Прозерпина

      Рина Эрлих никак не могла оторвать взгляд от дома семьи Леви. Подсвеченный фонарями, этот дом высился над садом, как средневековый замок. Песочного цвета, с арками, башней и полукруглыми окнами, он напоминал то ли мечеть, то ли дворец раджи из сказок Шахразады. Рина, медсестра, выросшая в семье с восемью братьями и сёстрами, с трудом могла поверить в эту сказку.       Конечно, она попала в неё благодаря сыну. Она всегда знала, что её мальчик особенный.       Она не услышала шагов и вздрогнула, когда кто-то схватил её сзади за плечо.       — Мам, ты чего тут одна стоишь? — спросил особенный мальчик, лучась едва ли не ярче развешанных по саду гирлянд. — Пойдём ко всем! Там весело. Тётя Сара как раз собралась прыгать в бассейн…       Откуда-то донёсся шумный плеск, словно кит по воде хвостом ударил, а потом — звонкий девичий визг, от которого даже музыканты сфальшивили.       — О! — сказал Саймон, прислушиваясь. — Всё-таки прыгнула!       Рина поправила на нём галстук-бабочку и воротник рубашки. Как он вырос — ей теперь приходится руки поднять, чтобы коснуться его лица. Давно ли она его на руках носила? А теперь глядите-ка — женится. Как большой.       Он взял её под руку, и они вышли из отдалённой части сада туда, где на сцене играл живой оркестр, и стояли столы. Над столами тянулись гирлянды с круглыми лампочками, и в темноте казалось, светящиеся шары парят в воздухе.       К ним подошла невеста — маленькая и хорошенькая, с обнажёнными плечами и шеей, на которой поблёскивало бриллиантовое колье — подарок Саймона на помолвку.       — Куда это вы пропали? Мы без вас заскучали, — сказала она с улыбкой, и Рина от умиления чуть не заплакала. Рашель такая красивая и милая — она никогда не думала, что богатая девчонка может оказаться такой славной и доброй.       — Ладно, пристыдили, иду с вами, — сказала она и сжала изящную руку Рашель своей, которая по контрасту казалась ещё толще и грубее. Рина понимала, что она и её семья сильно отличаются от гостей со стороны Леви: изящных женщин в элегантных платьях и бриллиантах, импозантных мужчин в смокингах. Она остро чувствовала свою полноту и простоту наряда. Саймон подарил ей комплект украшений, но драгоценности не вязались со всем её обликом. И всё-таки ей не было стыдно, потому что она смотрела на него — виновника сегодняшнего торжества — и знала, что ни один презрительный взгляд её не ранит. Гордость за сына окружала её, как броня, и она гордо шла к столу в сопровождении молодой пары.       Они усадили её, и Саймон принёс ей бокал шампанского.       — Папа будет говорить тост, — сказала Рашель, улыбаясь ярко накрашенными губами. Рина поёжилась: Рашель, простая и ласковая, ей нравилась, а вот Шауль Леви пугал.       Сейчас он стоял во главе самого длинного стола и держал в руке бокал шампанского. Повинуясь его жесту, оркестр стих, и в саду стало почти тихо: тишину нарушал только звон цикад, вскрики и хохот от бассейна.       Взгляд Рины упал на брата Рашель, Натана. Странный паренёк — нервный и неулыбчивый. Он сидел в одиночестве и смотрел на отца, его губы беззвучно шевелились, словно он что-то бормотал себе под нос.       — Друзья! — заговорил Шауль Леви низким глубоким голосом, который разнёсся над всем садом. — Простите, что отрываю вас от шампанского — поистине кощунство, учитывая, что это «Вдова Клико»… — смех среди гостей. — Не бойтесь, я быстро, — и снова смех. — Совсем без речи всё-таки обойтись нельзя: не каждый день дочь замуж выходит. Встань, Рашель!       Она встала, слегка покраснев, и гости захлопали в ладоши.       — Красавица! — крикнул один из братьев Рины, и она смутилась, но Шауль Леви одобрительно кивнул.       — И правда, красавица. Но сегодня я хочу поговорить не о ней, а о том несчастном… то есть, простите, о том счастливчике, который теперь вместо меня будет осыпать эту куколку бриллиантами и шубами. Саймон, встань и ты!       Он встал, и Рина первая захлопала в ладоши, улыбаясь сквозь слёзы. Он не смутился и не начал суетиться: спокойно стоял под их взглядами, уверенный и улыбчивый.       — Саймон, — сказал Шауль Леви, когда аплодисменты стихли. — А я-то думал, что моя дочь не любит охоту. Не знаю, какие ловушки она расставила, но её трофей достоин зависти! Я всё пытался найти недостатки в этом парне. Он красив — вы только посмотрите на него! Его приглашают на стажировку лучшие компании страны. Он добр. Его боготворят друзья. Он отличный спортсмен, и его футбольная команда заняла первое место в городе!       Долгие аплодисменты.       — Пожалуй, единственный его недостаток — он наивен и не рассмотрел сетей моей дочери…       Рина случайно взглянула на Натана: тот сидел, опустив голову и сцепив пальцы в замок. Ей стало жалко беднягу, хотя она не понимала, почему он так переживает. Может, у него что-то случилось?       — Я всегда говорил дочери, — продолжал тем временем Шауль Леви, — приводи кого угодно! Пусть хоть синий в клеточку негр будет, я ему поклонюсь и скажу: спасибо, милый человек, что снял её с моей шеи и посадил на свою! Но обернулось всё так, что я могу только гордиться её выбором. Я всю жизнь мечтал, чтобы у меня был такой сын, как Саймон. И наконец, моя мечта сбылась. За мечту, друзья мои!       Он поднял бокал; гости зашумели, чокаясь и смеясь. Рина расширившимися глазами смотрела на Натана: тот, услышав последние слова, вскинул голову и посмотрел на отца, но тот даже не взглянул на него. Тогда Натан встал, опрокинув стул, дрожащими руками одёрнул на себе смокинг, потом рванул воротник рубашки, словно ему не хватало воздуха; сорвал галстук-бабочку и пошёл прочь от столов.       Рина догнала его в тёмной части сада у ворот. Ей, полной и маленькой, трудно было угнаться за длинноногим молодым парнем, и она запыхалась.       — Натан, погоди!       Он остановился, оглянулся. Его лицо походило на застывшую алебастровую маску.       — Твой отец не хотел тебя обидеть, — сказала она, хотя сама была уверена в обратном. — Это просто свадебная речь, у неё такие традиции: ругать своих детей и хвалить чужих.       Он смотрел на неё так, будто не понимал, о чём она говорит. Его вид пугал: казалось, достаточно малейшей капли, чтобы он сорвался и сделал что-нибудь непоправимое.       — Отец тебя любит, — сказала она, и его губы дёрнулись, уголок рта пополз вверх в жутком подобии улыбки. — И не хочет тебе зла. Ты хороший мальчик…       — Не такой хороший, как ваш сын.       — Натан… — она протянула к нему руку, но он отшатнулся, как от чумной. — Не принимай поспешных решений. Не ломай жизнь себе и своим близким.       — Не бойтесь, свадьбу не испорчу, — ответил он с кривой улыбкой и направился к парковке.       Рина смотрела ему вслед, и сердце у неё болело. Хотелось остановить его, найти нужные слова, но слов не было, и она вернулась к столу и всеобщему веселью, придавленная мыслями о чужом горе, которому не смогла помочь.

***

      — Он только обрадовался, — сказал Натан, невидимый в темноте спальни. Они давно ушли с балкона, потому что свечи догорели и подул холодный ветер, пробирающий до костей; к тому же в спальне, не видя друг друга, было проще вести этот разговор. — Саймоном можно гордиться, а мной…       — Тобой тоже можно гордиться. Просто твой отец почему-то не хочет.       — Я никакого сравнения с Саймоном не выдерживаю…       — И что, у Саймона нет никаких недостатков? Он прямо-таки идеален?       Натан задумался. Даниэль поглаживал его по боку, забираясь рукой под рубашку, и думал, что у его родителей тоже нет причин гордиться им. Он гей, безработный, не хочет возвращаться в родной город и работать на заводе. Но неужто это значит, что с ним покончено, и у него нет никаких достоинств?..       — Саймон не пьёт, — сказал Натан. — А ещё он практически вегетарианец, не ест мяса, только рыбу и морепродукты иногда. Отец презирает вегетарианцев и непьющих, но Саймону ни разу ни слова на эту тему не сказал.       — Он видит в Саймоне только достоинства, а в тебе — только недостатки, потому что сам так решил. Если бы захотел, он бы нашёл кучу причин презирать Саймона и любить тебя. Ты умный, добрый, верный, упорный, практичный, умеешь планировать и работать, умеешь жить самостоятельно… разве не так?       Натан издал странный звук — то ли смешок, то ли всхлипывание, и Даниэль притянул его ближе. То ли ему, то ли себе сказал:       — Это выбор родителей — гордиться нами или нет. Есть люди, которые в тюрьму попадают или всю жизнь сидят на диване в родительском доме, а их всё равно любят и считают самыми лучшими. А другие из кожи вон вылезут, но всё равно вроде как недостаточно сделали, чтобы ими гордились.       Натан молчал, уткнувшись лбом ему в грудь. Гладя его по кудрявым волосам, Даниэль добавил:       — Я тобой горжусь. Ты мне дал шанс на другую жизнь, вытащил меня из такого дерьма… я ничем это не заслужил. А ты почему-то отцовскую любовь должен заслуживать.       Натан обнял его, вцепился в футболку на спине:       — Спасибо. Не представляешь, сколько для меня это значит.       — Представляю, — сказал Даниэль, прежде чем опрокинуть его и навалиться сверху.       Он целовал его неторопливо и глубоко, зная, что времени у них предостаточно, чувствуя, как медленно разгорается желание. Натан закинул ногу ему на бедро и отвечал на поцелуи, гладил его по спине и по затылку. Ресницы у него были влажные, и Даниэль водил по ним губами, целовал его закрытые глаза, переполненный новым для себя чувством нежности. Ни к кому он такого не чувствовал. Никого он не хотел так. Возбуждение только подогревала мысль о том, что в постели с ним не случайный знакомый из клуба и тем более не клиент, а влюблённый и важный для него человек.       В четыре руки они избавились от одежды, Даниэль лёг на него сверху, накрыл собой. Натан обхватил его ногами за талию, прижал ближе некуда.       — Я хочу тебя. Хочу… — он не договорил, но Даниэль понял. Натану сложно было говорить о сексе, он смущался и предпочитал эвфемизмы, тогда как Даниэль был точен и физиологичен в инструкциях.       Он знал, чего Натан хочет, и сам этого хотел, но с неудовольствием вспомнил, что презервативов у них нет. Он был твёрдо намерен выждать полгода, и только после всех анализов допускать Натана до себя без защиты.       — В другой раз.       Он думал было отсосать ему и трахнуть его пальцами, но Натан не пустил его вниз. Он любил целоваться и обниматься — и Даниэль находил особое удовольствие в том, чтобы всем телом чувствовать, как Натан под ним дрожит, стонет и всхлипывает.       После они лежали, расслабленные и уставшие, переплетались ногами и лениво целовались, пока за окном бушевал ветер, а дождь барабанил по стеклу и шумел в водосточной трубе, но ни один катаклизм не мог до них добраться.