Кассиопея

У Мэйсона за душой – в душе – неземная, космическая тварь и триллионы лет ее ярости. У Мэйсона под веками Вселенная без дна, отблески Медведицы по коже. У Мэйсона внутри – бермудский треугольник чуждого сознания, лед и лихорадочный жар общего не_одиночества. Густое, топленое золото, под кожей и по венам, искрами в радужке. Жалящий мед нечеловеческого голоса. У них впереди – Вечность, разделенная напополам. Разделенная добровольно, взаимно. Вечность рассыпана метками по телу – росчерком золотого треугольника в яремной впадине, Кассиопеей на запястье. Эту Кассиопею они создали вместе, отпечатали лазурью демонического пламени, звездной пылью древнего космоса в триллионы лет, безвременным безумием, человеческой кровью и одним на двоих пульсом. В этой Кассиопее – они оба – «M» и «W», слитые воедино. В этой Кассиопее – бездна того, что никто вовек не узнает. Не поймет. Не примет. Мэйсону плевать. У Мэйсона внутри – густое, тягучее, ядовито-сладкое и нестерпимо золотое. Обнимает крепко, обвивается вокруг важного, яркого, оплетает, закутывает в самого себя. Не поглощает – отгораживает от сущего и несуществующего, прячет в ладонях, и единая на двоих душа поет между пальцами. Мэйсон Пайнс сам по себе – маленький храм Уильяма Сайфера, ломкий, по-человечески хрупкий. Единственный, какой есть у Билла и будет. Совершенный. Мэйсон зовет его Солнцем. Так пронзительно, до одури сладко. Так ненастояще, потому что Мэйсон верит всем своим существом в то, что говорит. Так ненастояще, потому что Билл, всеми своими триллионами лет ненависти, тоже ему верит. Внутри Мэйсона, обнимая душу тонкими демоническими лапками, горит яростное, испепеляющее Солнце. И Большая Медведица растворяется в его свете, давая жизнь совместной Кассиопее.