйста, полюби меня, Котаро забывается беспокойным сном, морщась во сне. Он обнимает ее за плечи и чувствует ровное ни-че-го. — Я тебя не люблю, и это главный мой плюс. Увы, но он непоколебим и принципиален, во взгляде его прямом и тяжелом чуть заметное «не могу».

***

Осаму Мия подолгу смотрит на Бокуто. На шёлк ее волос и почти золотые глаза, ему кажется, что никого совершеннее он точно не встречал. Она пахнет домом, чем-то родным и близким. Он смотрит на ее чувства к далекому и почти несбыточному Акааши. И ему хочется кричать раненным зверем. Потому что не твоё. Поставь на место, не для тебя она. И он идёт любовищу свою волоча. Зачем я такой большой и такой ненужный?

***

Акааши Кейджи, действительно, оказывается оплотом адекватности и ответсвенности — ровно таким, каким его и представлял Осаму. Сам Мия сразу же чувствует в нем родственную душу — такую же уставшую от всего и заебанную этим волейбольным цирком. У Акааши усталый взгляд и неудовлетворенность собственной жизнью. Акааши нынче двадцать три, и он ни на грош не разбирается в своей жизни. Бля, жиза — думается Осаму Мие. Бокуто в очередной раз оглушительно взвизгивает, забивая очко. Она оглядывается на трибуны, ища глазами Кейджи. Преданно и верно. Мие в какой-то момент кажется, что эта привязанность и желание получить одобрение парня, который ей очевидно очень нравится — что-то ненормальное. Осаму осекается. Не твоё. — Она тебе нравится? Мия едва дышит, ожидая ответа. — Не знаю, это скорее, как привычка. Мы давно вместе, нам удобно вдвоём. Глупо было бы заканчивать так неожиданно, Внутри что-то с грохотом падает, оглушая и выбивая все слова из мыслей. Кейджи это прагматичность и холод. Осаму не по себе. Не твоё.

***

— Не люблю тебя, — Кейджи произносит это на одном дыхании. Котаро вспыхивает, хлопая длинными ресницами. Что-то клинит в одной из схем в нем, происходит программный сбой. И не хочется жить ни с кем, и, в особенности, с собой. Котаро смаргивает предательскую влагу, влажные веки трепещут. — Вызови мне такси, — нетвердой походкой она идёт к двери, одевается не глядя. На неё смотреть жалко. Губы трясутся, вот-вот издерется рот в громком крике. Кейджи чувствует багровый, тягучий стыд. Небеса начинают гнить и скукоживаться над ним. И становится все темней. Она хмурится перед ним, едва жива, шепчет: — Я же для тебя, я же… Акааши смотрит на неё и ему кажется, что у него и вовсе нет сердца. Но что-то колется и хочется по-доброму ей сказать, что у них ничего не выйдет. Но они стоят порознь, каждый в своём глухом молчании и ждут такси, которое увезёт эту девчонку подальше с глаз его. — Спасибо, это было здорово, — она кладёт ему руку на плечо и словно утешает. А потом уезжает, оставляя его одного. И отключается все, и вылетают пробки. Она остается грохотать в его, Кейджи, пустой черепной коробке.

***

Осаму встречает ее в баре. Когда Котаро входит в темный, полный пьяного гогота бар, бармен кричит через весь зал, надрывая горло: — От ты глянь! — наливает ей в кредит бренди. Она выпивает пойло залпом. В груди горит сильнее, чем в обожженном горле. А факт безжалостен и сух. Вас не любят, перезвоните позже. Перезвоните позже никогда. Бокуто дышит загнанно, целует первая и смотрит глубоко глаза в глаза. Осаму теряется. На губах Мии остаётся вкус жвачки баббл-гам и горечи алкоголя. Горько-сладко. Она переплетает их пальцы, чтобы почувствовать себя счастливой и согретой. Осаму это замена, временный анестетик — он знает. Бокуто Котаро — шумящая в ушах кровь, сбитое дыхание и нездоровый блеск в глазах. Запретно, азартно и безумно глупо. Совершенно, не твоё. Но поцелуи с губ его по-прежнему текут, как масло ги, как пенье птиц, как лоскуты соленого слоистого тумана. Бокуто Котаро это спать с нелюбимыми, чтобы доказать любимым, что свет белый на них клином не сходится.

***

Акааши красавец и это его с младенчества отличает. Он скучает, холодеет, черствеет. Бокуто не стоила ему ни йены, ни усилия, ни даже простого жеста. Но что-то тревожит и выедает его чайной ложкой, свербит мозги. Не люблю. Не люблю. Не люблю. Мия Осаму назначает ему встречу ровно в два, приходит вовремя, бросает пальто на стул рядом. Он смотрит Акааши в глаза и ищет что-нибудь, что могло бы зацепить. Это красивая картинка безо всякой совести. — Можешь забрать ее себе, если хочешь, — Кейджи хладнокровен. Ему хочется поскорее отдать ее в «хорошие руки», отделаться от этого гнетущего чувства. Так будет лучше — уверяет сам себя. Кому? Хватит уж мучить девочку ложными надеждами — как мантра. Кейджи поднимается со стула, допивает свой кофе, расплачивается и уходит. Мия ещё долго будет сидеть, опустошая коньячьный воббл. Он вертит в нерешительности телефон, желая позвонить. — Не хотите завтра пообедать, Бокуто-сан?

***

Акааши подрывается с кровати, холодный пот проступает на пижаме пятнами, он нетвердыми руками тянется к стакану с водой на тумбе. Это неправда, морок, дурной сон. Ему снилось, что Бокуто мертва. Ее душили. Синие губы и кровоподтеки на шее, она смотрит безжизненно и стеклянно. Акааши судорожно набирает номер, пальцы дрожат и не попадают по клавишам. Он наконец признаёт, что знает его наизусть; пока идут гудки, он вызывает такси и одевается. Она берет трубку, Кейджи слышит сонный грустный голос на том конце провода. Что-то громко екает внутри, растекается по венам тёплом. — Котаро, я соскучился, — повисает пауза, и Бокуто тихонечко смеётся в темноту. Мия Осаму не дожидается ее на обед. После она, конечно, будет извиняться, говорить о том, что, вероятно, у них ничего не выйдет, и о том, что она скоро выходит замуж. Бокуто Котаро забирает его обещание самому себе сделать ее счастливой. — Все хорошо, правда, Мия все понял, сам улыбнулся собственной безнадежности. Они расходятся без драм, без лишних слов и горестных вздохов. Вечером он будет долго смотреть в зеркало и пытаться понять, что же все-таки с ним не так. Вечно что-то не так. Не твоё.

***

Столько лет запрещать себе чувствовать, чтобы не ранить, не бить кого-то чуткого, близкого. Бояться собственного сердца. Боятьсябоятьсябоятьсябоятьсябояться. Акааши с ужасом понимает, сколько шансов упустил. Он запрыгивает в последний, уходящий вагон и все пытается наконец отдышаться. Сколько надо драться, чтобы увидеть, что ты дерёшься с самим собой? Они целуются подолгу, фары выключив. Глубинной новизной наполнять удары сердца; просыпаться под звон посуды на кухне и запаха кофе в турке. — Ну я понял — утратил доверие, мне теперь его возвращать. Я тебя слушаю — что мне нужно пообещать? Котаро целует в бледные скулы и говорит, что все в порядке. Все, правда, в порядке. Бокуто Котаро умеет прощать и не оглядываться назад. Он начинает ценить ее звонкий смех — теперь самая дорогая валюта. Акааши приходит домой ближе к ужину, кричит с порога: — Я дома, После он целует ее в висок, накрывая своей ладонью ее ладонь с золотом на безымянном пальце. Кейджи задыхается этой светлой нежностью и борется с липким страхом все снова проебать. Пора дать произойти всему, что должно произойти, пусть это и не совсем правильно. Акааши Кейджи двадцать три; он, преисполненный благодарностью, салютует Осаму: Спасибо, что был с ней рядом, сберёг и не обидел. Акааши ловит себя на мысли, что ему хорошо. Просто чудовищно хорошо.