Возможно, в другой вселенной.

Эта история началась задолго до рождения кого-либо из нас, а именно в 1867 году, когда на улице Огр родился мальчик, которого окрестили именем «Дио Брандо». С самого его рождения жизнь обходилась с ним не самым лучшим образом: нищета, голод, вынужденные кражи у соседей, чтобы не умереть от пожирающего себя изнутри желудка, отец, повисший камнем на шее утопленника, который бы убил Дио, если бы тот не взял всё в свои руки. Мать, которая была слишком наивной и глупой, чтобы что-то изменить. Что мог сделать двенадцатилетний мальчик против вечно пьяной туши отца? Всё. Брандо вырос целеустремленным мальчиком, готовым сворачивать горы, чтобы его планы осуществились и вознесли его, Дио, на вершину. Он пошел на убийство, получив на небесах клеймо: «отцеубийца», хотя, за неимением развитой медицины, сложно определить: убил ли его яд, или Дарио сам спился. Это играло юному убийце на руку, формируя тяжелый характер – ровно такой же, как и условия, в которых он вырос. На улице Огр, в этих страшных трущобах, где даже законы жизни играли иначе, где жизнь сама играла с её обитателями, где малый пожирал крупного; по-другому выжить было нельзя. Родись Дио где-то в месте более приятном, он бы не выжил потом. Хотя его и воспитывали иначе. Мать, которая учила о том, что в любом человеке есть доброе начало, до него лишь нужно достучаться, будто жила с пеленой на глазах, и если первое время Дио принимал это, думая лишь о том, что всё, что он видит – это его же предрассудки, то один случай на улице Огр изменил его мировоззрение на жизнь навсегда. Ему было 9. Отец всё так же не переставал пить уже четвертый день, и Дио на время сбежал из дома, чтобы его прежние побои и синяки хоть на немного, но сошли. Выбрал он не лучшее время – октябрь, дождливую пору, которую пережить на улице в его тряпье было сложно, если не сказать невозможно. Смеркалось, дождь уже прекращал лить, и последняя повозка, которую заперли изнутри на случай нападения, пронеслась мимо, расплескивая колесами воду меж крупных булыжников на промозглые ноги. Брандо слышал, как за углом местного кабака, плачет ребенок. Он вопил и до этого, но шум дождя и гроза затмевали его крики хотя бы на какое-то время. Дио сначала думал, что эти вопли привлекут внимание собак или тех людей, которые выползали только по ночам и не брезговали даже трупами своих «сородичей»: были и такие. Но ребенок не успокаивался, не умирал от холода, значит: что-то или кто-то грел его или охранял от окружающих. Дио, в общем-то, не было никакого дела до жизни другого человека, кроме себя, но этот крик мешал ему спать. Любопытство вскоре взяло верх, и когда пьяницы скрылись от вновь начинающегося дождя и темноты в кабаке, Брандо поднялся, накинув на голову то, на чем он лежал, и пошел за таверну. Как он и думал, ребенок был не один. В мраке и грязи он слышал писк крыс, чувствовал отвратительный смрад, который перебивал даже обычный запах на не самой чистой улице в Лондоне. Его бы стошнило, если бы он что-то ел за последние сутки: в самой куче нечистот и испражнений сидела женщина, которая и качала этого ребенка, замотанного в невесть что. Она не была пьяна, лишь истощена смертельно: впалые щеки, худые и длинные пальцы, огромные синяки под глазами, да и глаз не видно: те лишь прогалы между кожей, от которых Дио встрял на месте, словно пригвожденный к земле. - Ох, слава Богу, я-то думала здесь не осталось никого...Кто мог бы помочь мне и моему малышу, – хрипит она, наклоняясь слегка вперед, чтобы разглядеть того, кто стоит перед ней. Но она ошиблась. Здесь всё еще не было таких людей. Дио не собирался ей помогать, так как жизнь научила его, пока что, только одному правилу: «думай только о себе. У тебя есть только ты. Никто и пальцем не шевельнет, чтобы спасти твою шкуру от лап опасности, угрозы и смерти. Никто никогда не заплатит за тебя. Никто никогда не признает твою важность, если ты не будешь человеку полезен». Это Дио запомнил, благодаря своему отцу. Человек, без которого он бы не появился на свет, который взял на себя ответственность за маленького беззащитного ребенка. Который уничтожал последнюю надежду Дио на будущее – его мать. Брандо расценивал это как предательство перед самим человечеством. Его отец не достоин называться человеком, он недостоин даже называться животным, ибо каждая скотина знает, что за своими потомками нужно ухаживать, чтобы в дальнейшем они помогали тебе. Откуда Дио это знал? Только со слов книг. В жизни он не знал слов «забота», лишь воспоминания о матери давали определенное понятие этому слову. Забота, охрана, семья. - Сколько вы не ели? – спрашивает он у женщины с ребенком, и голос его, севший от постоянного плача, кажется совсем взрослым. - Я... Я кормила его, пока могла, но Бог забрал у меня молоко. Видимо, я не должна была становиться матерью и рожать ребенка вне брака... Это ведь грех, - она посмотрела на лицо малыша. Он, должно быть, худее, чем должно. «Бог». Интересно, найдет ли Дио когда-нибудь ценность этому слову?... – Я не ела около недели, и я благодарю Бога за тот дождь, который позволил мне хотя бы напиться. Она благодарит Бога за дождь. Того самого «Бога», который обрек на смерть и её, и ребенка. - Я... «одолжила» несколько монет у своих друзей. Пожалуйста, возьмите его... Умоляю, не дайте ему умереть. Я вижу по глазам: вы хороший человек. Вы еще не познали того ужаса, что творится здесь, эта чернота не коснулась еще вас. «Украла» - сразу мысленно сделал выговор Дио и опустил голову, презрительно взглянув на те несчастные три монеты, которые покатились из подола. Он соблазнительного блеска его отвлек кашель. Такой глубокий, такой громкий, будто бы она кашляла кровью. - Пожалуйста... – повторила женщина совсем хрипло, но Дио развернулся на пятках. - Я вернусь позже, - отчеканил он, возвращаясь к своему месту. Ей оставалось не так долго. Дождь ночью усилился. Хорошо, что Брандо ночевал под козырьком, его голова была относительно сухой, лишь ноги постоянно были влажными. Это было плохо. Нужно возвращаться домой как можно скорее, чтобы просто высохнуть. Мальчик поднялся со своей импровизированной лежанки, поднял тряпку и, оглянувшись по сторонам, направился за угол того самого трактира. Как он и ожидал – едва заметная ухмылка проскальзывает по лицу – женщина уже не дышала. Её поза была неестественной, будто она корчилась в агонии. Но даже в таком состоянии её руки держали малыша крепко: голова откинута на груду мусора, рот открыт и искажен. На щеках остатки рвоты, крови, и, когда Дио подошел чуть ближе, несколько мух вылетели изо рта. Отвратительно. Дождь скрыл монеты в грязи меж булыжников. Ему удалось найти их, очистить и спрятать в кармане. Он мог теперь прожить еще неделю, не скитаясь по таким же кабакам и не демонстрируя своё интеллектуальное превосходство над пьяницами в элементарных играх. Когда Дио развернулся, чтобы покинуть несчастный поворот, он услышал шорох позади и обернулся. Ошибка. Ребенок проснулся, зевнул. Настолько маленький, он даже не мог понять, что произошло. Настолько маленький, а уже беззащитный и обреченный на смерть здесь. Интересно, что на Небесах делают с такими душами? Попадают ли души вообще куда-то после смерти? На макушке едва виднеются светлые волосы, как и у его покойной матери, а глаза ярко-зеленые, навсегда оставшиеся в памяти мальчика. - Прости, - будто отчитываясь перед кем-то, произносит Дио и наклоняется, чтобы натянуть ткань со лба на лицо малыша. Ни к чему ребенку видеть то, что произойдет с ним уже сегодня ночью. *** Прошло два года, а парень не прекращал поражаться своему окружению. Люди вокруг вымирали, как жалкие насекомые, но, тем не менее, их всё равно становилось всё больше. Множатся, как назойливые мухи, везде, даже на глазах у других, погрязшие в низменных потребностях, в алкоголе, свинстве. Многие ли из них помнят, что они еще люди? Умирают они там же, где и сношаются. От остановки сердца; от того, что захлебнулся рвотой и задохнулся, от голода, от болезни, от потери крови после потасовки за углом за гроши, от яда, от свернутой шеи, потому что поскользнулся на чьей-то моче, пока спускался по лестнице. Брандо чувствовал себя автором одной из своих любимых книг, будто он в голове прокручивал постоянно текст будущего шедевра, где он свысока смотрит на скот перед собой. Отвратительно. Омерзительно. И, конечно, гадко. Мальчик сидит в углу кабака, куда его пустили даже без заказа, что удивительно. Свеча на его столе уже почти погасла, но ни тарелки, ни бокала этот стол и его глаза сегодня не увидели. Желудок заурчал, посылая спазмы по всему телу. Ощущение тошноты поселилось в горле и под ребрами – Дио не ел уже три дня, все ждал, пока кто-нибудь да подсядет, соблазненный желанием обыграть наглого парнишку. И, кажется, сегодня он, наконец-то поест. - Ты не много о себе возомнил, малец? – голос говорит громче, чем следовало. Очередной самоуверенный в себе мужик, который едва алфавит перечислить может. - Может, сыграешь со мной, и только потом будешь говорить что-то обо мне? - Хм, - незнакомец ухмыляется и присаживается за столик, - Чего ты хочешь? - Просто купи мне поесть. А я обеспечу тебе досуг на вечер, - кивает Брандо и наклоняется под стол, чтобы взять сложенную доску для шахмат. - Идет... Но учти, что если я выиграю, то досуг для себя я выберу сам. Грязная улыбка, обнажающая такие же грязные зубы, а его кривые пальцы сжимают колено ребенка. Дио сжимает челюсти, хмыкая. - Что ж, пусть будет так, - всё-таки, он понимал, что когда-нибудь это должно начаться. Тело – вполне себе частый метод платежа за что-то здесь. Фигуры расставлены, незнакомец делает первый ход черными. Довольно предсказуемый, но его уверенность в себе так подло влияет на Дио, что мешает думать. Он нервничает, но виду не подает, стараясь не отвлекаться от происходящего на доске: не стоит терять бдительность, не стоит поддаваться страху. - Шах, - произносит он, словно выдыхает, и плечи мальчика падают расслабленно, - И мат. Я победил. Мужик смотрит на доску, не двигаясь, еще секунд 10. Как этот мальчишка смог обыграть его в том, в чем разбираться в свои зеленые годы не мог? Его довольный взгляд, говорящий о безоговорочной победе, о превосходстве силе ума над физической, о том, что возраст не значит ничего в эрудированности, выводит пьяницу из себя. - Значит, жратву тебе покупать? – обозлено произносит он, сжимая кулаки так сильно, что ногти вот-вот кожу проткнут. - Да. У нас была договоренность, ты знаешь. Спорить он не стал, даже не пнул Дио напоследок. Надо же, Брандо был о нем куда худшего мнения. И, несмотря на страшный голод, даже здесь парень контролировал себя и старался кушать так, словно это был его ужин, следующий после обеда, а утром он угостил себя легким завтраком. Вкус еды был чистейшим наслаждением, и желудок благодарил своего хозяина за это. Мужчина даже расщедрился на бокал дешевого вина, и Дио теперь расслабился окончательно, чувствуя себя самым счастливым и самостоятельным ребенком во вселенной. И вскоре ему пришлось покинуть кабак и расстаться с этой мыслью. Когда он закрывал за собой деревянную дверь и накидывал тряпку на голову, позади послышался знакомый голос: - Знаешь, как-то не очень честно вышло. Договаривались об общем досуге, в результате удовольствие от игры получил только ты, к тому же, я тебя накормил... Брандо встрял. Только что проглоченное им вино резко подалось обратно, но Дио подавил в себе приступ тошноты. - Всё было честно, - ответил он кратко, - Мы договаривались на игру. И результат был оговорен заранее, а ты проиграл... - Но вино в правила игры не входило. Мужчина не ждал приглашения или соглашения. Он просто морально мариновал парня, наслаждаясь его страхом и нежеланием. Чужая рука схватила крепко мальчишеское плечо, не давая и двинуться с места, пока вторая сжимала его зад. - Знаешь, у тебя фигура, как у моей сестренки, когда она была младше и пока была живая. Такая женственная и аппетитная... Не скромничай, я уверен, что половина квартала тебя уже отымела. Дио мог перетерпеть всё, кроме клеветы на себя. Даже не думая, он согнул руку в локте и ударил обидчика в ребра, сам собрался драпать, но мужик этого явно ожидал – теперь он держал парня за волосы, крепко и ни капли не нежно. - Отпусти! – взревел Брандо, жадно глотая воздух и пытаясь не упасть на колени, держать равновесие, пока его за волосы тащили к переулку, - Всё было честно, ты, кусок дерьма! - Сейчас всё будет честно... – спокойно ответили ему, заламывая юные руки за спину и фиксируя их дешевым ремнем, - Лучше не рыпаться. Тебе же хуже будет, знаешь же. Когда руки были скованы, ноги раздвинуты чужим коленом, а чужая рука держит у горла нож – трудно сопротивляться. Даже если бы Дио бежал, его бы догнали. Даже если бы Дио кричал – никто бы не помог. Дио не мог сделать абсолютно ничего, кроме как заплакать и подчиниться сильнейшему. Сила решает всё. Вопреки мыслям насильника, Дио ни разу не участвовал ни в чем подобном. Его избивали, тыкали лицом в миску с едой, измывались, оскорбляли, плевали в лицо. Но не насиловали. Но даже в такой ситуации он решил молчать. Он догадывался, что крики, мольбы и, не дай Боже, стоны, лишь еще больше раздразнят уёбка. Когда с него сдернули штаны, он закусил губу. Когда услышал позади себя, как спадают штаны второго – зажмурился. Но не проронил ни звука, когда в явно неподготовленный анус силой проталкивали член. По подбородку стекла капля крови из прокусанной губы. От боли, давления и страха кровь заплясала в ушах так, словно черти лично выползли из Ада, дабы станцевать на его барабанных перепонках. От пыхтения позади, от хватки на собственных бедрах, от самого своего положения Дио не выдержал и заплакал, молясь, чтобы его слезы остались незамеченными. Он старался не дышать, чтобы всхлипы не привлекали внимания. Он хотел бы провалиться сейчас под землю, хотел бы, чтобы его отец, не способный защищать и оберегать, умер сейчас от того же стыда, что умирал он, Дио. - Что-то ты тихий, сученыш. Тебя не учили, что нужно делать, чтобы было хорошо? – рыкнул мужчина, входя в податливое и слабое тело до упора. Но даже тогда Дио не пискнул, - Говори! Кричи! Выдай из себя что угодно, мразь! - Пошел к черту... – едва заметно прошипел Брандо и сплюнул в сторону, после чего получил оплеуху, от которой отлетел в сторону. - Ну и лежи здесь! Оставить бы тебя связанным на съедение собакам, но на такого неблагодарного уебка даже ремень оставить жалко. Парень получил плевок в лицо, удар в живот и остался лежать так, пока шаги, отдающиеся в печенках, не стихли и он не потерял сознание.