Лотоса лепестки

В Пристани Лотоса с утра до поздней ночи стучали и шумели, по сыхэюаню то и дело разносились голоса адептов и слуг: все помогали восстанавливать резиденцию — сердце Юньмэн Цзян. И сам Цзян Чэн не гнушался брать в руки инструменты, если не разбирался с насущными делами. Во время войны, где не то, что каждый воин — каждая свободная пара рук была на счету, толком заняться строительством не удавалось, разве что убрать свидетельства того, что здесь побывали ноги Вэньских псов. Даже оплакать родных тогда было некогда, но сейчас можно было выдохнуть и сосредоточить все силы на клане. Цзян Чэн снова дышал запахом свежесрубленного дерева балок, перекрытий и настилов, слышал шорох метлы — кто-то убирал опилки, за день снова налетевшие на полы и землю. Где-то позади переговаривались, уходя, адепты — ужинать и отдохнуть, чтобы завтра с новыми силами взяться за работу. А сам он вспоминал, как в этом самом зале прятался, когда играл с а-цзе, ещё будучи совсем ребёнком. Яньли всегда так сокрушалась, что не может его найти, пока он посмеивался, стоя в тёмном уголке. И только сейчас Цзян Чэн понимал, что сестра наверняка знала, где он, но поддавалась ему и уходила, позволяя выбежать и поймать за одежду. А сейчас этот зал выглядел почти так же, отличаясь лишь совсем немного. Цзян Чэну оставалось только удовлетворённо кивнуть самому себе, прежде чем выйти прочь. Ноги несли его будто бы сами, ведь почти каждый вечер Цзян Чэн обходил обновлённую Пристань Лотоса, словно бы пытаясь удостовериться, что ему это не снится. На одной из небольших террас внутреннего крыла уже зажгли новенькие лампы, и даже подвесили пару ярких бумажных фонарей. Цзян Чэн хмыкнул: наверняка кто-то из молодых слуг купил их в городе, и по беседкам Пристани Лотоса обнаружатся ещё фонарики. Огоньки под расписной бумагой вдруг качнулись от подувшего ветерка, совсем как рукав матушкиного платья. Цзян Чэн прикрыл глаза от нахлынувших воспоминаний. На такой же террасе они с Вэй Усянем незадолго до отбытия в Облачные Глубины подслушали громкую ссору родителей. Матушка снова что-то доказывала отцу, тот пытался отвечать, пока госпожа Юй не ушла, круто развернувшись так, что только всплеснулся подол платья и зазвенели украшения в волосах. Это было ещё так недавно, считанные вёсны назад, но зажмурившемуся Цзян Чэну казалось, что с того дня прошла целая вечность. Глаза немилосердно жгло, но слёз не было. Видимо, высохли под солнцем на чужих рукавах, оставшись лишь пеплом где-то глубоко внутри. Цзян Чэн сцепил зубы, чтобы сдержать глухой стон, полный боли. Тогда, в полном отчаянии чувства, казалось, притупились. В частых мелких и не очень стычках думать и вспоминать было почти некогда. Лишь клокочущая ярость застилала всё перед глазами. Даже в разрушенную Пристань Лотоса он вернулся, ещё не успокоившись и не до конца осознавая победу. Но теперь, когда Цзян Чэн часто оставался наедине с собой вечерами или днём среди забот, воспоминания заставали его в самый неожиданный миг. И чем больше дворец становился похожим на прежний, тем сильнее и чаще настигало Цзян Чэна. Он бы всё отдал, наверное, лишь бы вернуть их. Пусть бы даже ссорились, как раньше. Пусть бы матушка одёргивала его. Цзян Чэн даже стерпел бы сравнения с Вэй Усянем... — Глава Цзян, — послышалось за спиной. Он не сразу, но обернулся, сталкиваясь взглядом с молодым адептом, сильно повзрослевшим за прошедшие месяцы. — Глава Цзян, госпожа Цзян просила передать, что уже ждёт Вас вместе с шисюном в западной беседке за ужином. Ах да. Он ведь теперь глава. — Я скоро буду. Ступай. Цзян Чэн проводил юношу взглядом, больше не глядя на фонарики. А после, всё же, покинул террасу — не стоит заставлять Яньли и Вэй Усяня ждать. ...но время, жаль, уж не пустишь вспять.