Искренне моя

      Да, я искренне верю, что у каждого был или будет момент, определяющий чуть ли не весь дальнейший путь человека! Конечно же, жизнь была бы излишне упрощена, если б за все отвечал всего один случай, и потому таковых может представиться сколько угодно — воистину роковых моментов, несущих, как ветер, нас вперед! — к светлому будущему или же к краю обрыва…       Пока что за мои двадцать с хвостиком лет таких отправных точек было две, по крайней мере именно столько я могу вспомнить вот так, слету.       …Будучи младшеклассницей, я стояла под большим черным зонтом, который дрожащей рукой держал папа. Вокруг шумел ливень, капли глухо разбивались о зонтик, стекали на носки моих черных туфель, намеренно высовывающиеся за пределы родительской защиты. На отцовском плече надрывно плакала мама, цеплялась за его пиджак, словно папа мог совершить чудо, но отказывался чисто из прихоти; если б возможно было добраться до Бога, мама, сильная женщина, схватила бы и его за грудки, одним этим действием передавая отчаяние и нестерпимую боль, кои он сбросил жестоко всем нам на головы и обязан был забрать назад, иначе какое же он милостивое божество?..       Вода сверкала в траве, отказывалась впитываться в свежую землю, превратившуюся уже, пожалуй, в болото, обтекала новенький матовый камень, с поверхности которого мне тускло улыбалась гравировка — имя старшего брата, год рождения — и этот проклятый год… Он был первым человеком, которого я помню: наиболее раннее мое воспоминание связано не с мамой, не с папой, а с ним, ведущим меня, ревущую — в описанных штанишках, по улице за руку домой и утешающим теплыми словами. Он всегда был тем идеальным старшим братом, какого можно встретить на страницах добрых книжек или в идеализированных телевизионных семейках минувших десятилетий; всеми силами я старалась отвечать ему той же бескорыстной, жертвенной заботой, пока он — вместо сдачи выпускных экзаменов и выбора колледжа — мучительно увядал от рака… И все же, несмотря на совместные старания всей нашей дружной семьи, вот где мы оказались: перед хладным камнем, выросшим на замену теплому и родному сердцу истинного солнца нашего дома…       Помню, как подводила саму себя, пока еще не верящую, к осознанию смерти старшего брата. Я так долго и упорно делала вид, что этот бой с опухолями закончится нашей бравой победой, так искренне в качестве поддержки убеждала и его, покинувшего нас, и родителей, что сама провалилась в веру в лучшее как в глубокую ловчую яму, выбраться из которой можно было лишь по колючей проволоке неутешительной реальности… «Он никогда не побывает на выпускном балу… — с тяжестью думала я, показывая горьким слезам путь наружу. — …не взойдет по ступенькам выбранного ВУЗа, не посетит студенческую вечеринку, не заведет отношения с девушкой, не получит диплом, не найдет работу, не женится!..» Превращаемая ужасом в ничто, я никак не могла остановиться, перестать погружаться в бесконечное перечисление более недоступных ему радостей жизни. Это казалось несправедливым тогда — и по-прежнему таковым остается; отведенное ему время брат безвозмездно тратил на меня, и решения его отпечатались узором на затвердевшем бетоне внутри моей головы. Убитая горем на многие-многие годы, как и мать с отцом, я не хотела ничего, запросто могла бы бросить учебу, относиться к школе «на отвали», но всякий раз меня останавливали две мысли, глубоко пустившие корни в мозг еще там, в ливень на кладбище…       «Нельзя, чтобы время, которое он пожертвовал ради меня, пропало впустую!»       «Он не сумел получить от жизни столь многое! — но я в силах пережить это в память о нем…»       Гибель старшего брата определила всю мою жизнь, ведь когда другие выбирали профессию, ориентируясь на собственные предпочтения, я задавалась вопросом: «А что выбрал бы он?» Умный, любознательный и отзывчивый; ему подошла бы работа учителя! — и вот я стажер в старшей школе… Я люблю преподавание и благодаря этому познакомилась с прекрасными людьми, так что, однозначно, благо от проживаемой за брата жизни есть — и существенное! Однако с тех пор, как я впервые испытала тягу к женскому телу, меня терзает кошмарное допущенние: «Вдруг я такая потому, что брату нравились девушки?..» Родители спокойно восприняли новость о моей ориентации, сложнее мне было смириться, а позже — определять себя как лесбиянку с постоянной оглядкой на брата. Ужасно — не знать, настоящая ли это ты, в отражении зеркала, или притянутый образ, навязанный кем-то другим… Но, к счастью, второй роковой момент моей жизни начал потихоньку расставлять все на свои места, пусть и его радужным и светлым сложновато назвать…       …Стоя над девушкой, плачущей в ладони посреди просторной светлой церковной комнатушки, я совершенно растерялась (так сильно — возможно, впервые со дня гибели брата): я вслушивалась в ее мелодичный голос, прорывающийся сквозь прижатые к лицу пальцы, потерянным взглядом блуждала по белоснежному подвенечному платью, ослепительно сверкающим украшениям, по дрожащим под изысканным кружевом покатым плечам… и не знала, что делать… Убегая из главного зала церкви, эта волевая, побитая жизнью красавица бросила переполненным жалостью гостям не просьбу — приказ не следовать за ней, дать возможность побыть наедине с разрушенными надеждами. И я должна была бы уважать ее желание, вот только не смогла отпустить ее — в таком состоянии… Поторопившись за шуршанием свадебного платья, я оказалась в итоге здесь — в комнате невесты, где чуть раньше всякий лучик солнца, пробившийся сквозь витраж, был пропитан приближающимся «долго и счастливо», а теперь — выглядел как жестокая насмешка…       Мне хотелось погладить ее по лоснящимся светлым волосам, уложенным в честь такого дня в удивительные цветы, смотрящиеся реалистично даже на фоне затерявшихся меж локонов цветов настоящих; позвать ее по нежному имени — «Синди» — напомнить, что она не одинока в бою с разбитым сердцем. Но как я могла отрывать ее от выплескивания глубокой, разрывающей струны души боли, если даже не знала, сумела ли стать ей подругой за то короткое время, прошедшее со знакомства в доме ее жениха?.. Потому — без единого звука — я опустилась перед ней на колени, чтобы не одна она оказалась на полу под давлением невзгод. Терпеливо и робко, я ждала, сама не зная чего; просто была рядом, разделяла ее личное горе, признаться, обернувшееся для меня надеждой и потому неописуемой радостью…       Время, отведенное нам на пребывание в защищенной от жестокого мира комнатке, казалось бесконечным, но таковыми априори не могли быть проливаемые Синди слезы; в какой-то момент они пересохли, плечи перестали вздрагивать при каждом всхлипе. Невеста, не сумевшая сегодня стать женой, отняла ладони от лица: косметика не выстояла против долгих рыданий, однако даже в этом шальном смешении красок Синди продолжала быть прекрасной настолько, что мое глупое влюбленное до безумия сердце замирало от одного только взгляда на нее. Не девчонка, с которыми я привыкла встречаться, а состоятельная молодая женщина на десяток лет старше меня смотрела мне в глаза с обидой, сожалением и злостью на себя за выпущенную на волю слабость, — и если для нее сегодняшний день стал серьезнейшим испытанием, кое она не без труда, но сумеет-таки преодолеть, для меня чужие эмоции были неподъемной плитой. То ли надеясь поддержать несчастную без слов, то ли нуждаясь в участии не меньше, я потянулась к ее залитым тушью щекам, заключила их в ладони, прильнув лбом ко лбу. Никогда прежде я не решалась дотронуться до невесты лучшего друга, тем более откровенно гетеросексуальной, не рассчитывала на что-то и в тот миг. Чувства захлестнули меня! — а нежданно обрушившаяся на Синди романтическая свобода подкормила во мне пустую надежду, мечтательность. В мгновение ока мои губы прижались к ее, обхватили нижнюю губу Синди чувственно, с тоскою!..       Сильный толчок прямо в сердце оттолкнул меня назад, а длительную тишину в комнате невесты нарушила хлесткая пощечина! Щека тотчас вспыхнула; я сидела как громом пораженная, в то время как Синди вскочила на ноги, взбешенная, наэлектризованная до кончиков длинных ногтей.       — Если ты приблизишься ко мне еще хоть раз, я затолкаю первую попавшуюся бутылку тебе в задницу! — гневно выпалила она и умчалась из комнаты прочь, хлопнув дверью.       Минуты продолжали свой ход, а я даже и не думала вставать. Держась за пульсирующую от пламени покрасневшую щеку, я ощущала мерное биение единственной мысли — снова и снова: «Больно…» — и вряд ли все мое сознание целиком имело в виду только горящее от удара лицо…

***

      Понятия не имею, почему решила все же заглянуть в этот бар, впервые попавшийся на глаза; в одиночестве сидеть в кабаках или кинотеатрах — уныло, ненароком вспоминаешь об одиночестве длиною в жизнь, которое каждый из нас умело маскирует любовниками, друзьями, коллегами. Но порой, наверное, необходимо пострадать, искупаться как следует в глубинной печали.       С этой мыслью я шла по темному, на удивление тихому залу, заполненному кофейной полутьмой. Из динамиков звучал тоскливый джаз. В центре круглых столиков тускло горели миниатюрные торшеры со стеклянными мозаичными абажурами: желтые, оранжевые, бежевые и коричневые фрагменты этих витражей расцвечивали любые взгляды посетителей в ностальгию, изматывающую серость будней, нехватку человеческой теплоты и несбыточность мечтаний. Воздух был пропитан запахом сигарет (хотя курить здесь нельзя, но табак въелся в одежду, волосы и кожу клиентов), алкогольными парами, миндалем и сумбурной смесью разнообразных духов и одеколонов. За спиной бармена — в черной жилетке поверх белоснежной сорочки — светились полки, ломящиеся от самых разных бутылок, неярко подсвечена была также барная стойка, длинная и безликая, тянущаяся вдоль всего прямоугольного зала. В большинстве своем люди забивались по углам, прятались за столиками, топились в бокалах, дышали изредка беседами вполголоса. Очевидно, судьба привела меня в место, идеально подходящее для обезболивания разбитого сердца…       С начавшейся, но так и не завершившейся свадьбы прошло уже… сколько? Недели? Месяц? Я потеряла счет времени, погрузившись в работу с головой. Без каких бы то ни было развлечений будни стали похожими друг на друга как две капли воды: уроки-уроки-уроки, просиживание штанов в учительской за компьютером, бесконечные проверки работ, плавно захватывающие и свободное время в стенах квартиры: все-таки как-то легче идет процесс, когда на тебе — пижама, а на столе рядом со стопкой тетрадей или тестовых бланков — горячий бутерброд со стекающим на тарелку расплавившимся сыром. Конечно, можно было пойти традиционной тропинкой и соседствовать с ведерком мороженого, но я ж потом сдохну приводить себя в форму после сладкого загула; плавали — знаем.       И все же жизнь моя была не беспросветно угнетающая, так что, подобно мотыльку, я тянулась к свету, а не к столику во мраке. Мест за барной стойкой было предостаточно, я легко могла бы занять табурет, окруженный такими же, не имеющими «седаков», однако хотелось формального наличия другого человека рядом. Лучший друг вскоре уезжает из города, и я останусь одна… Садиться подле мужчины было глупо: как выстрелить в ногу посреди отличной вечеринки и испортить ее для себя; большинство из них — упертые, самоуверенные и не слышат ничего из того, что им отвечают, — не желают понимать простые слова: «Не интересует: я — лесбиянка». Им вечно слышится: «Люблю сосаться с девушками ради развлечения окружающих, но своим членом ты меня исправишь, заодно, может, тебе тройничок перепадет!» Омерзительный эгоцентризм…       И потому — женщина. Вон та вполне подойдет. Я не собиралась заговаривать с ней, а если и скажу что-нибудь, то не пытаясь закадрить, а чисто ради душевной беседы. Она сидела понуро над голубым коктейлем в бокале на высокой ножке; распущенные светлые волосы ниспадали на правое плечо, скрывали от меня лицо и декольте пастельной фиолетовой блузки. Не то чтобы я смотрела… Ноги лежали одна на другой, отнюдь не вызывающе короткая юбка немного задралась из-за образовавшихся складок, благодаря чему обнажилась притягательная полоса кожи между ней и черным кружевом чулок. Одна пурпурная туфля была снята и меланхолично покачивалась на кончиках пальцев, совсем как гипнотизирующий маятник. Не вызывало сомнений, эта девушка — красива. Уверенна. Сексуальна. И пришла сюда не для того, чтобы найти кого-нибудь для ночи: она так одевается для себя, выражая пламенную, полную тоски и затягивающихся ран душу, — навязчиво лезть к ней будет неуважительно да и, элементарно, оскорбительно. Посему я молча заняла соседний табурет и заказала мартини с яблочным соком. Не обязательно дотрагиваться до прекрасной скульптуры, чтобы получить заряд эстетического блажества, — достаточно просто оказаться с ней рядом.       — Да ты издеваешься, — послышался до рези в сердце знакомый голос слева. — Только не говори, что у тебя с ним здесь назначена встреча…       Удивленно, но тем не менее радостно, облегченно, я взглянула на Синди, царапающую маникюром холодный бокал. Она и правда выглядела измотанной, пусть косметика это и отлично скрывала, однако не существует маскировки для грусти в глазах.       — Нет, я… я пришла одна. Совершенно случайно, — добавила я: не хватало еще, чтобы она решила, что я преследую ее. И так, небось, ненавидит… — К-как ты?..       — Как я? — сердито усмехнулась она, и туфля громко стукнула об пол, сорвавшись с пальцев. — Сама-то как думаешь? Хотя куда тебе: не пожила еще толком, чтобы понимать, что такое боль утраты, превращение в ничто всех планов на будущее!..       Бармен поставил на стойку мартини, и я вцепилась в него, как в страховку от падения в бездну.       — Вообще-то… я могу тебя понять… — тихо возразила я. — Я потеряла брата, так что…       — «Так что»? — выдавила жестокую фальшивую улыбку Синди. — Так что я буду тебе благодарна за понимание, испытаю жалость — и ты легко затащишь меня в койку. У всех находятся грустные истории, как только появляется желание трахнуть, а мне сидеть и слушать все это…       В одно неуловимое мгновение из моей головы вылетело все: неоплаченный, по-прежнему нетронутый коктейль, присутствие бармена и посетителей вокруг, привычка быть вежливой. Соскользнув с табурета, я, вспыхнувшая от укуса прямо в кровоточащее сердце, без какой-либо мысли замахнулась и вернула собеседнице задолжанную пощечину. Все взгляды тотчас оказались прикованными к нам, бармен насторожился, готовый в любой момент вызвать охрану. Синди сидела неподвижно, ошарашенно глядя на стойку, щека медленно розовела; мою ладонь жгло.       — Не думай, что я сделала это из обиды за себя: я уже большая девочка, справлюсь запросто с любым колким словом, — беззлобно произнесла я, готовая уйти сразу же после тирады. — Но не дай Бог ты ляпнешь подобное человеку, все еще страдающему от утраты близкого!.. Достаточно одной бесчеловечной фразы, чтобы подтолкнуть переживающего горе к пропасти депрессии или вообще самоубийству. Да, тебе хреново, но это не повод становиться безжалостной и циничной стервой.       Я сказала все, что хотела; употребила колкие слова не с целью оскорбить или обидеть: если человек не знает, каким его видят со стороны, как поймет, что именно в себе надо менять? Я уже повернулась к выходу, не успела сделать первый шаг, когда рука Синди, слабая, холодная, сомкнулась на моем запястье.       — Постой… Извини… — Ее голос дрожал, глаза повлажнели. Говоря со мной, не отпуская меня, она не поднимала взгляд, и потому казалось, что я подслушиваю ее диалог с самой собой, а может быть, с Богом. — Я не думала, что… ты на самом деле…       Пальцы ослабли окончательно, прохлада прикосновения исчезла, но, более не удерживаемая, я все равно не ушла, а опустилась на свой табурет.       — И ты прости. Я не должна была… — указала я на ее покрасневшую щеку и обратилась кратко к бармену: — Можно лед?       Переданные кубики я, завернув в несколько салфеток, приложила к лицу Синди, пальцами свободной руки придержала за подбородок. Она не противилась; стыд набирал обороты, разжигая раскаяние.       — Так ты правда… потеряла брата?..       — Да… Но это давняя история, не стоит переживать из-за сказанного.       — Прости, что… не поверила… — всухую всхипнула она. Кончики ногтей впились в ладони. — Я уже… никому не верю…       Ее лицо выскользнуло из моих рук: мягко уткнувшись мне в плечо, Синди тряслась от рыданий, совсем как тогда, в день несостоявшейся свадьбы. Несколько секунд я сидела как истукан с тающим льдом в потемневшей салфетке. Я была уверена в одном: целовать ее не стоит… Но можно ли обнять ободряюще?.. В итоге, положив ком мокрой бумаги и льда на стойку, я кое-как, неказисто, приобняла Синди — запястьями — не хотела намочить блузу. От ароматов ее духов и шампуня слабели ноги, легкость распространялась в груди, но ни в коем случае нельзя было поддаваться влюбленности: дура, не испорть все хотя бы сейчас, дай ей возможность выплакаться вдоволь…       Посетители бара уже давно были заняты собой, только бармен стоял неподалеку и встревоженно поглядывал на нас, не решаясь спросить, нужно ли, может быть, что-то.       — Уберите коктейли, пожалуйста, — я за все заплачу. И… у вас здесь подают кофе?..       — Без изысков.       — Отлично, подойдет. Две чашки, будьте добры.

***

      Поверьте, когда душа рвется на куски, вам поможет не алкоголь, а чай или кофе. Подуспокоившись, Синди стерла почти весь макияж новой стопкой салфеток, — и даже самую малость опухшие от слез глаза не умалили ее естественной красоты. Я пододвинула свой табурет вплотную к ее, и вместе, плечом к плечу, мы грели нервы в кофейном пару, говорили тихонько обо всем наболевшем; заодно Синди полностью протрезвела от, как выяснилось, трех коктейлей, выпитых до моего прихода.       — …не думаю, что когда-нибудь вообще захочу с кем-то снова сходиться, — с естественной, такой по-домашнему теплой печальной полуулыбкой поделилась она. — Если настолько добрый и заботливый человек преподнес такой «сюрприз», то чего ждать от мужчин менее эмоционально близких?.. Заведу десять кошек, оформлю карту постоянного клиента в винном магазине…       — Хоть меня твои слова отчасти и радуют, — отразила я ее выражение лица, — как только оправишься, быстро найдешь себе пару. Ты прекрасный человек, вокруг тебя всегда будут виться люди, среди которых и достойных будет с лихвой…       …и ведь действительно прекрасный человек. Пусть она импульсивна, иногда излишне решительна, а порой — и эгоистична, но всегда искренняя, эмоциональная, лишенная фальши. Она не будет притворяться милой где-то еще, помимо работы, частью которой являются услужливость и безграничное терпение. С такой девушкой брат бы точно не смог сойтись: лишь с тихой, мягкой, подстраивающейся под других ради всеобщего спокойствия, — с похожей на него самого… И раз я, зная неприглядную сторону Синди, как прежде тянусь к ней… стало быть, она — истинно мой выбор?.. Искренне моя?..       — А я ведь сразу поняла, что ты на меня запала, — обронила она легкий смешок. — Как только впервые оказались друг перед другом: ты неотрывно пялилась на меня и несла какой-то бред. Было забавно.       — Будет еще забавнее, если решишь дать мне шанс, — ответила я, глядя ей прямо в глаза. Синди смотрела на меня, чуть нахмурившись, но не от злости, а по вине сосредоточенных раздумий. — Я всегда буду общаться с тобой так.       — Как?..       — Как будто я тебя не заслуживаю. Как будто ты — невероятное счастье, свалившееся мне на голову совершенно случайно! — и потому являющееся еще более ценным подарком судьбы. Как будто любой мой неосторожный поступок может разбить тебя, хрупкую, хрустальную… Как будто ты — любовь всей моей жизни…       Она сидела с несомкнутыми губами, но не дыша; неподвижно — но пальцы мяли друг друга; смотрела на меня — но не видела, погруженная в мысли иные, напрямую связанными с нами…       Схватив меня за руку, она сорвалась с места, потащила к черному выходу. Бармен обслуживал других клиентов; вернувшись к ныне пустующим местам, обнаружит сумочку Синди и решит, что мы отошли в туалет, не сбежали, не заплатив. Но у меня, признаться, именно такой была первая мысль: что еще могла задумать Синди и куда ведет меня, для чего?..       Легкая металлическая дверь лязгнула, закрывшись за нашими спинами. Здесь, в узком переулке, у стены был припаркован старенький «Мустанг», видимо, бармена; между низким автомобилем и стеной соседнего дома расстояние оставалось совсем небольшое. С двух сторон от переулка по тротуарам сновали прохожие в мрачнеющих сумерках, через него же ветер гнал шумы с одной улицы на другую. В окружении толпы, живой, топочущей, но нас не замечающей, Синди толкнула меня к стене, прижавшись телом к телу, обхватив вокруг шеи и талии. От неожиданности я замычала в ее губы, с непредсказуемой жадностью накрывшие мои. Руки сами спустились по чувственным изгибам ее боков и бедер, стиснули складки непослушной ткани, едва сдерживая желание поднять юбку прямо тут — практически посреди улицы…       Синди первая протолкнула юркий язык мне в рот — и сама же издала томный стон, зарылась пальцами в мои волосы. Ее грудь упиралась чуть выше моей, затвердевшие соски торчали сквозь натянутую блузу и тонкий кружевной лифчик. От ее страстной напористости я теряла самообладание, остатки коего утратила и она после моих заключительных слов. Она заражала меня животной агрессией через всякое движение языка, скольжение ладоней по моим плечам, напряженной груди — и обратно, к затылку и шее, посылающим мурашки вниз по спине. Закружившись с ней в подобии танца, я усадила ее на капот «Мустанга», еле-еле сумела разорвать поцелуй, чтоб обласкать губами изящную шею, ключицы. Пальцы натянули блузу до треска ткани, случайно захватив и бюстгалтер, — в расширившееся декольте нырнули обнажившиеся груди…       Синди дышала тяжело и громко, сама чувственно, с нажимом, массировала правую грудь, пока я облизывала и посасывала сосок левой; прижимала мою голову к себе, утыкалась носом мне в макушку, словно нуждалась в цветочном аромате моих волос с нездоровой маниакальностью.       Неуклонно я опускалась на колени. Асфальт испачкал джинсы. Юбка задралась сама, когда Синди села на капот: мне потребовалось лишь приспустить белье, глядя ей в глаза снизу вверх — проверяя, позволяет ли она продолжать. Вместо ответа Синди согнула одну ногу, приподняв, и кружевные трусики повисли на другой, будто в эстетически прекрасном порно. В свете проезжающих в отдалении машин поблескивала смазка, обильно покрывающая ее раскрытые губы. От неописуемо восхитительного интимного запаха и жара, исходящего от ее вульвы, голову наполнял молочный туман, в нем терялись все мысли, вся внутренняя речь! — оставались одни только инстинкты… Обхватив стройные разведенные ноги, я двигалась губами по внутренней стороне бедра, намеренно без спешки, то ли наслаждаясь, то ли мучая партнершу. Ее руки пощипывали и потягивали осиротевшие без моего языка соски, гладили грудь и бока; зубы покусывали губы, язык следом их утешал.       — Даян, пожалуйста… скорее… отлижи мне…       Господи Иисусе!.. От зашкаливающего уровня ее бесстыдства у меня окончательно вырубилась воля! Всей поверхностью скользкого горячего языка я провела меж ее половых губ к набухшему клитору. Переулок запел эхом ее мелодичного счастливого стона:       — М-м-м, это так приятно… Еще, пожалуйста!..       Я и не собиралась останавливаться; раз за разом смешивая смазку с раскаленной слюной, я протиснула руку в застегнутые джинсы. Белье давно промокло, пальцы, указательный и средний, легко скользнули во влагалище, ритмично начали давить на переднюю стенку, в то время подушечка большого пальца вкруговую стимулировала клитор. Никогда в своей жизни я не совершала ничего более до блаженства стыдного, сумасбродного, пошлого!..       Синди развела ноги шире — лишь для того, чтобы, согнув их в коленях, вдавить туфли мне в затылок, уткнуть носом в не скрытый более капюшоном клитор. Синди певуче стонала, когда я посасывала его и малые половые губы, языком проникала в нее так глубоко, как только могла, рисовала дорожку слюны поверх подергивающегося от удовольствия ануса, но вновь заговорила она, едва кончик языка уперся в наружное отверстие уретры.       — Да, там!.. Надави еще, сильнее!..       Она точно знала, чего хочет, и прямолинейно направляла меня, делая этот секс лучшим в моем исполнении. Такими и должны они быть — зрелые интимные отношения.       Послушно, услужливо, я толкалась языком чуть выше входа во влагалище, кончиком носа проделывая то же с клитором. Синди задыхалась стонами, откинувшись назад на локтях. Пальцами свободной руки я проникла в нее, и влагалище сжалось, тело обхватило их, все быстрее двигающиеся внутри!.. Синди кричала, кончая, и голоса звучнее, слаще мне не доводилось слышать прежде!       Мыча от остаточного наслаждения сквозь медовую улыбку, она слизывала смазку с моего лица, нежно кусала за уши и шею, подставляла соски к моим губам, так помогая как можно скорее достичь оргазма и мне; животные кончают механически, люди же чаще доходят до предела благодаря образам. И это оказалось столь действенно, что я кончила неожиданно для себя, играла с клитором уже всеми пальцами, распаляя это божественное ощущение финала, пусть длящееся всего несколько секунд без всесторонней стимуляции.       Синди удовлетворенно вновь откинулась назад, сняла с щиколотки белье и зажала в кулаке. Я достала руку из джинсов — такую же скользкую, как и трусы, вдобавок испачкался живот, пока я вытягивала кисть из-под застегнутого ремня. Срочно нужно было заглянуть в туалет, вот только не представляю, как со всей этой смазкой справится бумага…       — Имей в виду, — нарушила кратковременное молчание Синди, — это ничего не значит.       — Я догадалась… — печально кивнула я, поднявшись с колен. Все и так понятно: ей требовалось утешение и способ отвлечься; она не настроена на отношения, сказала ведь прямым текстом раньше. Тем более с девушкой…       — Но ты угостишь меня кофе.       — Хорошо, идем, я оплачу.       — Нет, не здесь, — указала она большим пальцем на дверь бара. — Я знаю одно отличное кафе: там и кофе разновидностей двадцать, и вкусная свежая выпечка. Завтра, в семь. Адрес скину сообщением.       — Х-хорошо, — просияла я. — Вообще-то, просто отлично!.. А это… случайно не свидание?..       Спустившись с капота, Синди одернула юбку и, сжимая трусики в кулаке, направилась к двери.       — Не знаю, — кокетливо улыбнулась она через плечо, — все может быть…