Сборник драбблов

— Дум, я всё у тебя спросить хочу, но стесняюсь. Тилль успел уже привыкнуть к Ландерсу, потому примерно представляет себе, чем его «стесняюсь» для Кристофа может обернуться. Шнайдер Пауля знает гораздо дольше, а оттого лучше понимает, чего ждать — это видно по его чуть усталому взгляду. — Не стесняйся, Пауль, тебе молчать вредно для здоровья. Разорвёт ведь, — разумеется Кристоф прекрасно знает этот вкрадчивый тон. И ведь ничему опыт дурака не учит! Пауль бывал нещадно бит за свой острый язык и всегда невероятно нужную всем вокруг критику, даже если справедливую, но молчать — это против его природы. — Да я просто вот смотрю на твою причёску… Ты, я так понимаю, смирился с тем, что тебе никогда бабы давать не будут, и решил ситуацию отпустить, да? Как волосы? — Ох, пошёл ты на хер. — Я так и думал, — удовлетворённо кивает Пауль, ловко увернувшись от палочек, которые, прицельно брошенные сильной рукой барабанщика, проносятся в опасной близости от его головы. Тилль наблюдает, словно ребёнок в зоопарке. Ему и любопытно, и непонятно, и почему-то смешно. Видимо, инстинкт самосохранения у Пауля отсутствует. Потому что он подходит к Шнайдеру, доставая на ходу гребешок, у которого с зубчиками всё очень и очень плохо. — Отъебись, а? — безнадёжно просит Кристоф. — Ты голову когда мыл в последний раз… — не обращает внимания тот и как-то очень ловко и деловито начинает расчёсывать Шнайдера. Кристоф ловит взгляд Тилля, очевидно немного смущается и поясняет: — Этого проще перетерпеть, чем отвязаться… «Этот» смешливо фыркает. Флаке доверительно рассказывает ему, что раньше Кристоф Пауля на дух не переносил. Это Тилль хорошо помнит, потому что как можно забыть ультиматум «или он — или я». Потому его сильно восхищает то, как эти двое сумели преодолеть взаимные разногласия. Рихард зубоскалит про «от любви до ненависти», потом называет их «подружками» — и тут почти честно, куда один, туда и другой. Тиллю, к примеру, периодически нужно отдыхать от любимых коллег, Оливер вообще не стесняется говорить честно: я вас люблю, но вас слишком много, ребята. А вот Шнайдеру и Паулю, кажется, всегда есть, что обсудить, о чём посмеяться или помолчать. Через какое-то время «подружками» Рихард их называть перестаёт и мрачнеет, мрачнеет… — Ну пошли. Ну пошли, вставай, чего ты лежишь… ну давай. Давай, вставай, давай. Ну. Ну? — Блин, отвали, Пауль, — вяло пытается отбиваться Шнайдер. — Я только лёг, пригрелся… — Ну чего ты, ну пошли, давай… давай, говорю, пошли, — Пауль угрожающе подносит запотевшую от холода баночку колы к беззащитному животу Кристофа. — Только попробуй, — предупреждающе щурится тот. Тилль с интересом наблюдает за ними. Рихард, в чьих ужасно стильных, ужасно дорогих и ужасно чёрных солнцезащитных очках отражается весь бассейн, а за ним и полоска пляжа, не двигается. Только грудь вздымается мерно и едва заметно, словно он задремал, разомлев на солнце от жары. — Дум, ты меня знаешь. — Знаю. И что? — Скажи, я адекватно реагирую, если то, что мне в голову втемяшилось вот в этот самый момент, у меня не получается? — Блядь, — обречённо роняет Кристоф, садится на лежаке и смотрит снизу вверх на Пауля, у которого на носу остался солнцезащитный крем. — Ну, что такое? — Доска! Сёрфинг! Тёлки — во! — А я-то зачем? Оливер тебе… — Да ну, он улетел уже по волнам, ищи его теперь… и вообще. Ты мне друг? — Да что же это, блядь, такое, — справедливо возмущается Шнайдер. — Я на отдыхе, я хочу лежать и не двигаться, пить пиво и морально разлагаться! Почему я должен… — Очки оставь, — услужливо советует ему Пауль, лучезарно сияющий от того, что за время всей тирады Кристоф, тем не менее, поднимается со своего места и выуживает из-под лежака свои шлёпанцы. Тилль провожает их взглядом, усмехаясь про себя тому, как они похожи на двух собак. Шнайдер — ну точно афганская борзая, идёт неторопливо и очень нехотя. А вокруг прыгает… как там этих маленьких собачек называют? Которые рычат так, будто они не размером с крысу, и глаза ещё пучат смешно… — Почему у нас не так? — Что? — Тилль от удивления вздрагивает. Он-то был уверен, что Рихард задремал, но нет. Тот, чуть приспустив очки, провожает Кристофа и Пауля очень задумчивым взглядом. — Я говорю, почему у нас не так? Почему у нас нет такой… связи? — В смысле, у нас с тобой? — Нет. У меня и шезлонга, — раздражённо произносит Круспе. И хотелось бы сейчас сказать с невинным видом, что сиятельные бока просто недостаточно долго давили на предмет мебели, и, может быть, именно в этом дело, но Тилль хорошо знает этот тон. — Ты мой лучший друг. А я — твой. Так? — Так. — Но всё равно у нас такого вот нет, как у них. — Такого чего? — Взаимопонимания. Ты никогда не заканчиваешь за меня мои… Тилль выжидающе смотрит. — Предложения! — буквально взрывается от негодования Рихард через тридцать секунд тишины. — Даже сейчас! — А… слушай, мы же даже баб делили… куда уже ближе друзьями-то быть? — Ты мне ещё скажи, что баб ты только со мной делил. Это крыть нечем. Крыть хочется, правда, матом — Тилль совершенно не понимает, каким образом оказался в этой ситуации, почему-то виноватым и медленно, но верно раздражающимся. Вина за это, определённо, лежит на одной мелкой пучеглазой собачке в обличье человека… — Рихард, ну что ты пристал, — миролюбиво произносит Тилль. — Хочешь, я тебе пива принесу? Мы с тобой лучшие друзья, но ведь это не значит, что надо копировать Дума и Пауля… они друг друга чёрт знает сколько времени уже знают… — А мы, что, меньше друг друга знаем, что ли? Сколько лет нашей дружбе? — Да откуда я знаю! — наконец, не выдерживает Тилль. — Много лет! Я не засекал. — Я тебя услышал. — Да блядь! Ты-то сам знаешь, сколько мы дружим?! — Не ори на меня! Не знаю! — Рихард поднимается с лежака и тигриной походкой, так, что даже спина его излучает раздражение, следует к бассейну, чтобы красиво нырнуть. — Очки забыл снять, — окликает его Тилль, ухмыляясь. В ответ вынырнувший Рихард показывает ему средний палец. — Чего у вас там произошло с Рихардом? — плюхнувшийся рядом с ним Пауль предложил пачку чипсов, словно задабривая. Тилль поморщился — чипсы, конечно, не фастфуд, но тоже не очень полезная штука — но подношение принял, запуская в открытую пачку руку. — А что у нас произошло? — Любишь ты вопросом на вопрос отвечать… Рихард дуется как мышь на крупу, и я делаю вывод, что ты — крупа. — Люблю, когда выводы делают. Прямо вот обожаю, — мрачно хрустя чипсами, отозвался Тилль. — Бывает проснусь с утра и думаю, а вдруг сегодня никто выводов не сделает. Лежу в постели, волнуюсь, холодным потом покрываюсь… — Слушай, то, что у тебя хер есть — не повод вести себя, как хер, — дружелюбно заметил Пауль и тоже сунул руку в пакет с чипсами. — Чего такое? — Да Рихарда кроет, — отмахнулся тот. — Вбил себе в голову, что у нас с ним отношения не такие близкие и дружеские, как у вас со Шнайдером. Бесится. — Действительно, херня какая-то, — глубокомысленно изрёк Пауль и захрустел чипсами. — А ты как думаешь? — наконец, поинтересовался Тилль и, поймав вопросительный взгляд, пояснил. — Мы с Рихардом не такие хорошие друзья, как вы со Шнайдером? — Ну не знаю… ты бы ему свою зубную щётку дал попользоваться? Тилля аж передёрнуло от омерзения. — Ладно, плохой пример. Ну, хорошо… когда у Рихарда день рождения? — Тоже мне, вопрос… Двадцать четвёртого июня. — А кто он по знаку Зодиака? Тилль помолчал, что-то прикидывая и высчитывая, потом с сомнением выдал: — Рак? — Ещё какой. Жирный такой рачище, со всеми вытекающими, — Пауль оставил в покое полуистерзанный пакет чипсов и, оттряхнув ладони, продолжил. — Ну, окей. Я сейчас тебе задам вопрос, а ты мне дашь ответ. — Это, в принципе, всегда так работает, не только сейчас. — Не умничай… Так вот, есть такая игра… «Трахни, женись, убей», — и, поймав заинтересованный взгляд Тилля, Пауль с каменными лицом продолжил. — Я тебе даю людей, а ты выбираешь, что бы ты и с кем сделал. Отказываться нельзя. — Я уже чувствую, что это дерьмо, а не игра. — Рихард, Флаке и, ну, предположим, Шнайдер. Выбирай. — Ты отбитый, Пауль, — покачав головой, Тилль, тем не менее, впал в глубокую задумчивость, не особо возмущаясь даже. Пауль, заскучав, начал тыкать пальцем в пакет с чипсами, тот шелестел и очень отвлекал. — Ну, чего там? — Я не могу выбрать, кого убить. Потому что я никого убить не смогу, — честно ответил Тилль. — Вы мне, идиоты, как семья. — С тобой неинтересно. Давай тогда с двумя оставшимися вариантами. — А трахнуть только один раз? И я сам выбираю, кто сверху, кто снизу? — Нет, вы кидаете монетку. — Хм… хорошо, а касательно женитьбы — я могу развестись? — Нет. — А изменять в браке могу? Нам обязательно спать друг с другом или это может быть фиктивный… — Блядь, Тилль! Ты такой невероятный зануда, это просто невыносимо! — не выдержал Пауль. — Выбирай уже! — Как я могу выбирать, если я не знаю, на что я соглашаюсь? — справедливо возмутился тот, выронив от такого безобразного обвинения пакет чипсов. — Это непродуманная игра! — Окей. Вот тебе наша группа. Все, как на подбор. На ком бы ты женился, если бы тебе приставили пистолет к виску и сказали, что убьют, если не? Три, два, один, я сейчас выстрелю! — Пауль приставил палец к его виску, это ужасно нервировало. — Не знаю… но знаю, кого бы я убил. Можно переиграть? — Нет. Ну, на ком бы ты женился? Ну? Ну? Ну? — На Шнайдере. Пауль, удивлённо замерев, действительно убрал «пистолет». — А чего так? — Он хороший семьянин. Он приятный, спокойный, любит вкусно пожрать… — Так, а чего не Флаке? — Флаке любить ебаться. Если мы не можем изменять друг другу… — А Шнайдер, по-твоему, не любит? — мигом обиделся за друга Пауль. — Он, знаешь ли, очень даже ебаться любит, с огоньком и… — Откуда такие глубокие познания, Пауль? — Мы же лучшие друзья! Тут Тилль не нашёлся, что ответить. Выходило, что Рихард прав — и они с ним не такие уж замечательные друзья. О сексуальных предпочтениях Круспе Тилль знал немного, но не в силу отсутствия любопытства даже, а просто как-то не возникало у них случая, когда кто-то мог бы сказать «а я вот, знаешь, люблю трахаться с наскока». — Так, а это… трахнул бы кого? — немного остыв, с искренним любопытством поинтересовался Пауль. — Тебя, сладенький. Только тебя, — оскалился Тилль. — Врёшь и не краснеешь, — фыркнул тот. — Мне, может, твои хохмы нежную душу ранят. — Хорошо, а ты? На ком бы ты женился? — На Шнайдере, конечно же, — удивлённо отозвался Пауль, будто это само собой разумелось. — И, опережая твой вопрос, он у тебя поперёк морды прям написан, и трахнулся я бы тоже с ним. — Потому что вы лучшие друзья? — ехидно поинтересовался Тилль. — Ну да. Не для тебя же моя роза цвела, — спокойно отозвался Пауль и, подобрав пакет с чипсами, снова запустил туда руку. Тилль сел за стол рядом с Рихардом. Тот поднял взгляд от газеты, которую читал, и прохладно поинтересовался: — Ты что-то хотел? Может быть, спросить дорогу к выходу? — Не будь дерьмом, — поморщился тот. — Ты, похоже, прав. Этого Рихард явно не ожидал. Он замер, потом явным усилием воли натянул на лицо выражение собственного превосходства, но Тилль прекрасно знал, что удивил его. — Вот как. — Да. Я с Паулем поговорил… и, кажется, мы действительно с тобой не так… — тут он запнулся, подыскивая подходящее слово, что сделать под пристальным взглядом Круспе было непросто. — … близки, как они со Шнайдером. — Ты так думаешь? — как-то очень несчастно отозвался Рихард, словно это не он выносил мозги Тиллю совсем недавно. Видимо, соглашательство Линдеманна его ужасно огорчило. — Но я готов это исправлять. Вся проблема голубых глаз Рихарда состояла в том, что при искреннем и неподдельном удивлении они становились такими невыносимо сияющими и чуть-чуть наивными, что только светлых локонов не хватало для иллюстрации пастушки Бо Пип. Тилль периодически зависал на эту фантазию, не зная даже — смеяться или за голову хвататься. Не дай бог ведь узнает норовистый Круспе, что в его воображении происходит. — Как? — и тут же, нерешительно. — Я тоже готов. — И чем они сейчас занимаются? — Пауль, вернувшийся с двумя коктейлями совершенно непотребного вида, которые приличествовали скорей молоденьким девушкам на их первой серьёзной дискотеке, куда они смогли пробраться, подделав в удостоверениях свой возраст, расположился прямо на песке, скрестив ноги. Он осторожно вручил Шнайдеру пузатый бокал с легкомысленным разноцветным зонтиком для украшения и, облокотившись спиной на лежак, с энтузиазмом принялся ловить губами соломинку в собственном коктейле. Та, перегруженная бумажным украшением в виде объёмного ананаса, ловко ускользала. Кристоф покосился на него одним глазом, потянулся на лежаке, чтобы ноги лизало солнце, и отозвался: — Судя по всему, это падение на доверие. Поодаль Рихард, скрестив руки на груди, словно решив вдруг поизображать мумию, выбравшуюся из саркофага, с очень серьёзным видом устремил свой взор в безбрежные морские просторы. Стоящий позади него Тилль терпеливо ждал, вытянув руки, чтобы вовремя его поймать. — Прикольно. Пятьдесят вопросов уже было, что ещё было? — Пауль, наконец, поймал соломинку и с удовольствием потянул холодный напиток. — Я, честно говоря, не знаю, как это называется… они друг друга балансом держали… как будто на невидимых стульях сидели, очень забавно выглядело. Некоторое время они молча наблюдали за товарищами, потягивая коктейли. Потом Пауль поинтересовался: — Ну что, доктор Шнайдер, в чём их проблема? Готовы обозначить? — Примерно. А вы, доктор Ландерс? — Полагаю, их проблема в том, что эти двое… пациентов — не столько друзья, сколько… что-то… — Что-то, на счёт чего мы строить предположения не станем, — назидательно поднял палец Кристоф. Поскольку Пауль сидел рядом с шезлонгом, палец он поднял, но руку пришлось опустить прямо под нос Ландерсу, чтобы тот этот самый палец заметил. Пауль фыркнул и ткнулся в палец носом. — Точно. Но если видно, то видно. — Именно так, — довольно отозвался Кристоф и занялся коктейлем.