Пушистый газовый свет

      Подстегнутый травмой брата и его освободившимся расписанием, а ещё жалостью и неожиданной покладистостью того, на кого вся она направлена, Джонни принимает решение возродить традицию совместных киносеансов. Для этого он даже притаскивает пакет со снеками из супермаркета, и, ярко улыбнувшись, жестом отвергает предложения о помощи в приготовлении, отправляя Ренджуна и Донхёка на диван.       — Помнится, ты спрашивал, где, когда и как у меня с твоим братом?       Донхёк смотрит ранено, неверяще, даже приоткрывает рот, словно пытается что-то сказать. Но Ренджун не намерен останавливаться:       — Вчера у нас был отличный секс, пока ты был на занятиях, — слёзы скапливаются в уголках донхёковых глаз, он мотает головой и забито, судорожно вздыхает, сжимает зубы.       «Заткнись», — ярко читается во всех его движениях, краснота поднимается с шеи на щёки, и Ренджун глядит, как она потихоньку затапливает круглую крохотную родинку чуть выше адамова яблока, пачкает их созвездие на челюсти справа. Устраиваясь удобнее на сидении, он бросает беглый взгляд на дверь кухни: Джонни стучит дверцей микроволновки, запуская готовиться попкорн, а это значит, что ещё пару минут у него есть.       — Знаешь, что самое интересное? Наша интимная жизнь уже немного приелась, мне хотелось разнообразия, — Ренджун склоняется ниже, шепчет на самое ухо. — Твоя кровать забавно скрипит, если толкаться слишком сильно.       — Я ненавижу тебя, — отпрянув, Донхёк зло сжимает кулаки, и выглядит явно взбешённым, тяжело дышит.       Но вот смешной парадокс: нечто твёрдое упирается в ренджуново бедро, и это вовсе не забытый в кармане шоколадный батончик.       — Тогда мы отменяем наши договорённости? — скептически приподняв бровь, интересуется Ренджун, и Донхёк поспешно возражает.       «Конечно, кто бы сомневался», — хмыкает мысленно Ренджун.       Мальчик дорвался до сладкого, хотя и приходится теперь делиться, он знает: стоит закапризничать — останется ни с чем.       Когда приходит Джон, с виду они уже успокоились, выбрали фильм и ведут себя, как образцово-показательные друзья. Парень приносит плед и большую вазу с попкорном, а ещё холодную бутылку колы. Втроём они устраиваются перед экраном, укутываются по самую грудь, и Ренджун уютно укладывает голову на плечо Джонни, позволяя мягко сжать его ладонь.       Второй он скользит вверх по донхёкову бедру, до тихого вздоха.       «Ненавидишь меня? Вот как. Нехорошо столь откровенно врать. Мне придется наказать тебя».       Сцена в кафе стоит в голове Ренджуна слишком ярко, и он не был бы самим собой, если бы не попытался отомстить. Они смотрят ужастик и так, пожалуй, легко объяснить донхёковы реакции: он жмётся и мелко подрагивает, кусает губы, старается не закатывать глаза. Его бедра ёрзают, нетерпеливо подаются вверх, но Ренджун скользит мучительно медленно, а то и вовсе прекращает, и спустя всего полчаса этой сладостной пытки Донхёк предпринимает попытку уйти к себе.       Нет уж. Не в этот раз.       — Хёкки, досмотри вместе с нами, иначе пожалеешь, — шутливо бросает Ренджун на бессмысленные отговорки, сгенерированные чужим возбужденным мозгом. Джон смеётся и кидается остатками воздушной кукурузы:       — Давай быстрее, мелкий. Ты загораживаешь экран.       Нерешительно Донхёк переводит взгляд на Ренджуна, и тот глядит в ответ тяжело и вязко, улыбаясь уголком рта, и Донхёк не находит в себе сил на возражения, плюхается на прежнее место и отползает на самый край. Так по-детски. Впереди ещё час, и Ренджун не намерен отказываться от своего решения. Пора бы Донхёку уже уяснить себе, что он не тот, с кем можно играть как вздумается и без последствий.       Звонок поступает на телефон вот совсем неожиданно: Ренджун закупается в торговом центре, и когда мобильный оповещает вибрацией о входящем, на экране отражается знакомое имя.       «Малыш Хёкки».       Боже, как странно Ренджуну видеть это старое прозвище сейчас, когда так многое изменилось. Он застывает прямо у вешалки с джинсами, и никак не может отвести глаз от привычной надписи, и внутри поднимается сковывающее, тревожно-предвкушающее волнение.       Не надо брать трубку. Хватит потакать ему.       Или себе?       Но скрыться Ренджуну не удаётся: непостижимым образом Донхёк оказывается прямо перед ним, и подходит непозволительно близко. Ренджун чувствует его пряный парфюм и кондиционер для одежды, и когда поднимает голову, чтобы заглянуть в чужое лицо, светящееся детским восторгом, спрашивает:       — Откуда ты здесь? — и зачем-то касается чужой груди, затянутой в бежевый пуловер.       Сердце внутри бьётся так сильно, словно пытается достучаться до ренджуновой раскрытой ладони, и он поспешно отстраняется: не заметил ли кто-то?       — Я увидел тебя, когда проходил мимо. Я соскучился.       «Ага, мимо», — хочется ответить Ренджуну. — «Больше похоже на то, что ты поинтересовался у Джонни на предмет моих сегодняшних планов».       Донхёк выглядит, как большой щенок: кажется, сейчас завиляет хвостом и примется, поскуливая, лизать руки. Растрёпанные волосы, кашемировое пальто кофейного цвета и тёмные джинсы — мягкий малыш, хороший мальчик. Глядит преданно и восхищённо, дышит мятной жвачкой:       — Раз ты уже закончил, пойдём в кафе?       Ренджун ещё не закончил, но зачем-то позволяет себя увести. Ладони у Донхёка сухие и горячие, словно отогретые на батарее. Держать их неправильно и приятно, и Ренджун ничего не может поделать с собой. Впервые с той ночи на чужой кухне Донхёк вдруг напоминает ему себя прошлого, и Ренджун так надеется, что всё само собой волшебным образом наладится, и тут же ненавидит саму эту мысль.       Донхёковы жаркие беспокойные губы, и сорванный шёпот, и голодные касания…       Ренджуна лихорадит.       Но Донхёк словно и не замечает ничего, пускает влюблённые, разжижающие мозг флюиды, украдкой скользит большим пальцем по чужой руке, придвинулся вплотную, так, что стоит развернуться друг к другу — они столкнутся носами. И Ренджуну, правда, надо знать: почему раз Донхёк такой неправильный и гадкий, то выглядит искренним? И почему эта искренность задевает тонкое и слабое нечто у него внутри? Донхёк сидит рядом, как ни в чем ни бывало. А Ренджун только и твердит себе: «У меня всё прекрасно». Зачем сейчас Донхёк заставляет сомневаться в этом? Диссонанс такой неприятный, он отравляет Ренджуну воздух, кофе и абрикосовый пай, что Донхёк заботливо заказывает. Есть не хочется. Ничего не хочется — Ренджун врёт, потому что ему хочется поцеловать Донхёка, и мысль об этом выворачивает его наизнанку. Оттого ли он и сам решает отравить, вывернуть наизнанку Донхёка?       — Что, решил отблагодарить за прошлый киносеанс?       Донхёк дёргается, как подстреленный, и смотрит, смотрит, как будто ищет что-то в Ренджуне, во всем его облике.       — Почему ты мучаешь меня? — его голос непривычно тихий, а глаза блестят.       — И это я, по-твоему, мучаю? Я встречаюсь с твоим братом, и у нас всё было хорошо. И тут вмешался ты со своими чувствами.       Донхёк молчит и кусает губы.       «Жалкий мальчишка, что ты можешь предложить мне? Твои истерики порядочно надоели», — Ренджун знает, что думает злое, царапающееся, и ему от этого становится горько и физически плохо.       — Зачем ты так со мной? Зачем тогда рассказал, что вы трахались на моей кровати?       — Разве было такое? — скучающе он мнет кусочек пая в тарелке. Эта десертная вилочка такая неудобная! Заставить бы её дизайнеров самих попробовать пользоваться этим творением.       «Пожалуйста, сосредоточься на еде», — говорит себе Ренджун, чувствуя, как нервная тошнота подбирается к горлу.       — Ну, тогда… Когда мы кино вместе смотрели? — пытливо, болезненно Донхёк заглядывает ему в лицо.       Пытается уловить, если Ренджун соврет? И что поделать, если тот знает, что остаётся совершенно непроницаемым?       — Не помню. Ты что-то выдумываешь. Опять пытаешься найти оправдание своим срывам? Да и с чего бы мне вообще такое тебе рассказывать, — Ренджун пожимает плечами и, окончательно теряя аппетит, раздражённо отставляет приборы. — Обязательно было всё испортить? Мне теперь уже ничего не хочется.       Он ужасно зол.       Донхёк просит прощения в который раз, но Ренджун говорит себе, что ему плевать, хотя хочется расплакаться. Донхёку он говорит другое:       — Будь добр, засунь свои «извини» себе в задницу. Пора бы усвоить: достаточно вести себя нормально, тогда и не придется делать этого.       Ренджуну почему-то хочется закричать, и он должен перестать думать о чужих губах и прикосновениях, но совсем не в ладах с головой.       Утром Ренджун просыпается внезапно. Комната залита тёплым светом — жёлто-оранжевым, ярким, и лежать под ним, укрывшись одеялом и утопая щекой в подушке так уютно. Он прислушивается: дома пусто, родители на работе, и можно подождать будильника. Дотянувшись до мобильного телефона, Ренджун проверяет время: осталось долгих тридцать пять минут — понежиться и полистать новости. Джонни пишет ему, как только Ренджун появляется онлайн:       «Привет, детка. Как твоё утро?»       «Сонно и приятно. Проснулся до будильника и лежу, лень вставать».       «Слушай, у меня тут есть предложение».       «Ммм?»       «Криминального толка».       «Ты меня заинтриговал».       Телефон вибрирует входящим вызовом, и Ренджун принимает звонок:       — Давай прогуляем сегодня? Я соскучился и хочу видеть своего малыша, — он переворачивается на живот, приподнимается на локтях.       — Хорошо. У тебя есть какие-то конкретные планы, или мы импровизируем?       — Не знаю. Подумал, было бы неплохо поехать в тот парк развлечений, а потом, вечером, устроиться смотреть кино.       — Опять с Донхёком? — вырывается у Ренджуна помимо воли, и Джонни мурлыкает в трубку:       — Это свидание. Только ты и я.       — Звучит отлично. Я в деле! — они смеются, и Джонни бросает напоследок:       — Я заеду через минут сорок.       Весь день они гуляют, едят сахарную вату и пиццу, катаются на колесе обозрения. Проводить вместе время так привычно, словно со старым другом — когда вы понимаете с полуслова друг друга, имеете кучу общих интересов, историй и знакомых, воспоминания о которых всплывают сами собой.       — Как там Лукас? Наверное, готовится к фестивалю? — роняет Ренджун, медленно идя по аллее.       Джонни морщит нос и смеётся:       — Ага, репетирует в подвале каждый вечер. Будь я его родителем — застрелился бы, наверное.       — Мне казалось, он играет не так и плохо.       — Ты просто не слушал одну и ту же песню двадцать раз подряд.       — Ты прав, я бы уже сошёл с ума, — хмыкает Ренджун.       Они лениво бредут к выходу из парка, наблюдая, как включается праздничная иллюминация.       — Этим летом опять по фестивалям? — спрашивает Джонни, остановившись около детской карусели, расцвеченной огоньками.       Ренджун кивает и позволяет притянуть себя к груди, где размеренно бьётся большое сердце. Сколько времени прошло с того момента, как он и Джонни впервые столкнулись на одном из таких фестивалей?.. Кажется, целая вечность.       — Я смотрел график событий, — делится Джонни. — Будет что-то новое: в старом цирке собираются возродить традицию зажигания газовых фонариков.       — Было бы здорово попасть туда, — приподняв голову, Ренджун получает мягкий поцелуй.       — Тогда обязательно заедем, — Джонни обнимает его крепче, и Ренджун смыкает руки на чужой спине, отчаянно, словно мантру, твердит себе: «Ты должен быть счастлив».       Рядом с Джонни безмятежно, и он может ни о чём не беспокоиться.       Но Ренджун беспокоится о Донхёке.       «Не могу дождаться, когда мы увидимся» висит непрочитанным до вечера, чтобы переродиться в десяток пропущенных и долгий ночной разговор по телефону, когда Ренджун остаётся один. Они говорят долго, ни о чём и обо всём сразу, и в конце Донхёк вздыхает и шепчет:       — Назови меня своим малышом, — тихо-тихо. — Весь день искал тебя взглядом. Звонил. Опять с ним был, да? Мне можно прийти?       Голос Донхёка пускает нестройным маршем мурашки по позвоночнику.       — Нет. Ты лезешь не в своё дело, малыш Хёкки, — вздыхает Ренджун.       — Но я твой малыш?       — Да, ты мой милый малыш, — отвечает Ренджун, положив трубку.       В груди стискивает болезненно сладко, так, что дышать трудно. Он прижимает к груди подушку, на мгновение представив, что обнимает Донхёка, и становится ещё слаще и больнее.       Ренджун окончательно провалился.       Телефон мигает сообщением:       «Я люблю тебя. Спокойной ночи».       Ренджуну не надо смотреть на имя отправителя, ведь он и так знает, кто на другом конце города так же не спит, отчаянно желая, чтобы нежная и жестокая фантазия вдруг превратилась в реальность.