The Shoebox

Когда поезд прибывает на станцию, Ремус задумывается, зачем он, собственно, надел шарф в августе. На самом деле он знает причину: мама беспокоилась, что в поезде может быть прохладно, или в Девоншире холодно не по сезону, или ему нужно будет задушить серийного маньяка в вагоне — тогда шарф пришёлся бы очень кстати. Однако теперь, когда он уже почти приехал, и мать не обкручивает его шею в семнадцатый раз, будто намеревается удавить, а не защитить от непогоды и непредвиденного, но, несомненно, трагического будущего, Ремус думает, почему он всё ещё в шарфе. Чувство верности, пожалуй, или долга, а может тот факт, что шарф приятно пахнет. Ладно, Люпин, говорит он себе. Не будь слишком отчаянным, Поттеры добрые, но не настолько. Он украдкой бросает взгляд на медленно тянущуюся станцию за окном: несколько семей тут и там ждут своих родственников, которых они, без сомнения, презирают; маленький толстяк в громоздкой шляпе, группа молодых волшебников, безуспешно пытающихся притвориться магглами. Поттеров нет. Ремус разворачивает и сворачивает, разворачивает и сворачивает плитку своего Шоколада Для Поезда. Прекрати нервничать, в тысячный раз повторяет он про себя. Это хорошие люди, они тебя не съедят. Они подложат тебе в кровать навозных бомб, но это хорошие люди, и они тебя не съедят. Поезд останавливается со скрипом и треском, тем самым выдёргивает из дремоты измученную старую ведьму, сидящую напротив Ремуса. Она потягивается и беззубо улыбается. — Готов к праздникам, мой мальчик? — её голос шелестит совсем как кусок древнего пергамента. — Да, — попытка одновременно улыбаться ей в ответ и высматривать в толпе Поттеров вызывает зрительное напряжение. — Не трогай овец, — предупреждает старая ведьма. — Я читала, что приезжие трогают наших овец. Они никому никакого вреда не делали, овцы-то. Наградив Ремуса взглядом, полным глубокого обвинения, она быстро засыпает. — Эм. Я не буду, — произносит он осторожно, чтобы не потревожить чужой сон. В лёгком оцепенении он подхватывает свой чемодан и выходит из вагона. Платформа буквально дымится от жары. Ремус пытается не выглядеть так, словно он кого-то ищет, но его сердце уходит в пятки, а желудок сжимается. Один из парней немагглов бросает на него испепеляющий взгляд, и Ремус его не винит. Шоколад Для Поезда начал таять в заднем кармане, и он предполагает, что тёмное расплывающееся пятно на брюках и тот факт, что на нём огромный, идиотский шарф, от которого на шее появится сыпь, нисколько не добавляют ему презентабельности. Твои брюки хлюпают, но это не повод для беспокойства. Ремус грызёт ноготь. Он снимает шарф. Твоё лицо покрыто волдырями из-за шерстяного шарфа, но это не повод для беспокойства. Ремус думает, способна ли салфетка справиться с ужасом в его кармане. Шоколад хорош при любых обстоятельствах, неважно, насколько он липкий. Теперь шоколад у тебя на волдырях, и почему этот мужчина так пялится, он что, ни разу не видел сумасшедшего, но это не повод для беспокойства. — Улыбочку, — громко декламирует Сириус сзади. Раздаётся вспышка фотокамеры. — Я ослеп, — говорит Ремус. — Вообще, выглядишь лихо. Это шоколад у тебя в кармане, или ты…? — Ну, тут очень жарко, — раздражённо бормочет Ремус. — Это объясняет вялость, — со знанием дела кивает Джеймс. Камера снова вспыхивает — Ремус дёргается. — Это действительно необходимо, Сириус? — Ага. На прошлой было плохо видно пятно. Это что-то. Не хочешь одолжить брюки? — Мы ещё долго будем находиться на публике? — пробормотал Ремус. — Могу прикрывать твою задницу, — предлагает Джеймс, — идти сзади, в смысле. Чтобы скрыть от всеобщего обозрения. Или любоваться ею самому. — Из тебя вышел бы отличный педик, — хихикает Пит. — Ладно! — провозглашает Сириус. — Не будем терять ни минуты времени в этой культурной глуши, хорошо? Кто поедет на мотоцикле, c любовью ухватившись за мои мужские плечи, а кто — на ковре с Поттерами? — Я еду не с мамой! — быстро выдаёт Джеймс, поднимая руку. — Я не знаю, — начинает Ремус и стихает. Это просто родители Джеймса. Джеймсу совершенно необязательно быть рядом, чтобы Ремус мог находиться рядом с его родителями. С родителями просто: они могут поговорить о литературе, о том, чем Ремус занимался на каникулах, и через полтора часа всё закончится. Чего нельзя сказать об этом, кажущимся всё более опрометчивым, визите. — Тебе от меня нужны только плечи, — воркует Сириус, — ведь моменты, когда они принадлежат тебе, столь мимолётны и немногочисленны. — Отлично, да, мы знаем, — говорит Джеймс, — у тебя есть девушка по имени Софи, которая шепчет тебе на ухо милые глупости на французском всю ночь напролёт. Удачи, старина, но никому уже не интересно! Сириус прикладывает руку у уху. — Это ревность, мистер Поттер? Я слышу её скрежет в чудном летнем воздухе? — Я не ревную, — говорит Джеймс. — Я всего лишь возмущён тем, что она проводит так много времени, облизывая те части тебя, которые зимой, как я убедился собственными глазами, чихают и хлюпают. Вспышка. — Экспонат второй: ревнующий Джеймс Поттер на станции, — сияет Сириус. — Ковёр, — решительно заявляет Ремус, подхватывает свою сумку и направляется вниз по станции. — И вот так последние три дня, — говорит Питер, едва поспевая следом. — Но ты не вини их. Софи, она… ну, я имею в виду… ты знаешь. Ты видел фотографии? — Я не знаю, — цедит Ремус. Это правда. Он не знает, — и, да, я видел фотографии. Он предполагает, что Софи, на самом деле, очень привлекательна. Он предполагает, что после всей той шумихи, которую его друзья подняли вокруг девушек с тех пор, как достигли половой зрелости, и до этого, делая вид, что уже достигли, она, возможно, является вершиной девочки, конечной оформленной птицей, триумфом богов и единственной целью Половозрелого Юноши. Он думает, заикается ли Джеймс перед ней и как часто Сириус спотыкается о собственные шнурки, чтобы развеселить её. Он думает, пялятся ли люди, когда они ходят на свидания, надувается ли Сириус, как иглобрюхая рыба, принимая колючий и несимпатичный вид. Становится ли Питер цвета зрелой кроваво-красной свёклы, начинает ли он извергать неудачные комплименты — странная и удручающая привычка, которую он каким-то образом развил. Он задаётся вопросом, почему привлекательные девушки посылают мальчиков в такой шквал страданий, безумия и непоследовательности. С эстетической точки зрения Ремус понимает, что Софи, без сомнения, Венера Милосская летних романов. Он также понимает, что Джеймс становится болтливым идиотом перед девушками, Питер — заискивающим, а Сириус — до невозможности любезным, и понимает, что сам он, возможно, не понимает причины этих перемен. Это же просто девчонки. Люди, только с грудью. С ними часто гораздо приятнее разговаривать. — Пятно, — говорит Питер, — очень неудачно выглядит сзади.

***

Родители Джеймса настолько дружелюбны и заботливы, насколько Ремус вообще мог себе это представить. Тем не менее он несколько побаивается мамы Джеймса, а отец демонстрирует Ремусу его возможное будущее, что одновременно пугает и успокаивает. Для него расстелили постель в гостиной, и на жёлтой наволочке красовался плюшевый медведь, присутствие которого привело к громкому скандалу между Джеймсом и его матерью из-за склонности миссис Поттер раскрывать тёмные аспекты детства Джеймса. — Чувствую себя виноватым, — говорит Ремус, глупо удерживая игрушку на расстоянии вытянутых рук. — Не стоит, — утешающе говорит Сириус, — ему на самом деле не стыдно. Честно говоря, я думаю, он просто боится, что ты прольёшь что-нибудь на мистера Тудли. Он пристально смотрит на Ремуса. — Ты ведь не сделаешь этого с мистером Тудли? — Я не смог бы, даже если бы захотел, — отвечает Ремус. — Посмотри на его драгоценное милое личико. Наступила практически абсолютная тишина. Ремус всё ещё слышал Джеймса и его маму, как они бросали бессмысленные бытовые предметы друг в друга, вроде подушек и часов. По крайней мере, звучало это именно так. Ремус представляет, что у матери Джеймса, должно быть, невероятной силы рука. А вот и салатница, подумал Ремус, когда услышал громкий треск и крики Джеймса, а позже — сумасшедший лай соседской собаки через два дома от Поттеров. Совсем не как дома. Ремус не помнит настоящих ссор с родителями, они избегали конфликтов, молча вынашивая чувство вины. Его мама и папа давно перестали ссориться. Он полагает, что они думают, будто это нехорошо для него. Вместо этого они тихо разговаривают о деньгах, пока он подслушивает, а за ужином дарят друг другу счастливые улыбки, и хотя иногда ему кажется, что все они просто очень плотные призраки, счастливые улыбки — это их настоящее счастье. Они всё равно любят друг друга. — Итак, — Сириус, по всей видимости, обращается к потолку. — М-м, — соглашается Ремус. — Где моё нижнее бельё? — кричит Питер из гостевой ванной комнаты. — Ты ни за что не догадаешься, — шепчет Сириус. — В посудомойке, — просто отвечает Ремус. — Чёрт возьми, — говорит Сириус, — как ты это делаешь? — Годы тренировок, — говорит Ремус. Он думает, с каким ещё более нелепым разговором ему предстоит столкнуться, когда сверху доносится характерный звук чего-то громадного, похожего на пушечное ядро, врезающегося в половицы. Наступает звенящая тишина. — Шкаф? — предполагает Ремус. — Перемирие, — поправляет его Сириус, глубокомысленно кивая.

***

Софи, как и обещалось, была Венерой Милосской летних романов: изящная, стройная и невероятно красивая, с безупречными манерами и акцентом, сравнимым с тёмным шоколадом, который заставляет Ремуса думать обо всех парижских кафе, где писал Фицджеральд и которые он никогда не посетит. Она даже хорошо пожимает руку. Твёрдо. Хороший зрительный контакт, глупо подмечает Ремус. У Джеймса, который в прежние времена презирал женское рукопожатие, утверждая, что это единственный недочёт прекрасного пола, должно быть, случился сердечный приступ. — Эм, — говорит Ремус, — значит, ты Софи. Очень приятно с тобой познакомиться. Сириус говорит о тебе постоянно. Сириус, который стоит примерно в двух дюймах позади Софи, положив руку ей на поясницу в защитном жесте, слегка дёргается и ухмыляется в пол. — Значит, ты Ремус, — говорит Софи с загадочным лёгким намёком на улыбку — это выражение словно и не сходит с её лица. — Могу сказать тоже самое, хм-м? Хотя, — она поворачивает голову назад, чтобы посмотреть на Сириуса, теперь уже широко улыбаясь, — он не говорил мне, что ты такой привлекательный. Всегда, — более томным, интимным шёпотом она притворно обращается только к Сириусу, — ты упускаешь самое главное. Сириус бормочет что-то о том, что не хотел обострять и без того огромную конкуренцию, и слишком долго целует её в кончик носа. Ремус на мгновение переминается с ноги на ногу, гадая, что же ему делать в этой ситуации, и наконец останавливается, уставившись в окно, как будто в купальне для птиц происходит что-то очень интересное. Он, на самом деле, представляет себе птиц совершенно асексуальными друг с другом в купальне. Ах, птичья безопасность. Он не особенно любит птиц, и иногда у него возникает неудержимое желание гоняться за ними кругами по обочине, но у птиц нет курносых французских носов, и Сириус, вероятно, никогда бы не поцеловал их в клюв — только если бы его взяли на слабо. — Итак, — говорит Сириус, — хм, за чем наблюдаешь, Ремус? — За птицами, — незамедлительно отвечает Ремус. — Но здесь нет никаких птиц, — промурлыкала Софи. — Они улетели, — сказал Ремус. — Я думал о… о птицах, которых здесь нет. — Это очень глубокая мысль, Ремус, — Софи произносит его имя так, словно оно всегда имело французское происхождение, а это, припоминает Ремус, привычка французов — говорить обо всём так, будто оно всегда было французским. Рэ-моу. Он хочет напомнить ей, что, вообще-то, в конце его имени есть буква «с» и он дорожит ею, но глаза Софи такие большие и тёмные, обрамлённые густыми, длинными ресницами, полными женской тени, что это отвлекает его прежде, чем слова формулируются. — Ты не говорил мне, что твой друг наблюдает за птицами, которых нет. — Я наблюдаю за птицами, которых нет, — быстро говорит Сириус. — Всё время. — М-м-м, — выдаёт Софи с приподнятой бровью. И тут Ремус понимает, что она ему нравится. Он не хочет целовать её или обсасывать её нос, как это делал Сириус. Он также не хочет быть неуклюжим рядом с ней, как Джеймс, или пускать слюни во сне, как Питер. Но вопреки самому себе, вопреки естественному порядку вещей, Ремусу нравится эта француженка, которая вошла в его жизнь и украла его друзей. Это уму непостижимо. С ним явно что-то не так. Он хочет, чтобы она рассказала ему о Франции. — Что ж, — говорит Сириус снова. — Птицы, — говорит Ремус, и это не совсем то, что он хотел сказать. Теперь, сказав слово «птицы», он может придумать двадцать тысяч вещей, чтобы продолжить разговор, включая мягким тоном «Софи, так из какого города, говоришь, ты родом?», потому что она ещё не говорила, и это привело бы к диалогу, как это бывает у нормальных людей. Но сейчас, после этого «птицы», Софи разглядывает его с такой улыбкой, словно он сумасшедший, что, как ему кажется, не так уж далеко от истины. Одну пугающую секунду он думает, так ли чувствует себя Джеймс постоянно. — Ремус, — проговаривает она, — ты хотел бы сопроводить меня на ужин? — Я прошу прощения, — возмущённо кричит Сириус, но Софи поворачивается к нему, и шепчет что-то на ухо, положив руку на щёку. Он успокаивается, хоть и немного дёргается. — Эм, — выдаёт Ремус, обеспокоенный и сбитый с толку. — Без проблем, — бормочет Сириус. Он сердито сверлит взглядом воздух чуть выше уха Ремуса. — Я ведь говорил. Поладят.

***

— Ну, ты ей нравишься, — с ухмылкой произносит Джеймс голосом, полным соблазнения, когда он, Ремус и Питер играют во взрыващиеся карты в его комнате после ужина, а Сириус с Софи обмениваются продолжительными прощаниями внизу. — Вот, что я тебе скажу, Лунатик: правильно разыграешь свои карты, и тебя пригласят в уютный псиный тройничок. Карта Ремуса взрывается возле его головы. — Мой нос на месте? — первое, что он спрашивает. Карты, пролетающие мимо плоти, кажутся очень острыми. — Огромный, как и всегда, — информирует его Джеймс. — Жуткая удача. Ремус морщится и отвлекает себя собиранием карт, пытаясь не выдать интенсивность ран. — Если очень сильно прислушаться, — шепчет Питер, — можно услышать звуки, которые они издают. Они мокрые. Эти звуки. Которые они издают. Просто удивительно, что их губы всё ещё, ну, на их собственных ртах. — Питер, — говорит Джеймс, — это воистинну отвратительно. Ремус в ужасе открывает рот, чтобы добавить что-то, но Джеймс прикладывает указательный палец к его губам в универсальном жесте “Заткнись, Я Хочу Послушать”. Завтра Ремус купит затычки для ушей. Сегодня Ремус будет прятаться в ванной. — Ванная, — одними губами проговаривает Ремус и летит в своё убежище. К сожалению, ванная комната заполнена женскими штучками Софи, всё аккуратно разложено и привлекательно пахнет, рядом беспорядок Питера и мокрые полотенца, пар от чьей-то недавно принятой ванны. Ремус сидит на унитазе с опущенным сиденьем и аккуратно промокает нос куском ткани. Эхо поцелуев: чмокающие, сосущие, тянущие и облизывающие звуки отражаются от кафельных стен. Ремус совсем не так представлял себе свои каникулы в Девоншире. Он думал, что это будет сплошное ребяческое веселье, вещи которые Джеймс и Сириус делали вместе, которыми он всегда будет очарован и никогда не поймёт. Он рассчитывал на мародёрство, выпечку мамы Джеймса, до смерти пугающие соседей прогулки голышом весь день на жаре. Даже редкий акт раздевания был бы предпочтительнее, чем прятаться в ванной, пока его волосы завиваются от влажности. Можно ли провести три недели с таким чувством, как будто на брюках пятно от расплавленного шоколада?

***

Случаются вещи и похуже, как оказалось. Такой мысленный вывод сделал Ремус, когда утром четвёртого дня, зевая, зашёл в ванную комнату у Поттеров и наткнулся на Сириуса, который вылазил из душа во всей этой après-shower манере. — А-А-АМПФ, — завизжал Сириус и моментально запрыгнул обратно в ванну. — ПРОСТИ, — Ремус задыхается, он примёрз к своему месту и неподвижно стоит с вытянутыми вдоль тела руками и крепко зажмуренными глазами. Раздаются влажные, скользкие звуки шлепков ног по плитке, а затем запыхавшийся голос Сириуса. — Боже, я принял тебя за маму Джеймса. Ремус чувствует себя мамой Джеймса. — Понятно, — говорит Ремус, его тело словно бы отлили из свинца. — Извини, я не знал, что здесь занято. — Всё клёво, Лунатик, это ведь всего лишь мы, мы видели друг друга целиком, ничего страшного! Слова Сириуса спотыкаются друг о друга, отскакивают от стен и смешиваются с паром, который горячит лицо Ремуса и завивает кончики его волос. Целиком, целиком, целиком превращается в я голый, я голый, я такой, такой голый. Ремус приоткрывает один глаз. Сириус, по причине отсутствия полотенца в шаговой доступности, кроме того, которое перекинуто вокруг шеи Ремуса, обернул себя душевой шторкой. — Ага, ну, я могу воспользоваться душем, когда ты закончишь? — спрашивает Ремус, нащупывая дверную ручку за своей спиной. — Он твой, — шепчет Сириус. — Ха… ха. — Спасибо, — говорит Ремус и внезапно падает назад, лишившись опоры в виде двери, которая открылась самостоятельно. — У-упс! — задорно восклицает мать Джеймса с приподнятой бровью. — Простите меня, мальчики! Не хотела вам мешать! На завтрак омлет, никто не против яиц? Ремус изумлённо смотрит на неё, заставляя свой рот произнести хоть слово. — Я люблю яйца! — объявляет Сириус позади него. По крайней мере, звучит он так, как Ремус себя чувствует. — Обожаю яйца во всех проявлениях! Я люблю омлет. Я люблю вареные яйца. Я люблю яичницу-глазунью. Вареные яйца. Омлет. Я уже упоминал омлет. Вот так на меня действуют яйца! Чудесные яйца. Вкуснятина. Скорее бы! — Тогда поспешите вниз, пока они не остыли! — ворчит миссис Поттер, выразительно вскидывая брови. Ремус несколько раз открывает и закрывает рот, и, наконец, издаёт нечто, похожее на «с-сиба». Миссис Поттер закрывает за собой дверь и уходит. Ремус настороженно тянется к ручке, поворачивает, нажимает. Ничего не происходит. — Она заедает, — глухо произносит Сириус. — Дверь. Иногда. Из-за влажности. — А-арх, — рычит Ремус, с усилием нажимая снова. Следует долгая пауза. — Сейчас, — наконец говорит Сириус, — позволь мне. Всё ещё прижимая к себе душевую шторку, он тянется через всю ванную к двери. Ремус прижимается к противоположной стене, чувствуя себя совсем далеко от собственного тела. Было ли когда-нибудь более подходящее время для внетелесного опыта, думает он. Он может вообразить себя, наблюдающего за собой, за выражением своего лица, за Сириусом, который вот-вот оторвёт душевую занавеску, и за матерью Джеймса, весело скачущей вниз по ступенькам, не задаваясь вопросом, почему два друга её сына были в ванной вместе до тех пор, пока она не начинает разбивать яйца. Её рука судорожно сжимается, и одно бедное яйцо взрывается по всему её лицу, и она получает отравление сальмонеллой от того, что каким-то образом вдохнула пары сырого яйца, и её нужно срочно отвезти в больницу, и Ремус использует суматоху, чтобы убежать в лес, как далеко бы тот не находился от Девоншира, присоединяется к птицам, которые никогда не принимают душ и всегда удобно одеты в перья. Сириус поворачивает ручку в другую сторону. Это всё объясняет. Дверь издаёт услужливый лёгкий скрип и распахивается настежь. — Вот так, — говорит Сириус, пристально глядя в потолок. — Открыто. — Спасибо, — говорит Ремус. — Желаю хорошо принять душ! Может быть, в следующий раз тебе стоит запереть дверь? Твоя уточка ускользает! Не дожидаясь никакого ответа — он, вероятно, убьёт их обоих — он бежит и прячется под кроватью, пока мать Джеймса, у которой ещё не хватило порядочности уехать в больницу, не кричит, что пора завтракать; и запах бекона умудряется оторвать его от чудных, дружелюбных пыльных кроликов, которые любят его, несмотря на тёмные пятна на заднице.

***

— В общем, я думаю, — говорит Джеймс, — мы должны пойти плавать. Я думаю, вторит мозг Ремуса, что ты должен меня моментально обезглавить после того, как я вспорю себе живот ритуальным ножом, чтобы вернуть честь своей семье. — Без Софи, — добавляет Джеймс. — Я не брал плавки, — сообщает вслух Ремус. — Не в чем плавать. Придётся остаться дома. Простите. Ужас. Повеселитесь без меня! — Мародёров, — чеканит Джеймс, — такие глупости, как плавки, не заботят. Мародёров, вторит мозг Рема, станет меньше в количестве, после того как я захлебнусь. — Хорошо, — произносит Ремус. — Итак, — Сириус вприпрыжку залетает в комнату, потирая руки с нетерпением, — что сегодня в меню? Какие смелые подвиги готовит нам этот день? Завтра вечером работаю, поэтому обойдёмся без увечий и не станем трогать мои волосы, однако в остальном я трепещу от предвкушения. — Софи сегодня занята? — невинно уточняет Пит. Сириус показательно легко говорит: — У неё с кузинами девчачьи посиделки. Это, кстати, совсем не похоже на то, что я себе представлял. — Пусть это тебя не останавливает, — ободряюще говорит Питер, и Сириус бросает на него взгляд. — Мы идём плавать, — говорит Джеймс. — Прекрати быть таким извращенцем. Кузины. Что с тобой не так? В любом случае: мы идём плавать. — Фантастика! — с энтузиазмом выдаёт Сириус. — Плавать! Ну, наконец-то. Сегодня впервые за столько времени не будет дождя. Ненавижу, когда и трёх часов не проведёшь, не намокнув. Может быть, мы пойдём в то место у пастбища, куда мы ездили в прошлом году? Ох, Джеймс, а можно стащить у тебя пару плавок, у меня нет с собой. — С каких это пор ты носишь плавки? — Джеймс совершенно сбит с толку. — В прошлом году ты сказал, цитирую: «Плавки носят только слоны и немужчины». Кто ты? Где тот Бродяга, которого я знаю, который размахивает им повсюду и пугает птиц? — Видишь ли, теперь у меня птица другого рода, — говорит Сириус, заметно краснея. — Не могу носиться, делясь богатством со всеми, что поделать. — Ну, а у меня нет запасной пары, — раздражённо бросает Джеймс. — Поэтому, что поделать, придётся идти голышом, что ты всегда, собственно, и делал, как все нормальные люди. Вы оба! — добавляет он, обвиняюще указывая на Ремуса. — Честное слово! Одежда! А дальше что? — Никогда бы не подумал, что ты будешь выступать за одежду, — неодобряюще цокает Питер, обращаясь к Сириусу. — Все с ума сошли, кроме меня. — И меня! — поправляет Джеймс. — Ты сойдёшь с ума, как только мы вернёмся в школу, — разъясняет ему Питер. — Справедливо, — соглашается Джеймс. — Но, по крайней мере, ты никогда не предашь меня, надев плавки. — Голый от начала и до конца, — кивает Питер. Ремус вянет, как раздавленный воздушный шарик. — Уже жду, — говорит Сириус, — правда.

***

Ремус держит полотенце в стратегически важном месте. Джеймс не разрешил ему взять с собой книгу — это было бы не так подозрительно и полезно, и Питер не стал бы бросать на него странные взгляды каждые две минуты — за что Ремус всегда будет испытывать тихое сильное возмущение. Джеймс и Питер выглядели такими свободными, голыми, беззаботными, резвящимися. Может быть, они и не резвились — скорее ели сэндвичи и ждали, пока вода не сморщит их кожу от холода, — но если бы они захотели порезвиться, то они бы это сделали. Если бы Ремус захотел порезвиться, он бы запутался в своём стратегическом полотенце и сломал шею о камни у воды. К счастью, если бы Сириус захотел порезвиться, ему пришлось бы сначала выйти из-за дерева, и не похоже, что он собирается сделать это в ближайшее время. — Да ладно, Бродяга, — кричит Джеймс с набитым индейкой ртом. — Как будто мы никогда не видели Маленького Сириуса? Что с тобой не так? Ты весь в фурункулах? — Нет, — осторожно раздаётся позади дерева. Сириус звучит так, словно он подбирает слова, а это настолько не в характере Сириуса, что даже немного пугает. — Нет, никаких фурункулов. — Ну и что в таком случае? — стонет Джеймс, отчаянно плюхаясь на землю. — Я тебя сейчас ненавижу. Я съем твой сэндвич. — Нечестно, — говорит Сириус, за его голосом следует таинственный шорох. — Просто у меня нет особого желания морозить свои яйца на каком-нибудь ледяном Девонширском иле, благодарю покорно. — В прошлом году, — не унимается Джеймс, запихивая в рот половину сэндвича друга, — ты катался в иле, даже не задумываясь о своих драгоценных яйцах. — В прошлом году я был единственным, кто скучал бы по ним в случае чего, — голос Сириуса полон тёмного ликования. — Я ненавижу французов, — Джеймс переключается на Ремуса. — Что, чёрт возьми, ты сделал с полотенцем? — Я, — начал было Ремус, но его прерывает взрыв шороха возле дерева, за которым немедленно последовало торжественное появление Сириуса. — Та-дам! — объявляет он, широко раскинув руки в стороны. — Что же, — говорит Джеймс, — кажется, ты нашёл самый огромный в мире лист для самого маленького в мире причиндала. Мои поздравления! Я от тебя отрекаюсь. Отрекаюсь. Ты мёртв для меня. И я доедаю твои сэндвичи, потому что мёртвым людям они ни к чему. Ремус начинает классифицировать лист. Возможно, это был какой-то кустовой лист со странным колючим краем, слегка потемневший. А может быть, это лист редкого папоротника или другой формы растительной жизни, которая заставит причинное место Сириуса вспыхнуть неконтролируемой сыпью. Эта мысль жестокая, но ободряющая. — Чего ты улыбаешься, Ремус? — бормочет Джеймс. — Ты превратил своё полотенце в юбку. Я уже вижу: совсем скоро ты будешь носить его на уровне подмышек, у тебя появятся тапочки для душа и вот это крохотное полотенце для головы, и ты начнёшь исполнять оперетты. — Он и так это делает, — замечает Питер, увлечённо поглощая яблоко. — Ремус любит оперетты. — Ты что, слышал? — Ремус слегка напуган. — Лунатик, — с жалостью обращается Сириус, — мы все слышали. Ремус считает, что это совсем несправедливо: выслушивать снисхождение от человека, который прикрывается листом. — Дайте-ка мне эти сэндвичи. — Эй, Питер, ты слышал это? — начинает Джеймс, его взгляд направлен сквозь голое бедро Сириуса. — Готов поклясться, что слышал шелест ветра. «Сэндвичи», — плакал ветер. Так похоже на кого-то, кого я знал прежде. Но этот человек мёртв. Трагично. Просто трагично. Сириус пинает его. Джеймс никак не отвечает, только театрально закидывает в рот вторую половинку сэндвича и сокрушённо качает головой. Питер перекатывается на спину и вздыхает. — Что с нами такое? — Шнами? — негодует Джеймс, извергая крошки. — Шним! Шевофраншушенкой! — обвиняюще тыкает он в Сириуса. — Может быть, именно это и происходит, когда оставляешь детство позади и попадаешь в запутанный лес взрослой жизни, — мудро изрекает Сириус. — Не думаю, — отрицательно машет головой Пит, — Лунатик взрослый, и он не носит листву между ног. — Пока не носит, — вносит правку Сириус. — Вы все будете так делать в следующем сезоне. Модное веяние из Милана. — Если ветер намекает, что он осведомлён о последней моде из-за своей подружки, давайте напомним ветру, какая вонь стоит в Париже, и посмотрим, что ветер скажет на это, пока я начинаю его второй сэндвич, который, если это возможно, даже лучше, чем первый, — говорит Джеймс и быстро запихивает сэндвич себе в рот. — Ветер всего лишь напоминает, — Сириус бормочет, — что когда некоторые похитители сэндвичей с дурной репутацией плакали большими жемчужными слезами из-за рыжей, как там её зовут, которая не дарила ему вечной любви, мы все были очень понимающими, не смотря на то, каким занудным был он. — Нет, ветер понимающим не был, — отвечает Джеймс, не поворачиваясь и рассеянно глядя на воду. — На самом деле ветер однажды сказал мне, что, если я не перестану ныть, то мне придётся общаться с призраками в туалете, поскольку ветер не хотел иметь дело с мерзкой маленькой плаксой. — Вот это я помню, — вставляет Питер. — Эй, а можно мне половинку его сэндвича? — Он мёртв, и его больше нет, — вздыхает Джеймс. — Как и его сэндвичей, которые он завещал нам вместе с остатками своего благоразумия. Ремус очень, очень хотел бы иметь при себе книгу. Когда Сириус выяснил, что Ремус привёз с собой книги, они прошли через все обязательные этапы: сначала Сириус подшучивал над этим, Ремус отвечал колкими фразами, а потом они просто заполняли тишину редкими покашливаниями, пока не пришла мама Джеймса и не сообщила им, что «девочка-француженка снова объявилась». — Ну, правда, — сказала тогда мама Джеймса, — это уму непостижимо! Никто из нас даже не знает французского! — Вот бы у меня была с собой книга, — говорит Питер после нескольких мгновений тишины. И это неожиданно бьёт по сознанию Ремуса: всё, оказывается, куда хуже, чем он думал.

***

На седьмой день он забредает на кухню и находит там оцепеневших Джеймса и Сириуса возле кухонного стола. У Джеймса в правой руке письмо, а в левой — что-то поблёскивающее; Сириус разглядывает его так, словно у Поттера из лица прорываются тентакли. Услышав шаги Ремуса, оба бледных лица поворачиваются. — О боже, — выпаливает Джеймс. Рот Сириуса открывается и закрывается. С чувством нарастающей внутри паники Ремус переводит взгляд с одного на другого. — Что? Что случилось? — Джеймс, — голос Сириуса надламывается, он делает неопределённый жест в сторону листка бумаги в трясущейся руке Джеймса. — Джеймс… ему… он… — Ты умираешь? — спрашивает Ремус. — Болен? Уходишь в армию? Что происходит? — Староста мальчиков, — внезапно вырывается у Джеймса. — Мне только что пришло письмо от Дамблдора: я — староста мальчиков — это абсолютный бред — мы думали, что им будешь ты, поэтому открыли, прости за это, но, нет, оно для меня, видишь, тут подписано «Джеймсу Поттеру», а это моё имя, не твоё. Ремус смотрит на них, не понимая, что испытывать: облегчение или, почему-то, боль. Вообще-то, он и перфектом быть никогда не желал — ему казалось, что им станет Джеймс — однако, начищенный до блеска значок придавал ему чувство нужности. Исполнять обязанности, потому что он должен, было, конечно же, гораздо легче, чем исполнять обязанности, потому что он хочет этого. Статус перфекта дарил возможность просто приподнимать одну бровь, чтобы дать Сириусу понять: это — плохая идея, а этому он не может позволить произойти, находясь в сознании. Статус перфекта также подразумевал, что в один прекрасный день Ремус может стать Старостой мальчиков, ведь прецеденты были, и Люпин действительно задумывался об этом. Мысль была приятной, очевидно; у него было бы больше возможностей для поддержания нормального порядка вещей, правильного баланса. Тем не менее вместе с такой ответственностью пришла бы власть. Ремус знает, что у него нет социальных навыков, чтобы справиться с ней. Ему, скорее всего, пришлось бы разговаривать со всеми, вероятно, всё время, об их проблемах, говорить им, что делать и когда. И если Ремус понимал, что нужно сказать человеку, то конкретно говорить было гораздо труднее. — Поздравляю, — Ремус расплылся в искренней улыбке, — поздравляю, Джеймс. — Фу-у-у-уф, — Джеймс протяжно выдыхает. — Я не злюсь, — быстро добавляет Ремус, опережая вопрос. — Староста мальчиков, — Сириус звучит как эхо. Он выглядит, если это вообще возможно, более шокированным и поражённым, чем Джеймс. — Ты должен быть Старостой мальчиков. Что мы будем делать с таким Старостой мальчиков, как он? Нельзя допускать наличия двух ответственных мародёров. Ты будешь Старостой мальчиков? С этими словами Сириус поворачивается к Джеймсу, обращаясь к нему с полным недоверием. — Я не знаю! — воет Джеймс. — А кого назначили Старостой девочек, там написано? — спрашивает Ремус. — Джеймс, это замечательно! Прекрати дуться, как рыба, и порадуйся! — Не замечательно, — тускло возражает Джеймс. — Как мне радоваться? Это ошибка. Самая большая ошибка в мире. — Уверен, это Муфальда Хопкирк, — говорит Сириус. — Поздравляю, Джейми! Джеймс издаёт звук умирающего животного и опрокидывает себя на стол. — Я, чёрт возьми, не могу поверить, — бормочет Сириус. Ремус, кажется, хочет его ударить. Нет, серьёзно, он хочет его ударить. Гигантской деревянной битой, или сковородой, или словарём. — Джеймс, — говорит он, заглушая свой порыв, — это просто восхитительно, то, что ты — Староста мальчиков. — Нгхр, — говорит Джеймс. — Подумай, сколько всякой работы вы будете делать с Дамблдором! Строить будущее Хогвартса! — Гхнн, — говорит Джеймс. — И, — Ремус произносит с триумфом, — ты сможешь снимать баллы. Голова Джеймса подрывается со стола со скоростью пули. — А? — Сможешь, — выдыхает Сириус и выпрямляется. — По своему собственному усмотрению. Сколько хочешь баллов и с кого хочешь. — Ну, — пробует Ремус, — это не совсем по «собственному усмотрению»… — О боже, — уголки рта Джеймса растягиваются в злую ухмылку. — Нет-нет-нет, — возвращается к своей мысли Ремус. — Это не по «собственному усмотрению»! Ты должен основываться на здравом смысле, быть справедливым, не забывать о такте… — Минус восемь миллиардов баллов со Слизерина, — говорит Джеймс. — Да. Это звучит неплохо. — Нет-нет-нет, — повторяет Ремус, — это не так работает, Джеймс. — Да здравствует Джеймс Поттер, Староста школы, — кричит Сириус, вскакивая и отвешивая низкий поклон. — У него в руках весь мир! Ремус откликается крошечным умирающим звуком. — Восемь миллиардов баллов со Слизерина, потому что нос Снейпа меня бесит, — говорит Джеймс. — Как, по-вашему? Чудесно, вот как. Мерлин, это просто сказка. Ремус бросается за письмом. — Слушай, — говорит он, беспомощно размахивая им, — вот, здесь написано. Этой властью не следует злоупотреблять. Нужно относиться серьёзно, Джеймс; ты должен относиться к этому серьёзно, проявляя зрелость. — Минус восемь миллиардов баллов с носа Нюнчика! — восторженно кричит Джеймс. Ремусу хочется плакать.

***

Ужин — самое неловкое мероприятие на свете. Ужин с чьей-то семьёй, даже если сам ужин совершенно обыкновенный, кажется Ремусу очень неловким. Ремус может общаться с родителями, может общаться с друзьями, но в случае объединения двух категорий он становится неподвижным, как дикий моллюск, до тех пор, пока еда не исчезнет и не наступит время предложить помощь с посудой. По крайней мере, мать Джеймса превосходно готовит — занять себя едой не составляет никакой трудности. Это не заглушает звук неестественного светского разговора: мама Джеймса начинает тему, Джеймс сползает всё ниже и ниже под стол, и в этот восьмой день каникул происходит очаровательное взаимодействие Софи с фасолью. — … так что теперь все шикарные ведьмы в Париже носят эти розовые шляпки, и никто об этом даже не догадывается, потому что я разыграла свою сестру, — заканчивает Софи с улыбкой, и мама Джеймса взрывается хохотом, значительно более бурным, чем того требует ситуация. Даже отец Джеймса роняет кашляющий смешок. Сириус слегка улыбается девушке, его рука ползёт неудобно высоко по её смуглому бедру. — Ох, — миссис Поттер стирает слёзы веселья с лица, — боже мой, Софи, это, должно быть, так захватывающе — высокая мода, семейный бизнес. В нашей семье стилем считается носить рубашку на верную сторону. Она смеряет Джеймса каменным взглядом. — Мама, — отвечает Джеймс в тихом убийственном тоне, ссутулившись на своём месте ещё сильнее. Недолгая пауза. Все занимаются своей едой. Софи снова встревает. — Эта курица фантастическая, мадам Поттер, — эмоционально говорит она. Все остальные сразу присоединяются с набором «М-м-м!» и «О, да!», «Вкуснятина, правда!», но вскоре и эта тема исчерпывает себя, раздаётся лишь звон приборов и фарфора вперемешку с редкими, нерешительными «М-м-м». — Передайте, пожалуйста, хлеб! — громко объявляет Питер, и все подпрыгивают. Ремус передаёт хлеб Софи. Их пальцы соприкасаются. Софи передаёт хлеб Питеру. Сириус бросает взгляд на Ремуса. Джеймс ускользает из поля зрения под стол, ударяется головой о край и визжит из-под скатерти. — Джеймс, — с наставляющими нотками говорит его мама. — Джеймс, что ты делаешь? — Я думаю, он прячется, миссис Поттер, — замечает Питер. Он намазывает масло на хлеб. — Итак, — говорит отец Джеймса, — Ремус, я слышал, тебе нравится свинг. — Да, — отвечает Ремус, — нравится. Свинг. — Ну, — говорит отец Джеймса. — Очень приятно слышать. Хороший вкус у молодёжи. И так далее. — Ему, — говорит Джеймс под столом, — нравится свинг. Постоянно его ставит, когда думает, что никто не слышит. Ты не единственный, из-за кого у меня кошмары о Бенни Гудмане. — Ах, Бенни Гудман, — радостно произносит отец Джеймса. Эти разговоры идут не по плану. Ремус продолжает следить за рукой Сириуса, убийственно медленно скользящей по бедру Софи, так медленно, что ему хочется взять дело в свои руки. Не в прямом смысле. Что он хочет сделать, так это схватить Сириуса за руку и положить её уже, в конце концов, на пах Софи. Зачем ходить вокруг да около? Что не так с этими людьми? Как он вообще мог терпеть их так долго? Как может человек так привлекательно откусывать фасоль с чёртовой вилки? Ремус хотел бы снова спрятаться в ванной, но всё, о чём он может там думать — жёлтая уточка Сириуса. Его личная гигиена страдает из-за этого. Софи, сидящая возле него, внезапно выдаёт удивлённый стон наслаждения и шлёпает Сириуса по руке. Все поднимают взгляды. Сириус пытается выглядеть невинно, но в итоге принимает зловещий вид. Кончики ушей мистера Поттера краснеют. — Мне нужно в туалет! — объявляет Питер и уходит. Все присутствующие провожают его взглядом. — Отличная фасоль, — слабо замечает Ремус. Фасоль и правда отличная, пусть и вызывает болезненные воспоминания. — М-м-м, — соглашаются все, — вкуснятина.

***

— Чем теперь займёмся? — спрашивает Джеймс несчастным тоном. Ремус угрюмо тычет палкой костёр. — Давайте рассказывать истории о приведениях, — не слишком уверенно предлагает Питер. — Нет, — говорит Сириус. — Мы не в Хижине, это совсем не то. Лунатик, как там помидоры? Ремус смотрит на них. Они выглядят, думает он, как маленькие мёртвые печёнки: в них нет ничего даже близко аппетитного или приключенческого. Один помидор равнодушно лопается. — Они… уже почти. — Можно поиграть в «Угадай, Кто Без Штанов», — предлагает Джеймс. — Это всегда смешно. — И это всегда Сириус, — замечает Питер. — Ну, а может, — нескладно тянет Сириус, — и не я. — Сириус без штанов, — говорит Питер. — Чёрт, — фыркает Сириус. — Да, да, ты победил. Вот это веселье. — Тебе вообще ничего не нравится без Софи, — бормочет Джеймс. — Особенно быть без штанов. — Джеймс завидует, что меня регулярно и очень воодушевлённо тискают до потери сознания, — поясняет Сириус. — Поэтому, дети мои, он ведёт себя так, будто ему трусы жмут. Это не значит, что он не любит вас — любит, конечно. И это также не значит, что я не люблю вас. Вы знаете, я всегда буду. Просто иногда взгляд мужчины блуждает. — Я тебе дам блуждающий взгляд! — говорит Джеймс и бросается через костёр в сторону Сириуса. — Ну, — говорит Ремус, печально наблюдая за помидорами. — Они выглядят отвратительно, да, Питер? — Ненавижу, когда мама с папой ссорятся, — вздыхает Питер. — Думаешь, они разведутся? — Думаю, нам следует развести их, — отвечает Ремус. — Это выглядело болезненно. — Сириус стойкий, — говорит Питер. — Даже если палка была очень острая. С другой стороны костра раздаётся визг — Ремус в панике поднимает глаза и видит, что Сириус в чрезмерном приступе энтузиазма только что поджёг Джеймса. — Боже, — произносит Ремус, чувствуя, как у него отхлынула кровь от лица. — Блять, — рычит Сириус. Он бросается на Джеймса, который издаёт несколько приглушённых возгласов протеста и безрезультатно бьёт Сириуса по голове. — Всё хорошо, — кричит Сириус. — Джеймс, Сохатый, друг, всё хорошо! Я потушил тебя! — Это был только рукав! — ревёт Джеймс, сплёвывая грязь и сильно ударяя Сириуса в живот. — Ты, конченый эпилептик, это был рукав, я не заслуживаю такого, слезь с меня! — Я думал, что спасаю тебе жизнь! — возмущённо рявкает Сириус. — Вот и благодарность! — Ты толкнул меня! — плюётся Джеймс. — С меня хватит! Кто со мной? — О, о, — Питер высоко поднимает руку, — выбери меня! — Хорошо, — говорит Джеймс. — Питер. Ты. Я. В ту палатку. — Что мы там будем делать? — спрашивает Питер с выпученными глазами. — Спать. Игнорировать вторую половину. Поджигать Сириуса посреди ночи. Да, — добавляет Джеймс с предупреждающим блеском в глазах, — будь осторожен. Это произойдёт, когда ты точно не будешь ожидать. Он хватает Питера за воротник и мчится к их палатке, хрустя листьями, с развевающимся сгоревшим рукавом и запахом поджаренной ткани. — Только я и ты, — бормочет Сириус. Он вытаскивает мелкие ветки из волос, не поднимая взгляд. — Я и ты и помидоры. — Думаю, я выброшу помидоры, — говорит Ремус. — Я имею в виду, что они совсем не жарятся, и они странно пахнут, и я не могу представить, как их можно есть, я даже не очень люблю помидоры, так что… — Ну почему, — взрывается Сириус, — почему ты делаешь это? Я сказал «Я и ты и помидоры», и ты собираешься выбросить эти чёртовы помидоры? — Эм, — говорит Ремус, — прости? Сириус долго раздражённо выдыхает. — Забудь. Боже. Просто… блять, забудь. — Я забыл, — Ремус кажется всё более сбитым с толку. — Ладно, — мрачно говорит Сириус. Некоторое время они сидят в тишине, Ремус всё ещё неуклюже держит сковороду с униженными помидорами подальше от огня, не зная, что делать дальше. — Просто выбрось их, — наконец говорит Сириус, по-видимому, обращаясь к огню. — Они не жарятся. Даже не могут составить компанию. — Хорошо, — с облегчением говорит Ремус. Не церемонясь, он переворачивает сковороду вверх дном. Помидоры жалко шлёпаются об землю. — Это была упущенная возможность, — мрачно говорит Сириус. — Надо было швырнуть их по-настоящему. Прямо в деревья. Использовать сковороду, как катапульту. — Сковорода была горячей, — объясняет Ремус. — Если бы я использовал её, как катапульту, я бы, наверное, обжёгся. — Это так скучно, — бормочет Сириус. Он словно говорит: «Ты такой скучный». Ремус смотрит на жуткие помидоры, обгоревшие по краям, протухшие внутри, брошенные умирать в траве. Ему вдруг становится иррационально обидно за них. Это как выбросить старую игрушку. Он отставляет сковородку. — Мне жаль, что я скучный, — говорит Ремус. — Что? — Сириус смотрит на него. — Мне жаль, что я обгоревший по краям и протухший внутри, как эти помидоры, — пытается объяснить Ремус. Его слова звучат дико. В нём не разрастается привычный пузырь паники из-за невозможности говорить, как нормальный человек; вместо этого он чувствует себя заношенным и измученным, его штаны пропитались травой и холодной влажной грязью с земли в том месте, на котором он сидел. Непросто чувствовать себя уязвлённым с мокрой пятой точкой, которую ещё и схватила судорога из-за долгого сидения. — Я пытался приготовить их, — говорит он. — Я пытался, но у меня получаются только тосты с сыром и разворачивать шоколад. — Ты не скучный, — бросает Сириус, — знаешь, кто скучный? Джеймс скучный. — Судя по твоему поведению — говорит Ремус, не задумываясь, — можно подумать, ты его поцеловал. Ошибка! Воет мозг Ремуса спустя мгновение. Покинуть корабль. Бежать в укрытие. Он подожжёт тебя следующим! Сириус выглядит так, будто он забыл, как пользоваться лицом. Это сильно пугает. Он неуверенно начинает: — Лунатик, об этом… — Нет, ничего, — лепечет Ремус. — Ничего не было, так что говорить не о чем. Это то, что мы Не Обсуждаем. Прости, я не хотел, всё из-за этих помидоров, и ты стал дуться… — Просто, ну, — голос Сириуса неестественно высокий, когда он перебивает беспомощный поток мыслей Ремуса. — Я хотел сказать тебе, я не имел это в виду так. Это было просто, знаешь. Скоро седьмой курс, и я не знал, приедешь ли ты на лето, я был… я не имел в виду, не хотел, чтобы это был поцелуй как поцелуй. Мне очень, очень жаль. Я не хочу, чтобы ты неправильно понял. Ты мой лучший друг. То есть, — сразу же исправляется он, — конечно, Джеймс мой лучший друг, но ты… ты ведь Лунатик. Это было бы странно. И ты тоже, должно быть, думаешь, что это странно и страшно. И я постоянно думаю о том, что тебе, наверное, странно, и мне тоже становится странно. Но так не должно быть. Если мы оба решим, что нет. Так ведь? — Эм, — говорит Ремус. Один помидор издаёт последний, отчаянный «хлюп» рядом с его коленом. — Это была полная чушь, — обречённо говорит Сириус. — Да? Слушай, мы можем просто перестать нервничать по этому поводу? Это всего-то поцелуй. Просто Спутанное Что-то, ты же читал об этом. Я ничего не хотел сказать этим. — Это классическая ситуация в общежитии, — отзывается Ремус автоматически, — вот и всё. Я читал об этом. Мы так много времени проводим в непосредственной близости друг от друга, и, кроме того, ты всегда называешь меня девочкой, гормоны путаются. Ну, не совсем так, но в целом идея такая. Бывает со многими. Всё время. Ничего не значит. — Могло произойти с кем угодно, — соглашается Сириус. Он выглядит расслабленным. Ремус рад, что им больше никогда не придётся об этом думать. — Наверное, случалось, не знаю, не со всеми, но… со многими. Верно? — Постоянно, — уверяет его Ремус. — Так, гм… было написано в книге. — Книги не врут. — Основано на тщательном анализе. — Какое облегчение. Отличная работа, Лунатик, — Сириус наклоняется и хлопает его по плечу. Ремус думает, получится ли у них забыть, что это вообще произошло. Значит ли это, что он сможет закрыть глаза и быть уверенным, что глубины подсознания не подкинут ему очередную пытку? — Я рад, — говорит Ремус. — Я так рад. Это было очень неловко. Сириус нервно смеётся. — Жутко. Просто, знаешь, жутко неловко. — И, видишь ли, у тебя девушка, она очень хорошая, значит, тот поцелуй был просто… ну, знаешь… как бы… — Дружеским, — говорит Сириус. — Дружеский поцелуй. Девчонки делают это постоянно, так Софи сказала, хотя она могла, ну, ха-ха, разыгрывать меня, разогревать. Я её моторчик. Ты понимаешь. Ну… да. — Я рад, — снова говорит Ремус. Несколько сверчков стрекочут. — Ха-ха-ха… наверное, мне стоит пойти, извиниться перед Джеймсом за то, что я поджёг его. — Это было бы неплохо, — соглашается Ремус. — Да. Почему бы тебе не сделать это? — Хорошо, — говорит Сириус, как человек, избежавший виселицы. — Слушай, спасибо, приятель. Никаких проблем, верно? Так что теперь я могу гулять голым перед тобой, и ты не подумаешь, что я собираюсь тебя изнасиловать? — Ха-ха, — говорит Ремус. — Конечно. Голым, если тебе угодно. Сириус лукаво подмигивает ему и исчезает во тьме за пределами света костра. Ремус с чувством лёгкого головокружения падает на спину на колючую землю, он всего-то надеется, что никто больше не загорится, потому что он слишком устал, чтобы заботиться об этом, а затем: Он в огромном аквариуме с золотыми рыбками. Дамблдор катается над ним на коньках, напевая непристойную песню о сахарницах и окрашивая воду в разные оттенки фиолетового. — Здравствуй, — говорит внезапно появившаяся перед ним огромная белка. Ремус выдыхает пузыри. — Хочешь праздничный торт? — Благодарю тебя, Боже, — говорит Ремус, переполненный радостью. — Спасибо, Боже, за белок.

***

— Лили Эванс, — говорит Джеймс. — Лили Эванс — староста девочек. Он смотрит на клочок пергамента в своей руке, на котором аккуратной рябью бежит тонкий почерк Дамблдора. — Вот, что он имеет в виду: я буду старостой мальчиков, а Лили — старостой девочек, мы старосты школы и будем делать это вместе. Вот, что он имеет в виду, Ремус. Да? Или я ослеп? Или я сошёл с ума? Наступил конец света? — Дорогой мистер Поттер, — зачитывает Ремус, — мы рады сообщить вам, что ваши обязанности как старосты мальчиков Школы Чародейства и Волшебства Хогвартс в предстоящем семестре вам предстоит выполнять со старостой девочек — мисс Лили Эванс. Мы рекомендуем вам связаться с ней ещё до начала учебного года для того, чтобы лучше познакомиться друг с другом и посеять семена гармонии во всех ваших будущих начинаниях. — Ну, — говорит Сириус, — начинаем через три… — Что такое? — спрашивает Питер, заходя в комнату с помятым видом. — Два… — Хоть один тост остался? — интересуется Питер, после того как прошлый его вопрос полностью проигнорировали. — Один… — Лили, — воет Джеймс и пытается броситься в окно. — Ни к чему хорошему это не приведёт, — говорит Сириус, физически удерживая друга. — Здесь всего-то три фута. — Тогда дай мне прыгнуть, — стонет Джеймс, вцепившись в подоконник. — Я не смогу, Бродяга. Я не пойду на эти страдания, унижение, запах цитрусового шампуня, я не могу. Только не это. Не после того, что случилось в прошлый раз. — Может быть, всё будет по-другому! — говорит Ремус, чувствуя, что оптимизм — это в данный момент лучшая тактика, чтобы удержать Джеймса от прыжка в заботливо выращенные первоцветы его матери. — Может, ей сделали лоботомию, — услужливо предлагает Сириус. — Вы про Лили Эванс? — продолжает Питер, роясь в холодильнике. — Она тебя так ненавидит, да? Я слышал, она ездила в Бат с Кингсли Шеклболтом этим летом. Джеймс издаёт самый несчастный в мире звук. — Сириус, будь ты хорошим другом, ты бы позволил смерти забрать меня. — Чтобы твоя мать меня обезглавила? — уточняет Сириус. — Эти первоцветы для неё, как родные дети. АУЧ! Не кусаться, хитрый мелкий засранец, или я тебя придушу. — Рассмотри это как возможность, — добавляет Ремус. — Возможность проводить с ней больше времени — показать, какой ты на самом деле — и не злоупотреблять привилегиями старосты! Втайне Ремус в восторге. Он надеется, что прикладывает достаточно усилий, чтобы скрыть это. — Посмотрите, какой Ремус счастливый, — фыркает Джеймс. — Моя боль доставляет ему удовольствие, я так и знал. — Ну же, Джеймс, — говорит Сириус, подталкивая его обратно к столу. — Почему бы тебе не присесть, Питер сделает тебе тост, и мы подумаем о ситуации рационально в течение двух минут. Нельзя допустить, чтобы у тебя появилась первоцветная сыпь… — Думаю, это не…, — начинает Ремус. — Первоцветная сыпь, — цедит Сириус, бросая на Ремуса Взгляд. — Только не сейчас, когда тебе предстоит вернуться в Хогвартс и доказать свою мужскую состоятельность перед некой мисс Эванс, старостой девочек, не так ли? Сыпь нам никак не поможет. — Ты можешь впечатлить её правилами, — добавляет Ремус. — Показать ей, насколько серьёзно ты к этому относишься. — Никто, — чеканит Джеймс, — никто не относится к правилам серьёзнее, чем Кингсли Шеклболт. Он не знает, что такое шутка! Он весь такой «У меня блестящая лысина, и, нет, это не смешно» и «Смотрите, какие у меня несмешные здоровенные кубики пресса». Вы понимаете, к чему я? Я не могу соперничать с ним! — Это правда, — замечает Сириус. — У тебя нет пресса. Нет здоровенных кубиков. Свисающие кубики, разве что. — Некоторых женщин пресс пугает, — мудро говорит Питер, кладя два ломтика тоста на тарелку Джеймса. Джеймс безутешно смотрит на них. — Я не голоден. И да, — добавляет он обиженно, — я столько раз слышал, как девушки говорят: «Знаете, что я ненавижу, так это пресс. Почему я не могу найти тощего квиддичного игрока, которого можно полюбить?» И да, напомнить вам, что она меня уже бросила? Мне ничего не светит. Всё чернота и безысходность. — Правила, — настаивает Ремус. — Достоинство. Не-снимание со Слизерина семи миллиардов баллов за мнимые проступки. Разве я тебя подвёл рекомендациями в прошлый раз? — Прошлый раз! — горько говорит Джеймс. — Ой, ты про тот раз, когда меня бросили? — Это было настолько невероятно далеко от моей вины, что мне почти больно объяснять, — говорит Ремус. — Он прав, — соглашается Сириус. — Да, — говорит Джеймс. Он поднимает голову. Он устремляет на Сириуса свой уставший взгляд тощего квиддичного игрока. — Я помню, чья это была вина на самом деле. — Виноват Нюнчик! — Сириус протестует. — О, — говорит Джеймс, — его я тоже виню. Мышцы Джеймса напрягаются. Он упирается ладонями в столешницу. Сириус начинает пятиться медленно, неуверенно, стараясь не делать резких движений. — Да ладно, Джеймс, — он прибегает к тактике умиротворения, — мы разобрались тогда. Ты вернёшь её! Би-бип, Джеймс Поттер на большом корабле — внизу маленькая течь, но её легко заткнуть пробкой — и ты вновь в строю, готов к ненастьям и всему… этому… эй! Сириус срывается с места, Джеймс бежит за ним по пятам. Уже в гостиной они чуть не разбивают светильник. — Это удача, — говорит Питер. — Больше тостов для нас, да?

***

Целоваться с Софи очень, очень приятно. Сириус часто думает в такие ленивые, обласканные солнцем дни, как этот, что он действительно мог бы проводить так дни напролёт: просто целовать людей. Конечно, трогать тоже прекрасно, как и мастурбировать, и ему нравится, когда Софи кладёт руки ему на поясницу или проводит пальцами по волосам, но на самом деле он любит целоваться гораздо больше, чем всё остальное. Особенно он любит целовать Софи. Её рот мягкий, немного липкий и скользкий от блеска для губ, и она издаёт довольные тихие вздохи, когда он прижимается к ней, проводит пальцами по её бедру или скользит губами по подбородку и щеке — привычка, которую некоторые девушки, к его удивлению, находят неряшливой; Алиса Пруэтт однажды сказала ему, что после этого её кожа становится похожей на картон. Он просовывает колено между её ног, стараясь удержаться на тёплой траве, и она прижимается к нему, подтягивая юбку чуть выше бёдер. Сириус позволяет себе уплыть, убаюканный солнцем, мягкостью рта Софи, её теплым телом и жужжанием насекомых в живой изгороди. Он может думать о том, как приятно, когда её волосы вьются вокруг его пальцев, и как её длинные, худые руки гладят его плечи и спину, двигаются, чтобы задеть его шею сзади, и какой острый у неё нос, когда она поворачивается, чтобы снова поймать его губы, как он впивается в его щёку. Он может думать о том, как прекрасен задний двор у Поттеров, и как пусто в полдень, и как солнце ласкает их, и ему совсем необязательно прислушиваться к своему голосу, когда он бормочет что-то ей в рот, даже не осознавая. Пока слово, пойманное у него на губах, не начинается на Ре и не заканчивается на мус, пока Софи не отстраняется: румянец на щеках, загорелая кожа и её спутанные волосы, словно навес над их головами. — Как забавно, — говорит она, и её слова тяжёлыми холодными камнями приземляются в животе Сириуса. — Я думала о том же.