Namjachingu material

      В Сидней никто не полетел. Вернее, туда улетела вся семья Феликса, кроме самого Феликса, который, как и обещал, забрал Хёнджина к себе на две недели и выпускал только в магазин за продуктами — в своей компании — и на тренировки.              Он все пытался привыкнуть к тому, что еще месяц назад у него не было ни намека на отношения, а теперь имелся целый парень. Вот вроде и привык, казалось бы, но все равно поворачивал голову иногда, видел лежащего рядом Хёнджина, и сердце пропускало удар. То ли от неожиданности, то ли от ласкового взгляда Хёнджина, обращенного на него.              Феликс изучал Хёнджина. Опытным путем выяснял, что Хёнджин любил есть на завтраки, обеды и ужины, чем занимался в свободное время — неважно, что эти две недели, проведенные в доме Феликса, он занимался исключительно Феликсом. Но сильнее всего Феликса интересовало, конечно, что нравилось его парню во время близости.              Из самых простых и очевидных истин: Хёнджин обожал целоваться. И не только во время секса. Феликс мог спокойно лежать на кровати и смотреть глупые видео в интернете, а Хёнджину вдруг приспичивало потрогать его своими невозможными — и очень чувствительными, как оказалось, — губами. Это, на самом деле, случалось так часто, что Феликсу было не по себе, когда Хёнджин уезжал на тренировку и никто не лез к нему канючить поцелуи каждые пять минут.              Он вроде и был в шоке от того, что случайно заимел парня, а вот представить свою жизнь без Хёнджина, вечно трущегося под боком, уже не мог, хотя времени прошло всего ничего.              А поцелуи всегда были невозможно сладкие и не только потому, что Хёнджин литрами хлестал свои пересладкие кофейные напитки с сиропами и трескал шоколад, калории от которого уходили в бездну: на нем такое количество сладкого вообще не отражалось, и его пресс как будто проступал только чётче после очередной плитки шоколада.              Поцелуи были сладкими оттого, что Феликса так, как Хёнджин, никто не целовал. Так, чтобы ноги дрожали и автоматически разъезжались, внутри порхали пресловутые бабочки, и внутренности стягивало от напряжения и предвкушения. Иногда пугало, как Хёнджин тонко чувствовал его настроение и точно знал, стоило ли быть настойчивым и сразу лезть Феликсу в штаны — точнее, в трусы, ибо дома никто из них штанов не носил, — или лучше бы оставить его в покое, потому что Феликс всё ещё чувствовал себя слишком затраханным с прошлой ночи и не мог собрать себя в кучку. Хорошо, что Феликсу не требовалось так уж много отдыхать.              Еще одна прописная истина — Хёнджину всегда было мало. Мало Феликса. Его страстность росла в геометрической прогрессии, и, если Феликсу казалось, что всего себя Хёнджин продемонстрировал ещё в первые две их ночи, то он глубоко ошибался. Хёнджин походил на человека, который долго к чему-то стремился, наконец, дорвался до этого и теперь не мог насытиться, что и было правдой. Он словно задался целью зацеловать Феликса всего, затрахать его до полуобморочного состояния и сделать так хорошо, чтоб лучше было только на небесах в компании ангелов, но и то сомнительно и маловероятно.              Хёнджин мог быть как до безумия нежным, так и брать Феликса грубо и резко, исполняя его черт знает откуда взявшуюся мечту, поставив его на четвереньки и до синяков сжимая его бедра. Но одно оставалось неизменным — в любом случае Феликса от оргазма размазывало так, что он мог весь последующий час только лежать, медленно моргать и прислушиваться к своему разморённому телу.              Ещё Хёнджин обожал, когда Феликс брал инициативу в свои руки, сам забирался сверху и исследовал его тело, отмечая для себя новые и новые чувствительные места. Так Феликс выяснил, что Хёнджина можно довести до трясучки поцелуями в шею, — в этом они похожи, — прикосновениями к соскам или даже элементарным массажем спины и плеч. К любимым местам Феликса на теле Хёнджина относились его пресс и его бёдра, особенно их внутренняя сторона — он обожал Хёнджина дразнить невесомыми поцелуями и лёгким дуновением, доводить до нетерпеливого шипения и всячески игнорировать его член.              Феликс потерял рядом с Хван Хёнджином всякий стыд.              Хван Хёнджин стыда никогда не имел и оказался не таким уж сдержанным и собранным, как Феликс думал, не зная его настолько близко.              Изучать Феликсу приходилось еще и себя, свои реакции на Хёнджина, свои чувства к нему, но это давалось ему с потрясающей легкостью и сводилось к тому, что с Хёнджином ему было хорошо, легко, правильно, понятно. Ему нравилось проводить с Хёнджином время, смотреть глупые комедии или фильмы ужасов, от которых они оба кричали во весь голос, ходить с ним по магазинам и кафе, даже просто сидеть рядом на одной кровати и молчать, пока каждый занимался своим делом. Феликсу нравилось обнимать Хёнджина, водить беспокойными ладошками по его телу, целовать его и заниматься с ним сексом, купаясь в его обожании. Хотя тут слово «нравилось» было неуместным и казалось слишком блеклым — Феликс обожал всё это.              Он умудрился молниеносно перепрыгнуть через все стадии принятия своих чувств, даже через отрицание, и сразу перешёл к влюблённости. Феликс совершенно искренне был без ума от Хёнджина. Настолько, что понятия не имел, как будет жить дальше по прошествии этих двух недель, проведенных вместе, когда придётся снова разъехаться по разным районам Сеула и видеться гораздо реже, чем каждую секунду каждого дня. От тоски, которую он заранее предчувствовал, не спасут ни позаимствованные навсегда рубашки Хёнджина, ни звонки на регулярной основе, ни свидания. Феликс был так влюблён и стал так зависим от Хёнджина в столь короткий срок, что на полном серьёзе подумывал предложить ему жить вместе, но боялся, что тот посмотрит на него, как на сумасшедшего, ведь они встречаются без году неделю.              В предпоследний до возвращения семьи Феликса день загрузились они как-то оба. Феликс, конечно, старался не показывать, как его беспокоит ближайшее будущее и вынужденный разъезд, но всё равно зачем-то избегал взгляда Хёнджина и вздыхал. Хёнджин, напротив, смотрел на него в упор и не моргал, лежа сбоку и обнимая рукой и ногой. Ничего вроде бы необычного, но он молчал, упорно о чём-то думая, и не лез канючить поцелуи, как делал это всегда. Только смотрел, думал, обнимал и рисовал пальцем понятные только ему узоры на футболке Феликса в районе рёбер.              — О чём задумался? — не выдержал Феликс спустя какое-то время, отложил телефон на кровать и повернул голову, встречаясь с немигающим взглядом раскосых глаз. В конце концов, ему было нужно знать, грузились они по одному поводу или Хёнджин придумал себе еще какой-то.              — О том, как странно это порой — много лет чего-то хотеть, о чём-то мечтать, а потом внезапно это получить, — полушёпотом отозвался Хёнджин.              Феликс настороженно замер и напрягся. Внутри как-то нехорошо кольнуло ожиданием какой-нибудь гадости.              — Ты разочарован? — помолчав немного, спросил он осторожно.              Вот теперь Хёнджин смотрел на него, как на психа, даже голову приподнял и у виска покрутил, мол, больной совсем? Потом уложил голову Феликсу на грудь, снова вздохнул и обнял рукой крепче. У Феликса отлегло: такая реакция ему понравилась куда больше, чем если бы Хёнджин попытался убедить его словами.              — Я просто не верю иногда, — продолжил он тихо, — что могу тебе нравиться. В смысле… Одна сторона меня прекрасно знает, что я неотразим и в меня невозможно не влюбиться, но, с другой стороны, за все эти годы не было ни одного намека на то, что я могу тебе нравиться, а сейчас ты…              У Феликса случилось дежавю. Подобный разговор у них уже был, и тогда Феликс долго ему объяснял, что и сам не понял, как умудрился закопать свою симпатию к нему так глубоко, что принимал её за всякие нехорошие эмоции. Потом ему пришлось так же долго и усердно доказывать, что Хёнджин ему искренне нравился, а теперь они снова вернулись к старым баранам, и Феликсу хотелось ударить своего неразумного парня. Но вместо подзатыльника он запустил ладонь в его мягкие волосы и начал гладить его по голове.              — А сейчас я каждую ночь лихорадочно шепчу тебе в губы, что я весь твой, раскрываюсь для тебя, принимаю тебя и прошу о большем?              Теперь была очередь Хёнджина напрягаться, замирать, переставать дышать и прислушиваться к участившемуся сердцебиению Феликса и его словам.              — А сейчас я с готовностью отвечаю на твои поцелуи и целую тебя в ответ? Веду себя с тобой открыто, не бегаю от тебя, не пытаюсь избегать, а искренне наслаждаюсь тем, что мы вместе, потому что я никогда не чувствовал подобной близости и единения с кем-либо? — продолжал Феликс тихо, перебирая пальцами отросшие пряди волос Хёнджина и краем сознания думая, что ему уже можно заделывать хвостики или плести косички. Думая, что от Хёнджина пахло гелем для душа и шампунем: он совсем недавно вернулся с тренировки, принял душ и сразу, без промедления нырнул к Феликсу на кровать, как будто знал, что за эти три несчастных часа тот успел чертовски по нему соскучиться. — Я же говорил тебе, что так бывает, что совсем неважно, сколько времени прошло и как это произошло. Просто случается один какой-то момент, и ты понимаешь, что… ну… влюбился?              Феликс готов был делать ставки, что лицо у Хёнджина очаровательного алого цвета, и, когда тот поднял голову и заглянул ему в глаза, догадки подтвердились — на скулах обнаружился румянец. Хёнджин мог сам говорить что угодно о любви или о сексе, но начинал смущаться, когда слышал подобное от Феликса. Милашка.              — И когда был твой такой момент? — спросил он, поставив подбородок Феликсу на грудь и пытливо глядя снизу вверх.              Феликс глубоко задумался, понимая, что этот настойчивый юный господин от него не отстанет. Даже себе на этот вопрос он едва ли мог ответить. Это точно случилось не тогда, когда он лез пьяный к Хёнджину целоваться, и не в последующую ночь, которую вспомнил не сразу. Переломный момент был где-то позднее, а уловить его не получалось.              — Я не знаю, — натужно выдавил Феликс, покопавшись в себе, — говорить о таком слишком неловко, — он виновато поджал губы, но даже не надеялся, что такой ответ Хёнджин примет. Может, и принял бы, если бы Феликс сам не пытал его вторую неделю идентичным вопросом.              — Я жду, — сощурив глаза, процедил Хёнджин, — если расскажешь ты, то расскажу и я. И ты убедишься, что в этом вопросе я куда более тупой и тугодумный.              — Ладно, — вздохнул Феликс, — встань с меня.              Хёнджин послушно поднялся, Феликс сел напротив него, сложив ноги по-турецки, и внимательно уставился. Он снова погрузился в воспоминания и, глядя на Хёнджина, пытался выудить из сознания тот момент, когда ему всё стало ясно, когда он впервые взглянул на Хёнджина другими глазами и увидел вместо объекта своей зависти человека, к которому внезапно задышал не так уж ровно.              — Что-то кольнуло внутри, — Феликс потянулся за ладонью Хёнджина и сжал её в двух своих, совсем мелких по сравнению с хёнджиновой, — когда мы сидели в джакузи, и ты смотрел на наши руки с таким восхищением, с нежностью, что я до сих пор подтаиваю, — он тяжело сглотнул, оторвал взгляд от ладони Хёнджина и поднял голову. Говорить об этом было неловко, и совсем неважно, что еще недавно он прямо рассуждал о своих поведенческих изменениях и отношении к Хёнджину, но Хёнджин смотрел на него так тепло и подбадривающе, что Феликс не мог не продолжить и не утолить его любопытство. — Думаю, когда ты признался, я понял что-то. Меня как будто отпустило. Мир сразу сделался понятным, твои и мои мотивы — тоже. Как будто тумблером щелкнуло и включило меня… Боже, зачем мы об этом разговариваем? Я жалею, что начал этот разговор.              Отпихнув ладонь Хёнджина от себя, он резко вскочил, отвернулся, успел свесить ноги с кровати в попытке сбежать от смущения, но вот встать не успел. Хёнджин руками обвил его талию и крепко прижался сзади, устроив Феликса между своих ног.              — Мы разговариваем об этом, потому что нормальные пары разговаривают о своих чувствах, — бормотал он ему на ушко, и в голосе слышалась ехидная ухмылка.              Феликс немного подзабыл, что со своих тренировок Хёнджин частенько возвращался слегка не в адеквате и немного на взводе. Иногда — не немного. Сегодня он ещё долго продержался: видимо, реально грузился, а теперь его отпустило, и Феликсу в копчик упиралось что-то полутвердое и очень интересное.              — Знаешь, о чём я вспомнил? — прошептал Хёнджин и шумно втянул носом воздух, уткнувшись Феликсу за ухом. Они оба были наркоманами, зависимыми от запаха друг друга. — Вспомнил и понял, что зря засомневался, ведь ты каждую ночь кричишь, что любишь и обожаешь меня.              Феликс глупо похлопал глазами.              — Не помню такого, — соврал он нагло, подался корпусом назад и, чуть прогнувшись в пояснице, уложил голову Хёнджину на плечо. Всё Феликс прекрасно помнил, каждое свое слово, каждое лихорадочное признание Хёнджина. — Ты не думаешь, что это глупо — верить словам, сказанным на пике удовольствия? — промурлыкал он, заведя руку назад и вплетя пальцы в волосы Хёнджина на затылке. — Мало ли что я там наболтать могу…              В зад по-прежнему упиралась нарастающая эрекция, и Феликс не мог бы сказать точно, от чего в данный момент всё сильнее возбуждался его страстный бойфренд. Хёнджин перестал ему отвечать, словно забыл, как разговаривать, зато точно помнил, как трогать своими ненасытными ладонями, а потому залез Феликсу под футболку и гладил напряженный живот. Феликс бы соврал, если бы сказал, что подобное прерывание разговора его возмущало. Соврал бы, если бы сделал вид, что ему прикосновения не нравились. Хёнджин свел его с ума парой слов и взглядом, а уж про касания и речи быть не могло — Феликс был слаб и духом, и телом и не мог сопротивляться.              — Твоя очередь, — напомнил он спустя пару десятков секунд, пока окончательно не разомлел в руках Хёнджина.              На ухо ему вздохнули, ласковые прикосновения к животу закончились, большие теплые ладони вылезли из-под футболки и легли сверху.              — Что конкретно ты хочешь узнать?              — Как ты пришёл к тому, чтобы влюбиться в меня по самые яйца, — довольно ухмыльнулся Феликс, поднял голову и, расцепив руки Хёнджина, встал с кровати. Ему хотелось видеть лицо Хёнджина, когда он будет говорить о столь смущающих вещах.              — Это обязательно? — Хёнджин поморщился, хватаясь за последнюю соломинку.              — Совсем нет, но мне интересно, что было в твоей голове всё это время.              Феликс отошел назад, запрыгнул на подоконник, задницей случайно скинув с него какую-то статуэтку и не обратив на это никакого внимания, и сложил руки на груди в ожидании.              — Не расскажешь — я так и буду игнорировать тот факт, что мне в задницу только что упиралось кое-что интересное.              — Я не знаю, с чего начать, — судя по виду, Хёнджин был готов молить о пощаде, несмотря на то, что сам ставил ультиматум ещё недавно. Таким растерянным Феликс его, можно сказать, никогда не видел.              — Когда всё началось? Когда ты понял, что, — Феликс неловко прокашлялся и отвел взгляд, — влюбился? Это была любовь с первого взгляда? Скажи, что да, а то я расстроюсь. Хотя ты говорил, что долго тупил, так что надежды нет…              — Извини, — буркнул Хёнджин, — но не с первого, — он поднялся с кровати и приблизился к подоконнику и Феликсу, словно и секунды прожить без него и без прикосновений к нему не мог. Феликс выпрямил ногу и уперся ею Хёнджину в низ живота, не давая подойти ближе. — Сначала ты был для меня просто милый мальчик-иностранец, не особо разговорчивый, замкнутый, ничем особо не выделялся. Хотя должен признать, твои щеки хомяка были способны покорить любого.              Феликс прижал ладони к своим щекам и уязвлено уставился на Хёнджина, поджав губы. Пускай от хомячьих щек ничего и не осталось, ему всё равно было обидно!              — Я тогда думал, что мы вполне можем подружиться, потому что я, вообще-то, могу подружиться с кем угодно, но ты в упор не хотел со мной разговаривать и бегал за своим Чаном.              — Он был единственным, кто точно меня понимал и не переспрашивал меня по сто раз, когда я говорил на корейском, — вставил Феликс и тут же захлопнул рот, мол, все, молчу.              — Ну, и я перестал пытаться сблизиться с тобой, потому что натыкался на глыбу льда и суровый взгляд. Потом сам не заметил, как начал наблюдать за тобой издалека, как мне начали нравиться твои щеки, в какой момент мне захотелось пересчитать твои веснушки. Я думал долго, Феликс, реально долго и своим мозгом бы ни за что не допер, что ты мне нравишься, если бы мне Минхо не сказал, что я ещё более загадочным и задумчивым стал, и не спросил, а не влюбился ли я часом.              Феликс опустил оборонительную ногу, подпустил Хёнджина ближе и развел колени в стороны, давая ему место между ними. Ладони опустил на талию Хёнджина и сжал в кулаках футболку. Он, в первую очередь, соскучился, а уже потом изнемогал от желания подразнить Хёнджина.              — Минхо знает?              — Я ему не говорил, — помотал головой Хёнджин, — сначала я вообще все отрицал, до конца года успешно отнекивался от любых предположений о моей сомнительной влюбленности, а потом ты внезапно начал хвастаться, что встречаешься с… этой… как её? Из выпускного класса? Не помню. И мне эта новость катастрофически не понравилась. Тогда появилась первая запоздалая мысль, что да, возможно, мне нравится не просто смотреть на этого милого парня с веснушками, возможно, я хочу попробовать его губы на вкус и узнать, такие ли они мягкие, какими кажутся, и я точно хочу отогнать от него всех девчонок. Пропущу те моменты, когда я осмысливал чувства к парню, устраивал себе молчаливые истерики, смотря в одну точку, и пытался выбросить из головы твою солнечную улыбку посредством беспорядочных половых связей, — последнюю фразу Хёнджин выпалил на одном дыхании и замолчал, чтоб слегка отдышаться.              Феликсу стало все равно, что он активно продолжал стесняться всех этих разговоров, на которые сам напрашивался. Ему было стыдно за то, что из-за него Хёнджину пришлось столько времени копаться в себе, бороться с собой, а он и понятия не имел. И избегал Хёнджина, разговоров с ним. Постоянно пытался увильнуть, если тот вдруг к нему обращался.              — Однако, думаю, Минхо начинал догадываться, — продолжал Хёнджин, и Феликс снова напрягся, позабыв о чувстве вины, — когда я вызывался волонтером тащить твое пьяное тело домой или когда молча скрипел зубами, пока ты подкатывал к одноклассницам, а он сидел рядом и так многозначительно на меня смотрел. Или когда я в последний момент передумал поступать в другой университет на факультет французского и отнес все документы в твой пед.              Феликс бы упал, если бы уже не сидел, зато его руки перестали комкать чужую футболку и беспомощно опустились на колени. Он поднял обескураженный взгляд на Хёнджина и пытался одними только глазами донести свой вопрос: «Ты сейчас серьёзно?»              — У меня в самом начале были такие мысли, — произнёс он загробным голосом, всё ещё поражённый до глубины души, — думал, что не может быть совпадением, что мы оказались в одном универе, но не мог найти ни одной причины, почему ты пошёл за мной, ведь мы даже не общались… Не говори, что из-за меня ты пожертвовал своей мечтой.              Хёнджин улыбнулся своей фирменной кошачьей улыбкой, взял лицо Феликса в ладони и чуть приподнял его голову.              — Не говори ерунды. У меня не было никакой мечты, и я понятия не имел, куда податься. Один раз я пересмотрел аниме и хотел поступать на японский, потом вдохновился отцом и думал про юридический, потом вдохновился мамой и думал про госуправление. Один раз мне удалось вдохновиться дедом-экономистом, тем, у которого компания своя, и я всерьёз думал про экономический. В последний момент понял, что моя мечта — это шарахаться неподалёку от тебя и видеть твою улыбку, а уж где именно — без разницы.              У Феликса одновременно и отлегло, и снова накрыло его новой порцией щенячьего восторга и смущения. Хёнджин всё это время так отчаянно хотел быть рядом с ним! Он положил ладони на руки Хёнджина, держащие его лицо, и с чувством сжал, не зная, как еще выразить накопившиеся внутри чувства.              — Я должен наградить тебя за героическое терпение, — Феликс с готовностью обхватил ногами бедра Хёнджина и притянул ближе к себе, чтобы, к собственному сожалению, обнаружить, что ничего интересного в него больше не упиралось. Успокоился что ли так неожиданно и не вовремя? — Хотя… — В голову ему пришло количество людей, с которыми Хёнджин спал, и как-то награждать его уже хотелось чуть меньше. Вот если бы он ждал Феликса всё это время и хранил невинность, это да! — Когда ты первый раз переспал с парнем?              Хёнджин как будто бы стыдливо опустил взгляд, отпустил лицо Феликса и уложил ладони ему на бёдра. Его пальцы подцепили край длинной футболки Феликса и боролись с искушением задрать её, чтобы открыть вид на нижнее бельё и пах, пока Хёнджин нерешительно кусал щеки изнутри.              — Когда ты после летних каникул в выпускном классе внезапно пришёл без пухлых щек и с выразительными скулами, с крашенными вопреки школьным правилам волосами, начал хвастаться своим стальным прессом и обрёл неожиданно упругую задницу и бёдра. Из милого мальчика превратился в ходячее сексуальное безобразие. Я был готов на стену лезть, — Хёнджин поднял взгляд, и тот совершенно случайно упал на губы, которые Феликс, сам того не осознавая, облизывал уже несколько минут, агрессивно представляя Хёнджина, страдающего от бушующих гормонов и влюбленности, и его эмоции в тот момент. — Тебя трахнуть я не мог, пришлось сублимировать и искать кого-то, чтобы попробовать. Думал: вдруг мне не понравится и меня отпустит, но мне понравилось даже больше, чем я мог ожидать.              Хёнджин, отойдя на пару сантиметров назад, снова опустил взгляд и в упор смотрел на свои руки, медленно задирающие край футболки и полностью обнажающие бёдра Феликса. Тот также смотрел вниз и не мог сопротивляться ни своему ненавязчивому оголению, ни тому, как длинные пальцы пробирались снизу под облегающие боксеры и гладили, царапали чувствительную кожу. Феликс пытался осмыслить все сказанное Хёнджином, но его руки несказанно отвлекали, как и участившееся потяжелевшее дыхание.              — Вспомнил об этом и теперь тебя в тысячу раз больше хочу, — тихо усмехнулся Хёнджин. — Минхо, кстати, знает.              — А? — Феликс глупо разинул рот, успев забыть, о чём они разговаривали минуту назад. Рядом с Хёнджином вообще всё как-то забывалось и переставало иметь значение. Всё, кроме его рук, его губ, его тела.              — Знает, что я спал с парнями. Я рассказал сам. Думаю, он давно сложил два и два и обо всём догадался. Сто процентов.              Ещё минут десять назад Феликс меньше всего на свете хотел, чтобы кто-то знал про их с Хёнджином отношения. Сейчас только осознал, что сам хотел кричать об этом на весь мир, чтоб все знали: вот этот идеальный парень весь его.              — Чан с Чонином тоже догадываются, наверное, — голос внезапно дрогнул под конец: Хёнджин засунул ладони под ткань трусов почти полностью и сжал бёдра, продолжая смотреть сугубо на пах Феликса, словно там показывали продолжение любимой дорамы.              — Как и ожидалось от этих сплетниц… — выдохнул Хёнджин. — Надеюсь, никто пока не сказал Джисону.              Феликс слабо угукнул в ответ, не найдя сил на более осмысленный ответ. Кожу жгло от прикосновения больших горячих ладоней. В паху потяжелело от пристального внимания Хёнджина. Все стали забывать, что Феликс соскучился чертовски и мечтал о подобном моменте последние четыре часа. Он был готов скинуть с себя трусы и футболку вот прямо сейчас, если бы Хёнджин попросил, но его противный рот, любящий дразнить Хёнджина во всех возможных смыслах и вариациях, выдал обратное:              — Я не собираюсь заниматься с тобой сексом сейчас, Хван Хёнджин, — было произнесено со всей строгостью низким, чуть хриплым голосом, реакция на который последовала незамедлительно: его нетерпеливый Хёнджин-и до лёгкой боли сжал упругую плоть бёдер и дёрнул Феликса на себя. — Пощади мою бедную задницу, а? — взмолил Феликс, хотя его задницу по праву можно было назвать самой счастливой во вселенной. — Она не создана для того, чтобы ты пихал туда свой член.              — Твоя как раз-таки для члена и создана, — возразил Хёнджин упрямо, поднял взгляд на лицо Феликса, на алеющие скулы, на облизанные губы и на автомате облизал свои — Феликс упал бы на месте, если бы не сидел и не держался за Хёнджина ногами. И руками. Он вцепился Хёнджину в футболку в районе талии одной рукой, вторую — запустил под неё и погладил поясницу.              — Я даже возразить не могу, — вздохнул Феликс, мотая головой. Мысли постепенно отключались, вынесенные из головы запахом Хёнджина, теплом и близостью его тела.              Уткнувшись ему носом куда-то в район нижней челюсти, Феликс шумно втянул воздух, едва уловимо коснулся губами выразительной косточки, и в следующее мгновение они уже целовались, сдергивая друг с друга немногочисленную одежду, словно не виделись до этого несколько недель и не наслаждались друг другом стабильно каждую ночь, не щадя задницу Феликса.              Хёнджин ему как-то сказал, что далеко не каждый парень может расслабиться и прочувствовать все грани удовольствия в принимающей позиции. Не в первый раз уж точно. Феликс же оказался одним из меньшинства и чуть не умер от наслаждения в первый же раз, несмотря на боль, и теперь регулярно от него умирал, а во время оргазма рождался заново. Не Феликс, а птица феникс.              Все его эрогенные зоны и чувствительные места меркли по сравнению с тем, что было внутри. Самая чувствительная точка обнаружилась именно там, и дело было даже не в простате, хотя по большей части, конечно, в ней. Феликса заставляла стонать в голос просто стимуляция стенок, и неважно, делал это Хёнджин пальцами или членом. Нервные окончания плавило от трения и жара внутри, и оргазмы были такими, что Феликс был согласен жертвовать своей задницей и чаще, чем каждую ночь.              Можно было и днем, и вечером. На кровати, на полу, возле стены, в ванной под струями воды. Или на подоконнике — тоже отличный вариант, несмотря на то, что у Феликса уставали руки держаться на весу и ныли ноги от напряжения.              А можно было и совсем без секса. Просто лежать рядом, целоваться до онемения губ и разговаривать, глядя друг на друга влюблёнными глазами.              Потому что с Хёнджином Феликсу было хорошо. Как ни с кем и никогда.

outro

      К середине апреля стало достаточно тепло, чтобы можно было вернуться на открытые площадки и вновь катать часами напролёт.              Впервые за долгое время удалось собрать всех: здесь были и Чан с Чонином, одетые почему-то в парные толстовки, Джисон с новым скейтом, Чанбин, хвастающийся новой татуировкой, коротко побритый Минхо, которому чудом удалось выбраться из своей симуляции армии (академия, к слову, совсем не изменила его характер), вечно серьёзный Сынмин, этой весной впервые вставший на доску и за первые два часа успевший научиться паре легких трюков.              Научиться катать решил и Хёнджин, шокировав публику, но нисколько не удивив Феликса, который умолял его об этом уже давно, аргументируя, что Хёнджин будет потрясающе смотреться на скейте. Феликс же вызвался быть его учителем, всерьёз считая себя лучшим, когда дело доходило до трюков.              Хёнджин нисколько его не разочаровал. Его натренированное тело с отличным благодаря танцам балансом сразу уловило, как стоять на доске, как тормозить и не падать и даже как делать олли на месте. Феликс его только на саму площадку, ко всем этим спускам и подъёмам не подпускал, боясь за его жизнь и состояние его коленок и локтей. Зато сам искатал их вдоль и поперёк, едва ли не взвизгивая от счастья каждый раз, когда ноги отрывались от земли.              Без эпических падений, правда, не обошлось, и его собственным коленям и локтям досталось. Да и с непривычки тело устало довольно быстро, так что он угомонился уже через полтора часа и вернулся к ребятам на траву, где они устроили импровизированный пикник из жареной курицы из нескольких ресторанов — Джисон объяснил, что это дегустация, и они должны — обязаны — выяснить, где самая лучшая курица.              Бросив доску на землю, Феликс устало рухнул между Чанбином и Чаном, сразу полез в рюкзак за водой и выпил пол-литра, прислушиваясь к особо громким возмущениям Джисона и тихому смеху Хёнджина. Слова первого он толком не слышал: всё внимание было приковано к Хёнджину, его широкой улыбке и хвостику-пальме на макушке, который Феликс соорудил лично. Вообще-то, он всего Хёнджина этим утром собирал, специально приехав к нему пораньше — примерно в восемь утра. Соскучился просто.              Безразмерная чёрная толстовка на Хёнджине была плодом уговоров Феликса и убеждений, что Хёнджин выглядел потрясающе не только в своих пафосных рубашках. Принадлежала она тоже, кстати, Феликсу. Узкие джинсовые шорты, заканчивающиеся чуть выше колен, Хёнджина заставил надеть также он, сославшись на то, что такие идеальные ровные ноги с крепкими мышцами нельзя скрывать — грешно!              Хёнджин ему отомстил, вырядил в почти такие же шорты, пользуясь теми же аргументами, и в свою белую рубашку. Которую Феликс безнадёжно испортил, проехавшись с горки на собственном боку и локте. Бок просто испачкался, а вот локоть продрало знатно аж до мяса и жгучей боли, но вина за испорченную вещь грызла больнее.              В любом случае, их вид и совместное прибытие к месту встречи вызвал немало вопросов. Многозначительно молчали только Минхо, Чан и Чонин, но последний сдержанно хихикал в кулак. Распалялся, конечно, больше всех Джисон, периодически перескакивая с темы на тему, и одной из тем так или иначе был Хёнджин или Феликс.              Когда они подъели годовой запас жареной курицы, Джисон, вытерев руки об штаны, снова обратил свой взор на Хёнджина, подозрительно сощурился и указал на него тонким пальцем.              — Нет, вам не кажется, что этот вот сегодня как-то странно выглядит? Не могу понять, в чём дело… — он хмыкнул, понаблюдал за Хёнджином ещё пару секунд и подполз на четвереньках поближе, вглядываясь в его улыбающееся безмятежное лицо. — Нет, вроде всё как обычно, но что-то с ним не так… Айщ, что ж такое-то?              Первым не выдержал Чанбин, подскочил с места, шлёпнул Джисона по козырьку кепки и за пояс штанов оттащил обратно, усаживая между собой и Феликсом. Никогда не сдающийся Джисон вновь устремил на Хёнджина свой всевидящий взгляд, но уже с другого угла. Хёнджин не отвечал на его провокации и продолжал улыбаться, как улыбаются доктора в психбольницах своим пациентам.              — Нет, я правда не пойму…              — Да уймись ты уже, шило в заднице! — Джисону снова прилетело по кепке от Чанбина, но замолк он ровно на две секунды.              — Понял! — воскликнул он восторженно и со всей силы приложил ладонью по колену Феликса, вложив в действие все эмоции. Прямо по рассеченному колену, которое от шлепка зашлось новой порцией боли и заставило Феликса тихо зашипеть.              Где-то сбоку насторожился и засуетился один Хван Хёнджин.              — Бинни, ты глянь, он прямо светится! Видишь, довольный какой? Неужели… — Джисона вновь потянуло вперёд, и Чан вновь рванул его назад за пояс штанов. — Признавайся, Джин-а, девушку себе нашёл? Выглядишь так, будто у тебя случается регулярное шпили-вили.              Феликс испытал физическое желание прикопать Джисона под ближайшим кустом.              Откуда-то сбоку голосом Чонина послышалось тихое: «Ага, девушку».              — Может, помолчишь уже, а? — добродушно отозвался Хёнджин, впервые обратив внимание на неугомонного друга, потом поднялся во весь свой немалый рост, потянулся, сделал шаг и присел на корточки напротив Феликса. — Давай свои коленки и локти сюда.              В руках у него были пластыри и какой-то пузырёк.              Феликс подумал, что неплохо было бы захватить с собой ещё и нашатырного спирта немного, а то ему от приближения Хёнджина сделалось так хорошо, что аж подурнело. Голова закружилась только сильнее, когда Хёнджин прямо под пытливыми взглядами шести пар глаз стал обрабатывать его ссадины, ласково дуя на ранки прохладным воздухом. Феликс мог смотреть только на его хвостик-пальму на макушке, смешно шевелящийся от ветра, а повернуться и встретиться взглядом с кем-то из друзей боялся.              Хёнджин закончил с его правым локтем, сетуя на его неаккуратность, сел рядом, отпихнув Джисона задницей, и Феликс не понял, на основании какого автоматизирующего алгоритма нырнул ему под руку. Тело само потянулось к теплу и любимому запаху, прижалось к боку и было готово замурлыкать, если бы мурчало было предусмотрено базовой комплектацией. Тяжёлая рука легла на плечо Феликса, в висок коротко ткнулись мягкие улыбающиеся губы.              Наступила тишина. Феликс все еще боялся поднять взгляд и смотрел на наклеенные крест-накрест пластыри на своей коленке, пока со стороны Минхо не раздалось восторженное и счастливое:              — Наконец-то!              Феликс и Хёнджин, впрочем, как и все остальные, обернулись к нему одновременно и застали радостно катающееся по траве бритоголовое чудовище. Следом сдался Чан и облегченно вздохнул, к нему подсел Чонин и вынудил дать ему пять. В мире Сынмина как будто бы ничего не поменялось: он просто пожал плечами. Немного подвис Чанбин, но сразу развис, улыбнулся, пожал Хёнджину руку и снова треснул по кепке Джисона, потому как тот вообще перестал шевелиться и смотрел на Феликса и Хёнджина, от удивления раскрыв рот.              — Они… это? — отмерев после очередного удара, повернулся он к Чанбину, — того?              — Не знаю, насколько они того, но тебе стоит перестать на них пялиться.              У Феликса яростно полыхали щеки и кончики ушей.              — Так это… — Джисон озадаченно почесал затылок, — мне тоже так можно? Бинни, а давай мы тоже? Ты мне сначала раны обработаешь, а потом обнимешь? Я тоже так хочу!              — Я тебя разве что кулаком в глаз обниму, — Чанбин вроде и улыбнулся, но сделал это так зловеще, что Джисон перекрестился и отполз подальше, где его чисто случайно пригрел под крылышком Минхо.              Феликс с трудом решился поднять голову и тут же замер под пристальным взглядом Хёнджина. Ласковым, поддерживающим, влюбленным. Он в самом деле светился — Джисон не соврал.              — А ты боялся, — наклонившись к пылающему от смущения уху Феликса, прошептал Хёнджин и снова коснулся губами виска — в этот раз менее сдержанно. Привычка канючить поцелуи никуда не делась, и сейчас ему наверняка приходилось сдерживаться, чтобы не смущать друзей.              Феликса и правда на секунду утром одолело сомнение, что парни могут не принять их отношения. Это бы ничего не изменило в его стремлении быть с Хёнджином, но было бы неприятно. Всё вышло, однако, куда лучше, чем ожидалось. Через минуту про их обнимающуюся влюбленную пару уже забыли, разговоры перетекли в другое русло, но Феликс с Хёнджином не спешили в них участвовать.              Феликс, лишь краем уха прислушиваясь и иногда отвечая, с заинтересованным видом теребил пальцами нитку на шортах Хёнджина, а Хёнджин физически изнемогал от желания целоваться. Смазанные поцелуи прилетали то в висок, то в скулу, либо он просто слепым котёнком тыкался в Феликса носом — оставить в покое и спокойно сидеть не мог.              Феликс терпел-терпел, пока ответное желание целоваться с Хёнджином не взяло верх. С тяжелым вздохом он повернул к нему голову и тихо выдал:              — Я знаю, что ты хочешь. Давай быстрее, чтоб никто не заметил.              Феликс демонстративно закрыл глаза и выпятил губы, готовый к поцелуям. На щёку опустилась большая теплая ладонь, погладила, и губ коснулись чужие, неприлично полные, мягкие, сочные и до звездочек перед глазами чувственные. Стало почти плевать, что на них снова смотрели шесть пар пытливых глаз, хотя от смущения — или близости Хёнджина — кружилась голова и слегка алели кончики ушей.              Откуда-то сбоку хором чониновым и джисоновым голосом послышалось: «Завидую!», и сопровождалось оно мечтательным вздохом.              Феликс чувствовал себя самым счастливым на земле, давно успев оплакать годы жизни, потраченные впустую, пока они с Хёнджином ходили вокруг да около.              Если теперь он кому-то и завидовал, то только себе.