вся твоя ненависть (и немного понтов)

‒ Мда, ну ты и дурень, - говорит Хосок, складывая маленькие стеклянные баночки и клубок ваты обратно в аптечку. Чонгук стоически терпит и ноющую боль в районе скулы, и жжение антисептика, и ворчание Хосока – он бегло кидает взгляд на часы – последние минут пятнадцать. Голос у Хосока сиплый и глухой, но почему-то по вискам он бьёт что надо. Каждое слово, как маленькая арматурка, вкручивается по очереди в оба виска. ‒ Ну и с кем ты умудрился не поладить в сраные полвосьмого утра? – не унимается Хосок. Чонгук длинно выдыхает и молчит. Из колонок играет последний камбэк Бигбэнг, тихо и ненавязчиво, и слышно, как периодически звенит дверной колокольчик. Ну конечно, самое время идти за утренним кофе. ‒ Чонгуки, - говорит Хосок, поворачиваясь к Чонгуку и легко придерживая тонкими холодными пальцами его подбородок. – Что не так? ‒ Всё нормально, - цедит Чонгук и дёргает головой, вырываясь из слабой хватки. Он тут же вскакивает, накидывая рюкзак на одно плечо, и разворачивается, чтобы уйти. Комнатка для персонала в задней части кафе совсем небольшая – Чонгук в ней выглядит, как слон в посудной лавке, благо что не задевает своими плечами все углы. Хосок рядом с ним похож на тонкое, никак не разрастающееся деревце, руки его очень крепкие и цепкие. ‒ Чонгук. Возьми себя в руки, - говорит Хосок, сжимая его предплечье. Чонгук опускает взгляд к тому месту, в котором пальцы Хосока сцепляются вокруг его руки, светлые и костлявые, поднимает выше, к подвёрнутым рукавам цветастого свитера – вены выглядят под кожей, как лоза на стене старинного замка – а потом упирается в упрямый взгляд Хосока. Чонгук знает, что эту битву ему точно не выиграть, даже если он когда-нибудь возьмёт и заедет Хосоку кулаком в бровь или в нос. ‒ Ладно, - сдаётся Чонгук. Он чувствует, что хватка даже не думает ослабевать, и добавляет: ‒ Я опаздываю, хён, пусти. Хосок бурчит ему вслед, что они всегда за него переживают, но Чонгук не особо-то хочет это слышать. Стоит ему выйти за дверь – тут же начинается дождь, пусть и мелкий, но тяжёлое тёмно-серое небо и начинающийся октябрь как бы намекают на продолжение, так что Чонгук тут же ускоряется и несётся в универ с такой скоростью, что вывески магазинов слегка смазываются. Он почти теряет наушник, перебегая дорогу на мигающий, ловит его где-то у основания шеи, но даже не останавливается. Чонгук не хочет опаздывать на пару, потому что тогда все будут пялиться. Даже если его пустят без проблем, всё равно все начнут смотреть – так всегда. Чонгук ненавидит опаздывать. И обращать на себя внимание ненавидит тоже. Если так подумать, Чонгуку не нравятся довольно многие вещи, например, толкучка в автобусах, громкие разговоры людей и их оглушающий смех в общественных местах, любопытные однокурсники, вечно недовольные преподаватели, лицемеры, фильмы с плохим концом и чересчур сопливые мелодрамы... Чонгук очень раздражается, когда поздно ложится, зная, что всего через несколько часов ему вставать, и заранее расстраивается, что не выспится. Ему не нравятся действительно очень и очень многие вещи. У входа в универ он притормаживает, быстро смотрит время на телефоне – семь минут до начала, но нужно ещё успеть забрать конспект у преподавателя – и закуривает. Лёгкие жжёт, а горло неприятно тянет, но Чонгук всё равно длинными, глубокими затяжками курит красный «Мальборо» до тех пор, пока пальцы не начинает слегка обжигать. Дым неприятно оседает в запыхавшемся теле, дышать становится ещё тяжелее, но Чонгуку всё равно. Только почему-то становится неловко, когда они с преподавателем практически сталкиваются у кафедры. От одежды несёт влагой и сигаретным дымом, Чонгук чувствует, насколько сильный этот запах, наверное, даже неприятный. И преподаватель наверняка тоже это чувствует. А ещё левая скула Чонгука счёсанная и покрасневшая, с только-только начинающей прихватываться корочкой. Чонгук неловко начинает: – Извините… Но преподаватель только кивает, устремляясь вперёд, и на ходу бросает: – Переговорите с аспирантом на кафедре, у меня сейчас занятие. – Понял, - зачем-то говорит Чонгук, хотя его даже не слушают, и проскальзывает в кабинет, как тень – он очень даже похож на неё. На нём чёрная одежда, капюшон натянут на голову, чёрная чёлка лезет в глаза. Преподавателей в кабинете нет и занят только один стол. Оу. Что ж, происходит то, что Чонгук ненавидит больше всего – максимально неловкое, максимально нарушающее личное пространство и максимально бессмысленное общение. У преподавательского стола стоит девчонка, может, даже с потока Чонгука, но он не уверен, и что-то лепечет кому-то за столом. Аспиранту, очевидно. Чонгуку на секунду становится жаль чувака, который пал жертвой беспощадной незрелой симпатии, но вдруг он слышит громкий, подчёркнуто весёлый смех и видит, как ладонь аспиранта лёгким движением проходится по руке девчонки, мимолётно поглаживая. Чонгук хмурится и не думая впечатывается ногтем большого пальца в кожу на указательном, вдруг вскипая. – О, - говорит аспирант, выглядывая из-за спины девчонки. В его глазах нет ни капли неловкости или стыда, он улыбается, как будто ничего такого здесь и сейчас не происходит. Чонгук смотрит на него в ответ и просто, ну, очень злится. Парень выглядит ветреным и легкомысленным, не думающим о чужих чувствах. Чувство, расплывающееся по всему телу Чонгука, слишком острое для того, которое можно испытывать к едва знакомому человеку, но Чонгук не способен осознать это в жалкие полторы минуты, что находится здесь. Вот так и зарождается… – Привет, я Ким Тэхён. …это глубокое, всепоглощающее чувство неприязни между рёбрами Чонгука.