Святая земля

      — Ты можешь быть окружён другими, но ты уверен, что кто-то из этих людей твой друг?       — Мой друг?       Люцифер не понимает. Он вечно был окружён кем-то, вечно что-то кому-то говорил, что-то делал, но ведь все эти человеческие понятия — не про него, никогда не было про него.       — Достойные уважения, — объясняет Доктор. — Кто-то, с кем хочется проводить время. Кто-то, к кому у тебя будет осмысленный контакт.       — Ну, мы с тобой контактируем достаточно хорошо.       — Я говорю о личном, — настаивает, не обращая внимания на попытки Люцифера уйти от разговора. Юлить бесполезно. — Что насчёт Мейз?       — Нет, я боюсь, мы в натянутых отношениях. Долгая история полная предательства, — Люцифер откидывается на спинку дивана, колется словами, недовольный, что приходится говорить о чём-то столь… болезненном. — Ты сыграла в ней эпизодическую роль.       — А как насчёт детектива Деккер? — Доктор спрашивает осторожно. — Ты считаешь её другом?       — Ну, если честно, я… Я не уверен в этом…       Люцифер никогда не замечал одиночества, был уверен, что одинокий — жалкий, это не про него, а тут вдруг выясняется, что всю свою жизнь, он был действительно одинок, и это совсем не нормально.

***

      Детектив ввязывается с ним в сомнительную авантюру, тащится на поводу к подозреваемому в распространении наркотиков, хотя как любительница следовать протоколу могла бы просто передать дело, о чём она, кстати, не забывает упомянуть, и заняться чем-то более полезным для себя. Разгрести отчёты или, может, провести время с любимым отпрыском. Она взвинчена и напряжена, она явно не довольна, она ворчит, когда Люцифер к открытой неприязни священников приплетает их непосредственного босса, своего Отца, но всё равно помогает, пусть и не по тем причинам, которые важны Люциферу. Но если все останутся в выигрыше, не всё ли равно, почему они делают это? Или именно это и имеет значение?       Люцифер запутывается совсем, но труп пресловутого распространителя наркотиков не позволяет окончательно ударится в рефлексию. Он сосредотачивается на доказательствах причастности отца Педераста к убийству, за что, он нутром чувствует, Детектив готова ему язык вырвать, чтобы не мешал ввести расследование. Но Люцифер развлекается вовсю, читая досье на Френка Лоуренса, решившего искупить свои мелкие грешки службой Господу, да только всё равно вернувшегося на путь порока, на этот раз запачкав руки капитально.       Что ещё можно ожидать от священника, пришедшего за услугой к самому Дьяволу? А этот наивный ещё утверждал, что это сам Господь Бог послал ему Люцифера, какая ирония.       Детектив же с теорией об убийстве во имя веры не верит совсем, но отрицать того, что священника допросить необходимо, не может. Она ненадолго отвлекается на детектива Мудака, а потом обескураживает:       — Готов пойти в церковь?       Люцифер едва не подпрыгивает на месте и оскорблённо смотрит на детектива. Она взгляда не замечает, как маленький ураган направляется к лифту.       — Церковь? — переспрашивает Люцифер, догоняя её у самых створок. — Я и церковь?       Детектив скептически осматривает напарника.       — Мы же не исповедоваться идём, — она усмехается, но голос звучит слишком напряжённо и серьёзно. — Ты бы застрял надолго, а у священника поседеют волосы, пока он выслушает твои грешки.       — Спасибо, конечно, но я совершенно не об этом! Точнее, не совсем об этом. Я же Дьявол!       Люцифер взмахивает руками, когда они выходят из лифта, невольно пугая входящих офицеров. Он поправляет пиджак, снова догоняя ушедшего к машине детектива.       — Конечно, узреть самого Сатану в исповедальне то ещё удовольствие. Как думаешь, в их власти отпустить тебе грехи или нет?       Детектив усаживается за руль и пристёгивается, откровенно насмехаясь. Люцифер чувствует, как от давящей злости сильнее начинает биться сердце. Глаза вспыхивают адским огнём всего на мгновение, и Детектив его благополучно пропускает. Она следит за дорогой, выруливая с подземной парковки полицейского участка, витает где-то в своих скучных, недалёких мыслях, как по инструкции выверенных.       — Это не смешно, Детектив, — тянет он, низким голосом, полным глухого раздражения, едва не перетекающего в гнев. Детектив бросает на него тревожный взгляд, невольно сбрасывая скорость. — Не вам, людишкам, судить о моих отношениях с Отцом и уж тем более не вам в них вмешиваться! И я не пойду в церковь, потому что, извини, но я хочу жить.       Его заносит на крутом повороте, в который Детектив и не думала спокойно вписаться. О да, её же так злило, когда Люцифер говорил правду! Разве так трудно поверить? Проще верить в то, что он зацикленный на религиозных мотивах шизофреник? Конечно проще. Люди.       До церкви они едут молча, дворники периодически смахивают мелкие капли дождя с лобового стекла. Люцифер ловит себя на мысли, что неплохо было бы показать детективу своё истинное обличье, заставить её наконец поверить!.. Но представив, как исказится её лицо от ужаса, как из глотки вырвется оглушающий визг, как задрожат губы от осознания, с кем она работала всё это время… Люцифер ёжится, снова зарабатывая от уже остывшей Деккер обеспокоенный взгляд.       — Точно не хочешь помочь? — мягко спрашивает она, отстёгивая ремень безопасности, и кажется уже другим человеком, не офицером, но кем-то, кто…       Она смотрит долго и внимательно, и Люцифер улавливает в её взгляде другой вопрос: «Может, уже перестанешь ломать комедию?» Мираж доброго копа спадает.       — Абсолютно нет!       Он нервно одёргивает рукава, детектив хлопает дверью и через несколько секунд скрывается в церкви.       Люцифер думает о вчерашнем сеансе. Доктор подумала, что они с Детективом могут быть друзьями. Но разве может друг так сильно жалить словами, задевая самые глубокие нервы? Разве может между друзьями царить подобного рода непонимание, такое неверие? Разве может он, Дьявол, с кем-то дружить, кому-то верить, доверять целиком и полностью? Как он может делать это, если Детектив не принимает его сущность? А между тем, буквально несколько дней назад, она говорила, что если они на самом деле друзья, то ей просто достаточно знать, что та или иная вещь важна для него.       Они говорили о его крыльях. Она думала, что это косплей.       Доктор говорила об эмоциональной пустоте, об одиночестве. Забавно, как важно людям быть рядом с теми, кто зависим от них и от кого зависят они. Доктор называла это эмоциональной связью. Любовь или дружба. Зависимость. Люцифер же — небожитель, он выше этих глупых связей, но в его проклятой душе, её ничтожных остатках сидит нечто и знатно отравляет жизнь. Скребёт о грудную клетку, царапает мышцы, крошит рёбра. Ввинчивается в мозг острым сверлом, мешая думать. Мешая жить и развлекаться.       Чувство не совсем ново, но теперь, когда рядом никто не вопит, не молит о пощаде, когда тысячи голосов не звенят в голове, а вокруг не сгущается жар порока и адского пламени, Люцифер может уделить ему больше внимания. Может прочувствовать его каждой клеточкой тела, осознать, разобрать и избавиться от него.       Люцифер выползает из машины на свежий, прохладный воздух. Небо хмуро и напряжено, тёмно-серые тучи не оставляют просветов для солнечных лучей, выдавливают из себя жалкие дождевые капли. Мелкая, медленная морось не прекращается уже несколько часов, создав лужи и дополнив атмосферу поздней осени, но опасная близость к святой земле сводит промозглость дня на нет. Люцифер подходит к ограде. Может, если он теперь смертен, так и святыни больше не причинят ему вреда? Он медленно пускает руку на металлические прутья с пожухлой чёрной краской. С каждым миллиметром жар от них усиливается. Прикосновение колет ладонь, и Люцифер спешно одёргивает руку, не успев получить порядочный ожёг, лишь лёгкое покраснение. Он трясёт рукой, избавляясь от жжения, и отходит от ограды, чертыхаясь. Ну и где плюсы смертности? О, никаких, в этой игре его ждут только минусы!       Люцифер бесцельно бродит по тротуару возле церкви, как волк у огневого кольца. Мысли медленно перетекают к Отцовскому плану, но что за злую шутку Тот решил сыграть со своим «любимым» сыном, Люцифер понять всё равно не может. Не мог понять миллиарды лет назад и через столько миллиардов лет всё ещё не сможет. А Отец не ответит, никогда не отвечал.       Тяжёлая церковная дверь скрипит, выпуская наружу Детектива и отца Педераста. Детектив кивает Люциферу, спускаясь по лестнице; скрип шин при крутом развороте привлекает внимание детектива, и Люцифер смотрит в том же направлении; в раскрытом окне чётко вырисовывается сжимающая пистолет рука.       Что-то внутри Люцифера срабатывает быстрее здравого смысла. Страх сжимает желудок, впиваясь в стенки когтями, когда Люцифер бросается на освящённую землю. Крик Детектива, очередь выстрелов, его руки, подминающие её под себя, в попытке защитить, звон разбитого стекла автобусной остановки, несколько глухих ударов об асфальт — колени, плечо, спина — руки и ноги трёх людей вперемешку, когда они втроём скатываются с последних ступеней, вопли прохожих и только потом обжигающая всё тело боль. Сразу обволакивает живот и грудь, цепляется когтями за рёбра, словно он лежит посреди костра. Люцифер резко вдыхает от шока, пытается подняться, но мышцы сводит судорогой, и он валится на бок. Плечо, руку и бедро обжигает следом, кромсает, жуёт, огонь въедается в кожу, лижет и плавит. Люцифер упирается правой рукой в асфальт, снова поднимается, но оказывается на коленях, не в силах пошевелиться.       Сквозь метафорический огонь Люцифер чувствует тонкие пальцы детектива. Она трясёт его за здоровое плечо, кричит его имя. Разве что только по щекам не бьёт. Люцифер пытается сфокусировать на ней взгляд, но бесполезно: лишь кровь и огонь, кровь и огонь. Боль рвёт его на части, впивается в вены сквозь кожу, слишком сильная, чтобы Люцифер мог управлять своим телом, чтобы смог подняться и свалить с чёртового — святого — места, которое прямо сейчас напоминает больше котёл в Аду. На лбу выступает пот. Невидящий взгляд на секунду улавливает безумие в глазах Детектива — отражение его собственных. Она подхватывает Люцифера под руку, на этот раз обожжённую, и он срывается. Рычит, отталкивает её подальше, чтобы даже не думала ещё раз касаться обугленной плоти и снова пытается встать. Снова падает. Каждый раз, как на тысячи игл. Одежда сгорает и плавится, прилипает к оголённой плоти, въедается. Кожа обгорает, лопается, слезает кусками, кровяная роса испаряется, не успев выступить, огонь гложет кости, сводя Люцифера с ума.       Детектив всё равно лезет под руку, её возгласы и вопли остаются на периферии сознания, как и весь окружающий мир. По ушам бьёт заходящееся в тахикардии сердце, пытающееся разогнать кровь по обгоревшему организму, из последних усилий поддерживая в нём жизнь. Детективу не утащить на собственном плече обезумевшего от боли Дьявола, они валятся на асфальт. Люцифер перестаёт сдерживать крик, наружу прорывается истинное лицо, уже сожжённое.       Люцифера раздирает изнутри и снаружи, клетку за клеткой превращая в раскалённую золу. Огонь наполняет его, сливается с ним, и на мгновение это почти приятно, на мгновение появляется возможность вдохнуть и увидеть, как над ним склоняется Детектив. Как беспомощно, в каком испуге и недоумении приоткрывает рот, как смотрит на него, судорожно охватывая взглядом каждый ожог, каждую деталь его изуродованного тела, как дрожат в воздухе её руки, слишком тонкие и хрупкие, чтобы прикасаться к чему-то настолько чудовищному.       От его изнеможённого лица веет ужасом. Хлои смутно отдаёт себе отчёт в том, что перед ней по-прежнему Люцифер, её напарник, её друг, но несколько мгновений затуманенные болью глаза смотрят с яростью, смотрят, обещая самые страшные муки. Взгляд проникает в душу, ядом просачивается в мозг, доставая до потаённых страхов и скрытых желаний и превращая всё в сущий кошмар. С неба всё ещё падают капли дождя, почти осторожно, а Хлои жадно хватает ртом воздух, пытаясь осознать, что мир не рухнул.       Она моргает, невольная слеза скатывается по щеке. Выдержка детектива треснула и снова срослась. В глазах Люцифера помимо яростного укора виднеются боль и отчаяние. Хлои берёт Дьявола за наименее обожжённую левую руку.       — Всё будет хорошо, Люцифер, всё будет хорошо, — шепчет она,       Перед глазами плывут росчерки красного, он слепо таращится на серое небо, но видит лишь адские своды. Вспоминает, как пламя Геенны огненной обхватило его тогда ещё не знающее ни боли, ни неудобств тело в первый раз, как старательно плавило чуть светящуюся кожу, как разъедало всё до самых костей, оставляя лишь обугленные ошмётки, как вылизывало белоснежные перья, но не сжигало их, проводя черту между падшим Самаэлем и всем Божественным.       Люцифер перестаёт осознавать что-то, кроме боли. Весь мир есть боль, разрывающая, вспыхивающая не то огнём, не то холодом в необъятной тьме багровыми пятнами. Он сам есть боль, всеобъемлющая, жаркая, колкая, невыносимая, высасывающая сознание из тела, все мысли, все желания. Есть только боль, и самого Люцифера уже нет.

***

      Хлои понимает, что паникует, когда фельдшера начинают суетиться вокруг Люцифера, когда её безжалостно отодвигают от него, а простодушный водитель засыпает вопросами и гадкими шуточками. Хлои не слышит его. В ушах звенит, картинка перед глазами расплывается, а конечности, оказывается, дрожат. Глубокий вдох через нос и глубокий выдох через рот. Вытереть слёзы и сосредоточиться. Взять ситуацию в свои руки. Абстрагироваться. Работать с тем, что просто и понятно: перестрелка, свидетели, жертвы. Отложить то, что сложно: ожоги без пожара, подозреваемые, эмоции. Забыть на время то, что сводит с ума: Люцифер, целиком и полностью. Хлои — детектив, она стоит на стражи порядка, она коп, она не может дать слабину и расползтись, когда все и так находятся в раздрае. Особенно, когда все находятся в раздрае.       Закончив у церкви и в участке, Хлои с трезвой головой едет в больницу. Она не боится оставить его одного на врачей, просто так важно проверить, что с Люцифером. Ей хочется верить, что всё увиденное днём — просто чёртово помутнение рассудка. В конце концов, Хлои работала, как проклятая, без продыху, но… Но чем ближе она придвигается к больнице, к палате Люцифера, тем больше понимает, в какой все опасности и в первую очередь сам Люцифер. Он вечно твердил, что он Дьявол. Это не может быть правдой! Утром он сказал, что святая земля может убить его. Глупая шутка! Его тело покрыто ожогами четвёртой степени на восемьдесят процентов, он замотан в бинты, напоминая мумию. Его лицо не было человеческим! Очевидно, что мистическое и научное плохо смешиваются и вряд ли одно способно помочь другому. Дьявол, Дьявол, Дьявол!!!       Хлои замирает у входа в палату. Прошло уже много, много часов, состояние стабилизировалось, и Люцифера перевели из реанимации. Он пару раз приходил в себя и не вопил от боли. Он был настоящим чудом для врачей. Он Дьявол, Дьявол!       Хлои не решается дёрнуть за ручку. Страх медленно окутывает её, начиная с плеч, вниз по рукам и бокам, пересчитывая рёбра, образовывает острый, жгуче-ледяной комок, цепляется щупальцами за позвоночник, снова поднимаясь по позвонкам, как по ступеням, длинный иглами пронзая мозг. Страх, ничем не обоснованный, абсолютно иррациональный страх сжирает Хлои живьём, проглатывая трепещущие внутренности и онемевшее сознание.       Когда медсестра распахивает перед носом дверь и выходит из палаты с подносом в руках, Хлои приходится отпрыгнуть в сторону. Ей кажется, что Люцифер сейчас не спит, что он знает, что она здесь и следит за ней, ждёт её появления, чтобы… Хлои не может думать об этом. В её голове всплывают расплывчатые пятна крови, пепла, золы, необъятной, первозданной ночи, наполненной ужасом и одиночеством. Она не знает, что произойдёт, но знает, что это будет очень и очень плохо. Хлои чувствует себя маленькой девочкой перед большим-большим страхом. Она стоит посреди темноты и может сделать шаг вперёд или шаг назад. Такая трогательная борьба: ребёнок и неизвестный монстр в темноте перед ней, безусловно страшный и ужасный, но не имеющий своего облика. У него паучьи ноги или лапы дикого зверя? Окровавленные когти и кривые клыки? Рога? Или это бесформенная капля липкой, холодной, тёмной-бордовой субстанции, готовой поглотить тебя. Или порезать? Или оторвать голову? Может, похитить? Или убить всё, что ты любишь? Никто не знает. В темноте перед ребёнком стоит самый большой монстр — неизвестность. Ребёнок делает шаг назад, робкий, неотрывно следя за темнотой, потом ещё шаг, уже шире, но всё ещё медленно, и только через пару футов он кидается за угол. К свету, к маме, обнимая её, тыкаясь сопливым носом ей в живот и прячась за её руками, принимая свою слабость и незнание. Хлои знает. Не всё, но знает. Знает, кто такой Дьявол, знает, что такое зло, и знает, кто такой Люцифер. Образы в голове расплываются, разговоры в памяти перемешиваются, голоса воют и хрипят, обрывая один другого. Хлои медленно протягивает руку к дверной ручке. Пальцы липкие и холодные, и ручка тоже холодная. Хлои сжимает её, ощущая гладкость металла и напряжение в мышцах. Толкает дверь и делает шаг, широко распахнув глаза. Входит, делая прерывистый вдох. Хлои не ребёнок. Она не может принять свою слабость. Она не может трусливо сбежать после многих лет, когда она оттачивала хладнокровие и храбрость. Хлои не может потерять друга.       Люцифер лежит с закрытыми глазами. Спит, или просто не слышит, или не обращает внимания, но это становится для Хлои небольшим облегчением, передышкой перед сражением с самой собой. Она стоит перед ним, вперив взгляд в закрытые глаза. Его лицо, сейчас обычное, человеческое лицо было почти не повреждено — только искусанные в мясо губы и пара небольших ожогов на лбу и щеках. Сейчас Люцифер выглядит совершенно спокойным, безмятежным и очень уязвимым, но сквозь марлевые повязки проступает нечто мощное, ненасытное, подавляющее волю и сознание, заставляющее Хлои чувствовать себя под прицелом. Она не отрывает глаз от опущенных век Люцифера, а страх тянет за ниточки, и Хлои хочет сжаться в комок и забиться в угол, где ничто не сможет достать. Она садится на стул возле койки Люцифера, перешагивая через обострившиеся, вопящие об опасности инстинкты. Тянет руку, чтобы коснуться пальцев Люцифера в попытке успокоить, убедить себя, что страх — лишь игры разума, дьявольское лицо — если не плод галлюцинации, то не отдельная от старого, доброго Люцифера личность, кромсающая и искушающая людей направо и налево. Или, раз Люцифер и Дьявол — одно лицо, то что он может скрывать под похабными шуточками и самодовольной улыбкой кроме обнажённой, обгоревшей плоти, обтягивающей череп, и бездонных ужасающих глаз-костров?       Мысли замирают в голове и крошатся, когда Люцифер открывает глаза. Его голова чуть наклонена, и взгляд тут же упирается в Хлои. Она не может пошевелить рукой и чувствует адский жар, исходящий от кожи Люцифера.       Они оба молчат.       Хлои не может разорвать зрительный контакт, смотрит с паникой, ощущая, как возвращается вся сумятица, что творилась с ней у церкви. Жалость, ужас, непонимание, шок, злость, чувство полной раздавленности. Эмоции застревают у неё в лёгких подобно воде, булькают и плещутся, мешая вдохнуть и выдохнуть. Глаза сухи, но всё равно нижние веки краснеют. Хлои рассыпается на множество маленьких кусочков от осознания того, что она действительно боится Люцифера, что связать две картинки воедино никак не выходит. От осознания того, как Люцифер смотрит на неё.       Он сам боится не меньше, он боится этой красочной картины на лице Хлои, боится её страха и повисшей между ними тишины.       Хлои чувствует себя виноватой. Он же говорил ей, так много раз говорил ей и всегда правду. И так много раз умалчивал, скрываясь за болезненно горьким «ты не поймёшь».       Вода в лёгких замерзает, лёд идёт трещинами, раскалывается, раня тонкие стенки альвеол, диафрагму, рассекая рёбра словно самая острая сталь. Давит на грудь изнутри, вызывая непреодолимое желание вспороть её, чтобы выпустить всё наружу. Хлои хрипит, выдыхая, резко вдыхает пресный воздух, заполненный запахом мазей, бинтов и спирта. Опускает руку с миллиметрах от пальцев Люцифера. Секунда, две, она касается их, сжимает в своей руке слишком сильно, пытаясь унять дрожь и скрыть неуверенность. Люцифер сжимает её руку в ответ несмело, словно спрашивая разрешение. Хлои смотрит на их сцепленные руки, стараясь ощутить то щемящее тепло, наполнявшее её всякий раз, когда она обнималась с Люцифером, когда они молчаливо переглядывалась, находя необходимую поддержку в друг друге. Она накрывает их руки второй ладонью, возвращает взгляд на лицо Люцифера и улыбается.       — Мне жаль, — шепчет. Дышать постепенно становится легче.       — Тебе страшно, — также шепчет Люцифер, едва шевеля губами.       Хлои судорожно кивает, моргая, чувствует, как Люцифер пытается выпутаться из её рук, тяжело дыша, но Хлои не позволяет, сжимает его пальцы сильнее.       — Нет, подожди, послушай, ладно? — Люцифер молчит, и Хлои продолжает. — Всё слишком запутано, сегодня случилось слишком много и это не позволяет мне думать ясно, понимаешь? Я не могу… — она на мгновение запрокидывает голову, смотрит в потолок, смаргивает, не давая слезам скатиться. — Не могу пока понять, что ты — Дьявол. Не могу сообразить, что ты, ты, можешь на самом деле быть им!       — Я всегда говорил тебе только правду, Детектив.       — Я знаю, знаю, но… мне трудно. Это так сложно!       Люцифер морщится от её слов. Не понимает, зачем она всё это говорит, мелко подрагивая и не выпуская его руку из своей, не понимает, к чему ведёт, не понимает, зачем ранит его каждым словом, если он готов исчезнуть с лица Земли только от одного её взгляда. Щадящего. Испуганного. Виноватого. Как так можно смотреть?       — Я не боюсь тебя, Люцифер, поверь мне, — он снова морщится, в глазах презрение и глухое раздражение заменяют горькую боль. — Просто дай мне немного времени, чтобы разобраться, ладно? Немного времени.       Люцифер не отвечает. Если бы мог, он бы фыркнул, махнул рукой, развернулся бы и ушёл, но он прикован к кровати, связан по рукам и ногам, подключён к дурацким, абсолютно бесполезным капельницам. Какой смысл в этом времени? Она успеет забыть его горящие глаза и сожжённое до мяса адским огнём лицо? Она научится скрывать нервную дрожь в конечностях и лгать, чтобы он поверил в её истерическую улыбку? Какой в этом смысл? Какой?       По лицу Хлои он понимает, что проговорил всё это в слух. Детектив тупит взгляд, словно провинившийся ребёнок, и поганое, липкое чувство отвращения к самому себе захлёстывает Люцифера жгучей волной.       В палату без стука входит медсестра.       — Пациенту необходим покой, — говорит она. — Вам уже пора.       Хлои смотрит на неё молящим взглядом, порывается попросить ещё минуту, но женщина непреклонна. Давит своим железным «на сегодня достаточно» и шире распахивает дверь. Хлои проглатывает извинения, обещание, что навестит завтра, и банальное «поправляйся». Только сжимает руку на прощание и уходит.