Прозерпина

      По белёной стене шла роспись: кудрявые нежно-зелёные виноградные лозы, гроздья полупрозрачных ягод и птицы с красными грудками. Роспись перекликалась с завитушками в резьбе на деревянной двери, а те же цвета повторялись во всём убранстве комнаты: в шитых подушках на подоконнике, в светильниках, что пристроились в нишах, в пёстром коврике у дивана.       Шауль Леви смотрел на всё это со скептическим выражением лица.       — Красиво, — сказал он. — Примерно как в борделе. Хотя чего ещё от тебя ожидать: что знаешь — то и изображаешь.       — Спасибо, но эту комнату Рашель продумывала, — невозмутимо соврал Даниэль. Рашель помогала только найти мастерицу, которая вышивала подушки; все идеи обустройства комнаты принадлежали ему. Стену они расписывали вместе с Ребеккой, с Натаном обошли все антикварные магазины в городе в поисках светильников, а диван им отдали соседи, которые собрались покупать новую мебель. Дивану было лет пятьдесят, не меньше; Даниэль ободрал его до деревянного каркаса, ошкурил, покрыл лаком, потом заказал обивку и вышитый чехол. Получился настоящий антиквариат, который сами соседи не узнали, когда пришли в гости.       — Хотите ванную посмотреть? — поинтересовался Даниэль. — Там как раз закончили класть новую плитку...       — Уволь, — скривился господин Леви. — Видишь — стоять мне трудно? Да куда тебе заметить, ты о своём доме кудахчешь...       — Пойдёмте в сад, я вам налью чего-нибудь выпить.       — На улице за тридцать градусов, а ты меня наружу тащишь? Всё надеешься, что Натан наследство после моей смерти получит? Не надейся!       — Тогда в столовую. — Даниэль улыбнулся так лучезарно, что Шауля слегка перекосило.       — Кстати о борделях, — бурчал он, пока Даниэль вёл его, припадающего на одну ногу, по ступенькам на первый этаж, в столовую под сводчатым потолком, посреди которого на цепях висела бронзовая люстра. — Откуда у тебя клиентура-то бралась раньше? Где столько гомосексуалистов в городе нашлось? Неужто вас столько, что тебе на жизнь хватало?       — Многие мои клиенты были женатыми людьми, — безмятежно отозвался Даниэль, усаживая его за стол. — Могу поспорить, что среди совета директоров вашей компании я увижу пару-тройку знакомых лиц, — добавил он, принеся с кухни поднос с кувшином ледяного чая и закусками.       — И этими губами ты целуешь моего сына... — Шауль сокрушённо покачал головой, наливая себе чай.       — И ваших внуков, — услужливо добавил Даниэль, отчего его собеседник чуть не подавился чаем. — Осторожнее, пожалуйста, с этим бокалом...       А вот этого говорить не стоило. С мерзкой улыбкой господин Леви разжал пальцы, и старинный бокал, с трудом найденный на блошином рынке, полетел на пол.       — Упси... разбился, — невинно прокомментировал он. Даниэль вздохнул и пошёл за щёткой, совком и тряпкой: собирать осколки и вытирать лужу, пока она не высохла и не стала липкой.       Господин Леви сердито молчал и грыз крекеры: непохоже было, чтоб выходка с бокалом его развеселила.       — Где мой сын? — спросил он наконец, когда Даниэль покончил с уборкой и сел за стол. — Почему он не хочет со мной разговаривать?       В первый его визит Натан просидел за столом ровно семь с половиной минут — Даниэль засёк по часам. После очередной реплики отца он вскочил, взял ключи от машины и пулей вылетел из дома. Вернулся только тогда, когда Шауля Леви и след простыл, и с тех пор всякий раз перед приездом отца уходил из дома. Тот, однако, продолжал регулярно приезжать: ел приготовленную Даниэлем еду, пил чай, безрезультатно требовал выпивку и сигары, пытался оскорблять Даниэля, ругал власть и молодёжь, а потом уезжал, чтобы ещё через пару недель всё повторить.       — Натан не хочет с вами разговаривать, потому что вы его всё время обижаете, — разъяснил Даниэль. — Зачем вам в прошлый раз понадобилось говорить, что у него выражение лица, как у Пьеро?       — А что, не так?! Вечно брови свои поднимет, глаза на мокром месте... Тьфу!       — Так, наверное, потому что вы его до этого оскорбляли?       — Я его не оскорблял, я просто спросил, почему он до сих пор не стал партнёром своей паршивой фирмёшки, набитой муслимами!       — Он за два года поднялся от рядового сотрудника до начальника отдела.       — Над тупыми баранами начальника!       — Ну вот поэтому он с вами и не хочет разговаривать, — заключил Даниэль. — Хотите копчёный окорок?       — Дрянь какую-то предлагает, — оценил окорок Леви, накалывая на вилку сразу несколько кусков. — А Натан слишком нежный. Я его не так воспитывал. Я хотел, чтобы он вырос настоящим мужиком!       — Может, идея в том, чтобы любить детей такими, какие они есть? А не злиться, что они вашим ожиданиям не соответствуют?       — Так говорят клуши, у которых тридцатилетний сынок на диване жиром заплывает и нигде не работает, а мамка ему пиво таскает. Но зато любит таким, как есть! Что ты ржёшь?! — зарычал Леви, тыкая толстым пальцем в Даниэля. — Я хотел, чтобы он вырос нормальным амбициозным мужчиной! А он...       — ...сделал карьеру без вашей помощи, завёл семью, начал завоёвывать себе репутацию в деловом мире. Его то и дело пытаются переманить другие компании, поэтому начальник вынужден повышать ему зарплату, чтобы он никуда не ушёл.       Шауль Леви молчал, кроша в руках багет и пыхтя, как паровоз.       — Почему вот ты со мной разговариваешь, — спросил он наконец, уже спокойнее, — а он нет?       Даниэль вздохнул. Ему тоже было интересно, почему кошмарный отец Натана с ним разговаривает, а собственная мать — нет?       Плитку в ванную и занавески на кухню он ездил выбирать вместе с Риной Эрлих, задаваясь вопросом: почему мать мужа сестры моего мужа помогает мне с ремонтом, а собственная мать — нет?       Короче говоря, семейных вопросов у Даниэля накопилось много, хотя в последнее время он стал относиться к ним философски. Со своей стороны он сделал все шаги, которые только мог, теперь дело было за родными. Он присылал матери фотографии интерьеров, надеясь, что рано или поздно они с отцом сдадутся хотя бы во имя дома.       — Меня вы задеть не можете, — разъяснил он, — вы меня извините, но мне плевать, что вы думаете. А Натану — не плевать, потому что он вас любит. Если и правда хотите с ним поговорить, попробуйте для начала сказать, что вы им гордитесь.       — Поучи ещё меня! Не дорос, хоть и вымахал... башкой о канделябры свои не бьёшься?       — Как мило, что вы заботитесь о моей голове! Вы как будто мой второй отец. Можно я буду звать вас папочкой?       Шауль Леви надолго закашлялся, залившись краской, так что Даниэль даже начал беспокоиться, не хватит ли его удар. Но обошлось: тот пришёл в себя, выхлебал ещё стакан чая и сказал:       — Ты слишком много языком болтаешь. Лучше положи мне ещё окорока. Такая мерзость — прокуренным мужиком пахнет.       — У меня были клиенты, которые любили нюхать прокуренных мужиков... редкий фетиш!       — Вот бы этот канделябр тебе на голову упал! Фу! Что Натан в тебе нашёл?!       — Ну, вам же я нравлюсь, — ответил Даниэль, ставя перед ним новую порцию нарезки.       Шауль Леви просидел у него до вечера, а потом всё-таки ушёл. Даниэль проводил его до машины, придерживая за локоть, чему тот активно сопротивлялся, однако ближе к концу всё же стал на него тяжело опираться: пожилому грузному Леви трудно было ходить по крутой улочке. Потому Даниэль и думал, что всё же нравится ему — иначе тот не стал бы преодолевать такие трудности, чтобы с ним пообщаться.       Он прекрасно знал, что на самом деле Леви пытается наладить отношения с Натаном. С трудом, преодолевая накопленную предками закостенелость, пытается понять сына. Именно поэтому Даниэль не злился на все его подколки и откровенные оскорбления — да и потом, как может оскорбить тот, кто его не знает? Вот слова Натана, влезшего ему под кожу, ставшего частью его души, могли бы ранить — но Натан никогда не обижал его.       Поднимаясь вверх по таинственной тёмной улице, освещённой жёлтыми фонарями, Даниэль понял, как соскучился по Натану. Он дошёл до их дома и остановился у дверей.       Пахло цветами и нагретым камнем; стрекотали цикады, где-то вдали гулко стучали каблуки по каменным тротуарам и раздавался смех. Вверх по улице двигалась тёмная фигура; Даниэль узнал его ещё до того, как Натан приблизился к нему и ткнулся лбом в плечо.       — Откуда ты знал, что твой отец уехал?       — Да я с его шофёром в кафе на площади сидел. Он ушёл — и я ушёл.       — Я скучал.       Натан не сказал ничего вроде «меня же всего несколько часов не было». Он поднял лицо, белеющее в темноте, улыбнулся и сказал:       — Я тоже.       И они зашли в дом.