Кассиопея

Мэйсон, сколько Мейбл себя помнит, рисует треугольники. Больше неосознанно, чем понимая, что делает. На тетрадных полях, на запотевшем окне, на песке. Треугольники с ним всюду. Следуют за ним по пятам, неотрывно, шаг в шаг. На все вопросы – неизменные недоуменные улыбки, выверенные до последнего движения. Искренности ни на грамм. Мейбл даже не удивляется, когда, против ее звезды, у брата между ключиц отпечатывается очередной треугольник. Золотой, словно ртутно-густой, текучий. Нереальный. Им по двенадцать, когда метки соулмейтов клеймят их предопределением. В первый день лета Вселенная принимает их в свои объятия. Благословляет на неизбежное счастье. И Мейбл все чаще кажется, что Мэйсон знал, что так будет. С появлением метки для Мейбл не меняется ничего. С появлением метки внутри Мэйсона будто что-то неуловимо успокаивается. Становится цельным. Полноценным. Пронизывает карюю радужку солнечно-желтыми искрами. Мейбл почти страшно от мысли, что же будет с братом, когда он найдет своего соулмейта. Но не радоваться за него – выше ее сил. И она радуется. За него. За себя. За них обоих. А потом они возвращаются домой. И первый учебный день дает понять, что у Вселенной на них свои планы. Он врывается в их спокойный мирок вспышкой сверхновой. Альфа-близняшку он настораживает с первого взгляда. Взгляда густо-золотого, острого. С таким взглядом убивают, Мейбл отчего-то уверена. Так же, как и в том, что они не подружатся, когда топленое золото, тягучая яркость, подобная яркости метки на коже брата, останавливается на ней. Тонкие губы растягиваются в диком, шальном оскале. Так не улыбаются люди. Так скалятся безумцы, звери и подкроватные монстры. Но дрожью Мейбл пробирает даже не поэтому. Солнечно-желтый треугольник на цепочке поверх белой рубашки издевательски блещет ровными гранями. Мейбл задыхается. Опасность сворачивается тугими кольцами, вкрадчиво, невзначай отбирая вместе с воздухом возможность рационально мыслить. Невозможно! Мэйсон всегда говорил, что случайностей не бывает, но теперь, пытаясь отыскать в толпе вихрастую каштановую макушку, все, что хочет Мейбл – чтобы он оказался не прав. А когда находит, понимает, что в очередной раз опоздала. Малышка Мейбл всегда неотвратимо не успевает. У читающего на подоконнике коридора Пайнса бесцеремонно выдергивают книгу из пальцев. Они смотрят друг на друга невообразимо долго, тысячи лет в одной секунде. В глазах Мэйсона искры чужого солнца. У Билла лопатки, сведенные нервной судорогой. - Нашел. - Наконец-то. Два голоса сливаются в один. Когда Мэйсон протягивает руки, Мейбл кажется, что она все же задохнулась. Билл срывается диким зверем, полубезумным чудовищем из сказок, о котором никогда не говорят детям. Подхватывает под поясницу, сминая рубашку, сжимает в кулаке каштановые кудряшки, и Мэйсон сам запрокидывает голову. Вверяет себя чужим рукам, чужим горячим губам, накрывшим золотой треугольник в разлете ключиц. Путается пальцами в светлых волосах, безошибочно находя парное клеймо, обласкивает подушечками солнечные, ртутно-текучие грани на задней стороне шеи по самым позвонкам. Время вокруг них умирает. Выцветают краски. У Мейбл дрожат колени, когда язык обводит края треугольника, когда Мэйсон закрывает глаза. Мейбл сползает по стене на пол, когда связь близнецов бьет по ней острым, исступленным восторгом. Мейбл страшно. Мейбл хочет взять старый абордажный крюк и вернуть брата себе. Эгоистично. Ей уже плевать на все эти метки. Потемневшее золото, оплавившееся едва ли не в медь, обжигает почти физически. Мейбл не хочет смотреть, но что-то заставляет ее поднять голову против воли. Чужой восторг клубится внутри межгалактическими туманностями, искрящимися, щемяще-ласковыми. Чужая ревностная ярость давит снаружи, неподъемная, пригибает к полу. А потом все пропадает настолько резко, что Мейбл втягивает в себя воздух со всхлипом. Чувствует себя пустой, до самого донышка. - Подсматривать нехорошо, Звездочка, - говорит Билл. - Прости, Мей-Мей, - касается ее волос Мэйсон. Мейбл хочется кричать, но в ней – только вакуум и звездная пыль. Они ведут себя так, словно знают друг друга не один год. Не одну жизнь. И она совсем не уверена, что все это из-за связи соулмейтов. Мэйсон больше не часть ее самой. Не ее паззл совмещается со щелчком, без стыков и неровностей. Монолитной целостностью перекрестья взглядов, сплетения пальцев. И Мейбл с ослепительным ужасом задается вопросом: а был ли вообще когда-то Мэйсон ее частью? Смех Сайфера оседает стеклянным крошевом в голове, стальной стружкой на висках. Люди так не смеются, хочется бросить ей в лицо брату. Ты же умный, разве не слышишь? Не видишь? - Сосенка, ты не представляешь, как меня уже успела назвать Звездочка. Билл ворчит показушно-обиженно, играет на публику, которой всего-то – близнецы Пайнс. Только вот бурлящее золото, свивающее зрачок в нить, не теплеет ни на градус. - Ты та еще инфернальная тварь. Нельзя винить ее за правду. Мейбл закрывает глаза, чтобы не видеть, как Мэйсон пожимает плечами – на губах у него все та же улыбка, спокойная, чуть неловкая, по-прежнему выверенная до каждого движения. Более искренняя, чем обычно, когда руки, держащие капканом, притискивают к чужому телу крепче. Не видеть, как успокаивается кипение золотой радужки, замирает обманчивым штилем. Вспыхивает солнечными протуберанцами по кромке, неотвратимо теплея, когда подбородок упирается в каштановую макушку. Не видеть, как эти двое цепляются друг за друга с голодным отчаянием обреченных на вечный поиск. Не видеть бледные пальцы, медленно оглаживающие разлет ключиц. Мейбл закрывает глаза, но все равно видит. Только вот она больше не может радоваться за брата. Теперь уже это – выше ее сил. Мейбл открывает глаза по звонку будильника. У нее первый учебный день. У нее падающая звезда на ладони и неизбежное счастье в будущем, напророченное Вселенной. Цепочка с золотым, искрящимся треугольником, удобно лежащим в яремной впадине. И ни единого воспоминания о том, что когда-то она была не одна.

Малышка Мейбл пуста.

До самого донышка.