Deathbeds

День когда Миллионс Найвз вернулся не один из своего привычно дальнего, несомненно разрушительного странствия — вот он день, который стоило назвать истинным началом Апокалипсиса. — Конца света можно не дожидаться, — Элендира шепнула на ухо Биллу Конраду, вместе с ней встречавшего их господина, одетого в простой аскетичный походный костюм. На них же — все лучшее, что можно украсть или снять с другого. Живого или мертвого. Они — патриции, чьи правила значат все для полиса и днем, и ночью. — Не горячись, — сказал Конрад, глотая едва не сказанное вслух «сынок» (Элендира и его старшие дети были почти ровесниками). Билл Конрад — самопровозглашенный граф этого полиса, оцепленного невозможной высоты стенами из бетона и сверхпрочного металла. Днем — он здесь власть, ночью — он объявляет комендантский час своим горожанам под угрозой расстрела. Он не позволяет своей жене и дочерям покидать наглухо запертые, словно погребальные саркофаги, комнаты. Лучше смерть, когда бог — не над головой твоей, а по-земному напротив, и это Найвз. — Трезво оцени масштабы, а затем сокрушайся. Ночью городом правит Миллионс Найвз. И сегодня с ним подросток какой-то нечеловеческой красоты, однако, желтые глаза его, которыми он без стеснения изучает их двоих, ангелов смерти едино верного бога, говорят об об обратном — он слишком человек. Он толком не знакомится с ними, не испытывает и доли интереса ни к чему вокруг себя. Ни страха, ни желаний, ни сожалений. Конрад изучает юношу мудрым взглядом крестного отца мафиозного клана размером с город, и покровительственно увещевает о распорядке. Элендира не может оторвать взгляд от этой красоты, созданных природой, идеальных линий, ряженой в китчевые одежды, снятые с трупов, что он, несомненно, оставлял после их с Найвзом похода. Сотнями, не меньше. Жаль, что Найвз не мог составлять армии из мертвецов. Это бы значительно облегчило его ужасное бремя… Они нарочито ведут себя хуже, чем должны, принимая новобранца, стремясь выжать из него хоть что-то, и останавливаются и вовсе на том, что он не имеет права покидать свою комнату ни на миг, пока за окном солнце, а он лишь отвечает тихое, низкое, бесчувственное (бесконечно мелодичное из его уст): — Хорошо. — Ты была права, — с ужасом скажет Конрад Элендире. — Если не мы избавимся от него, он сделает это с нами раньше. И она ответит, улыбаясь нервно: — Я не ошибаюсь. Ненавидя то, что с ней советуются, как стали бы со своим старшим сыном. Доверительно и (будь все они прокляты!) по-мужски. … С абсолютным предчувствием всех своих последующих ошибок. Когда она подумает о каждой из них, ощутит телом, безымянный, не представившийся им юноша повернется к ней, и кивнет, понимая, насмехаясь. И тогда они впервые почувствуют его силу на своих шкурах, особенно остро ощущая собственную смертность. *** То, что его зовут Легато Блусаммерс, Элендира узнает месяцем позже. Он ненормален, как и тот факт, что и имя у него — сущая фикция, пришедшая на ум Найвзу Миллионсу в день одного из лучших его, самых масштабных, геноцидов. Он посвящает ночи напролет тренировкам и умудряется не пересечься ни с кем, именно так, как его просили. Легато не слышно из его комнаты, ни звука, ни вздоха, когда он возвращается поутру. — Пора бы мне сделать ремонт, — говорит Элендира сама себе в абсолютную пустоту их поместья, понимая что другая комната, которую можно будет оборудовать под спальню, будет разделять одну тонкую стену с покоями Блусаммерса. Элендира делает все как обычно, пытаясь не выдать ни капли своей обеспокоенности. Работает в инженерном отсеке, ассистируя Найвзу, восстанавливая «Ковчег» в абсолютной равнодушной тишине гения и безвольного верноподданого, и совершенствуя собственное автоматическое оружие в лабораториях Конрада. Они разговаривают за работой и даже шутят. Конраду и правда жаль, что у него нет сына. Зато названный, такой как Элендира, вполне сгодится одной из его дочерей. — Когда ты выбросишь всю эту дурь из собственной головы, красивый, образованный юноша? Тебе двадцать два. Как назвал тебя собственный отец? Элендиру вытягивает в струну неизвестной силой. Хочется выкорчевать из своей головы каждую секунду с ненавистным настоящий именем, как чертов, отравляющий эстетику райского сада, сорняк. «Ты получишь город, » — говорил отец, — «если не будешь вести себя как твоя безумная мать.» Оторвать его голову, разбивая каждый позвонок, упрямо противящийся своей участи (как всегда делал и сам отец, идеологией вторя физическим законам собственного организма) было лучшим из решений. Это повеселило и Найвза в день их встречи, который с еще большей радостью уничтожил родной город Элендиры, сдавшийся ему без боя. Каждый, стоявший на коленях, поплатился еще больше. И только Элендира стояла прямо и гордо, называя себя впервые самостоятельно, самым красивым из имен, выбранным на свой вкус. Элендира тихо злорадствует, видя как дочери Конрада, шестнадцатилетние близняшки, пытаются бесшумно выбраться из комнаты Легато и закрыть дверь, избегая щелчка. Его действительно невозможно забыть, даже запечатлев в памяти считанные секунды единичной встречи… Элендира всякий раз находит этой мысли все более жалкое объяснение. — Вы ведь не скажете? — девочки наконец, понимают, что не одни в коридоре, и их сковывает неподдельный ужас. По их виду, нарочито опрятному можно сказать все, и даже сверх того. Элендире нравится чувствовать власть во всем, и над всеми, не меньше чем звучание собственного имени, которое никто кроме нее самой не произносит вслух. У этих жалких, беспомощных человеческих созданий красивые, молодые девичьи тела, и ничто так не выводит из себя как само их существование. Элендира пока не знает, почему Найвз ненавидит всех, она лишь в начале бесконечного пути, однако, с каждым новым днем ее список смертников разрастается как багровое пятно крови из растерзанного тела убитого ей отца. Элендира молчит. — Я думаю мы договоримся, — более человечная из близняшек бесшумно давит в себе настигающее ее отвращение и замешательство, а вторая тянется и что-то тихо шепчет Элендире на ухо, сбивчивым дыханием опаляя ее лицо. Девчонка падает от пощечины, но, благо не замертво, как узнает Элендира на следующий день. Как очень бы ей того хотелось на самом деле. *** Она вспоминает как посетила публичный дом впервые. На ней был мужской костюм, вне сомнения, дорогой и изысканный, как полагается богатому сыну из уважаемой семьи. Шлюха с пустыми глазами опускается на колени. Элендира не помнит о ней ничего, что выделяло ее среди остальных. Женщины все одинаковы с лица и прекрасны. — Нет, — Отрезает Элендира ледяным голосом мужчины. — Просто разденься. И не смей прикасаться ко мне. Женская одежда выглядит так странно как красивом мужском теле Элендиры, что хочется изрезать себя там, где должны быть богом нарисованы изгибы женской талии, ее резкий, как уверенная, дерзкая запятая переход к крутому бедру. В эту секунду она совершит свое первое убийство, и Элендира не знает зачем. Легче не становится никогда. Даже когда пытаешься услышать его тихие шаги за стеной, прижав к уху дно хрустального бокала. Она слышит его едва уловимый смех. Совсем, до ужаса близко. И в нем нет не капли того, что должно быть в человеческом смехе, что служило бы предикатом жизни или здоровья. Так бы смеялась сама смерть, склонившись над ней, стучась сухими ветвями в окна Элендиры. Наверное, их спины бы соприкоснулись, если бы не несгибаемая черта стены не рассекла это душное, мертвое пространство между ними. Почему-то Элендира знает это, и откинет голову назад, так чтобы сделать себе еще больнее. «Выбросить дурь из головы.» — Сказал бы Конрад сейчас, и вторил бы ее настоящий, покойный отец угасающим, жалким едва уловимым огоньком из далекой памяти, и это был бы первый раз, когда чудовищная правда прозвучит уместно. *** Легато покинет свою комнату днем, а Элендира за стеной просто чудовищно не выспится. Больше никто не скажет Блусаммерсу, что он должен делать. А Элендира примерит особо яркую помаду. — Никогда не поверю, что у тебя были женщины, — днем, оттеняя жару бесконечного лета своим бескровным лицом, он еще более красив, чем ночью. С этого не начинают разговор; за обедом. С этого не начинается вообще ничего хорошего и правильного. — У меня было все, — и, кажется, что его и вправду ничего не удивляет. Элендира не чувствует, чтобы он проникал ей в голову хоть когда-то, но знает, что он понимает. Это — худшее, что может произойти. Он не продолжает разговор, вопреки ее ожиданиям, и его хочется без причины резко ударить, особенно после того как Элендира обнаружит, что именно Блусаммерсу Найвз не определит порядковый номер в разрастающейся банде «Ган-хо-ганс». — Кроме этого, — прервет ее мысли Легато и улыбнется бесцветно. — Этого у меня не было. И голос его вздрогнет удушающе по-человечески. Не будет. Он бы сломался, если был чем-то хрупким и не умел гнуться неживой субстанцией ненависти. Элендира схватит Легато за руку у порога его спальни. И он не знает, сколько секунд показались ей часами, пока она ждала его, возвратившегося после своей тренировки необычно невовремя. Она скажет то, за что презирала бы себя годами раньше, убивая впервые. Элендира слишком долго была богатым, утопающим во вседозволенности сыном, знает возможности денег и их ценность в полисе Конрада, в котором, по иронии, убийство — под абсолютным запретом. Найвз всегда готов пожертвовать малым ради великого и это делает его тошнотворно человеческим созданием. Истинный бог не знает компромисса, не живет верой, ибо сам он — вера. Но они слишком молоды, чтобы осознать это… А, возможно, не повзрослеют никогда. — Сколько ты хочешь? — Вместо чудовищного «сколько стоишь» совсем не ранит Легато. Глаза блеснут золотом устало из-под темных ресниц, и он улыбнется. — Только не ко мне, — а вот это почти уничтожит Элендиру пулей навылет, через все необходимо, жизненно важное. Она бы и душу продала, чтобы увидеть, чем он живет, когда не убивает. Или не учится этому. — Здесь или у тебя. «Здесь» означало в кромешной тьме коридора поместья. И это — еще один хлесткий удар. Элендира точно убьет его, если Легато скажет хотя бы еще одно слово. *** Элендира повторит свой вопрос, была ли у него женщина, конечно, и себя разумея одной из них, и Легато это не покажется смешным. Он только скажет, что от них много шума, а удовольствия — порядком меньше. За плату он говорит намного больше, хоть о цене они не условились. — Хочешь, я все сделаю сам? Так будет, пожалуй, правильно, ведь Элендире нужно расслабиться, а Легато никогда не позволяет себе выглядеть уставшим, как бы их господин много не требовал от него. — Просто разденься, — повторит Элендира словно ожившим голосом из своего прошлого, еще совсем мужским и безапелляционным. Но он, не слушаясь, как будто и не слышал, раздевает ее вместо себя, и Элендира не смеет возразить. На ней всегда чулки — разве это не глупость, сам факт того, чтобы носить их в пустыне. В гардеробной Элендиры их сотни пылятся, самые дорогие что ей удается достать у местных купцов. Еще ничего не произошло, он только снимает лаковые туфли на высоком каблуке с ее ног, встав перед ней на колени, а Элендира не может уняться. Будто нет Элендире места в этой невозможной реальности, где ей — человеческому мусору — принадлежит все, что она пожелает. Неужели такого мира так боится господин Найвз? — Так, значит, час? Ты не останешься? — Зависит… — Легато проводит горячим языком от ее ступни до колена, так и не сняв ее чулки. — Хочешь ночь? Она не отвечает, но он все слышит. И в ее голове раздается его бархатное, тихое: «Впервые? Поверь, это хуже, чем об этом говорят.» Элендира резко меняет их позиции, хватая Легато за горло и впечатывая в кровать. — Только посмеешь залезть в мою голову — умрешь. — Я бы не спал с тобой, не будь ты мне ровней, — оскалится он, откидывая голову назад то ли в боли, то ли в безумии этого необъяснимого, понятного только ему блаженства. — Ты можешь приблизить меня к… — Закрой рот! Не поминай всуе! Элендира ударила Блусаммерса наотмашь свободной рукой, не ослабевая хватку на его шее, но не позволяя ему подавиться собственной кровью. Элендира берет его с грубостью мужчины, закинув его стройные ноги на свои плечи, и Легато, на удивление, с полной, несвойственной шлюхе отдачей, двинется навстречу. В ночи серебрятся светлые пряди Элендиры, и это единственное, что Легато целует по-настоящему долго. И к глазам ее, серым, затуманенным, он все норовит прикоснуться губами. Но этого не позволит уже Элендира, ведь, так целуют прощаясь, ненавидя, мечтая избавиться. Она бы так думала, если бы не знала Блусаммерса хорошо. Как удивительно говорить об этом с человеком, с которым от силы несколькими словами перекинулся, где каждое новое зачеркивало смысл предыдущего. Он будто провоцирует ее на еще большую жестокость, позволяя Элендире исследовать себя еще больше. Разумеется, имена можно выбирать себе бесконечно, однако, сбежать от себя все равно не получится. Легато — бездна, в которую бесконечно больно падать. Она не примет в свое вечное забвение, и муки ада не заставят почувствовать себя мучеником, несущими крест в усеянную тлеющими углями бездну. Он пуст настолько, что в нем эту вечность нарисовать, кажется, можно от одноклеточной основы отсчета. Без цели и смысла. Худшее из мучений, с которым он наверняка борется так отчаянно жестоко. Элендира, думая об этом, беспорядочно, в хаосе броуновского движения мыслей, отводит густые, смоляные волосы, безапелляционно закрывающие его лицо, словно спрятать что-то должны. Она не прогадывает и как всегда не ошибается: его звериные желтые глаза смотрят на нее без полутона тепла, в сфокусированном напряжении хищника, готовому ко всему с ее стороны. Даже дыхание его — и то не сбилось. Он кончает, лишь тихо выгнувшись гибким телом ей навстречу, внезапной судорогой, и это — первая возможность для Элендиры поцеловать его. Поцеловать первое живое тело, теплое, настоящее, если не в унисон его воли, то хотя бы не вопреки. — Ты до сих пор живешь так, словно безымянный? — спросит Элендира, желая уничтожить всего его или лишь часть, она пытается не задумываться над этим, и лишь после этого он отвечает на ее поцелуй так, что дух захватывает, будто выхватывая душу из самого тела. Элендира думала бы, что он вновь проникнул в ее сознание, если бы не знала, что и последний беспринципный мерзавец может держать слово, если терять ему нечего. — У тебя тоже нет имени, — ответил Легато, улыбаясь. — Было бы правильно, если бы ни у одного человека на Гансмоуке не было имени. — Социализм проваливался каждый раз, как его воплощал очередной божок, — скажет Элендира с высоты своих знаний и мыслей, захлебываясь этой пустотой, понимая, что им пока не о чем говорить с этим ребенком, кроме как о его безусловной красоте и известных умениях, за которые, она, к слову, щедро отплатит. Легато не поспорит с ней, лишь потому что понятия не имеет о чем она. За его спиной — ни единого класса школы. Ни единого года свободы. И, благо, что так. Он, наверное, был бы неуязвимым в противном случае. *** Абсолютная пустота, то, чего не существует и то, чему не придумано название. Бессмыслица, глупость и пьяный бред. Элендира будет думать нечто подобное бесконечно, проснувшись в кровати без него, прокручивая как молитву слова, намеренные придать ее мыслям хоть какую-то ощутимую материальность. В коридоре Элендира слышит его удаляющиеся бесшумные шаги и почти кожей она ощущает его бесцветную, ничего не значащую улыбку. Словно от нее тоже исходит неуловимый звук надвигающейся за сотни километров песчаной бури. Назвать Блусаммерса в честь какого-то ледяного, разрушительного ветра было бы куда правдивей. Элендира понимает, что Найвз даже не задумывался о том, кем был Легато. Или мог быть, если бы захотел жить с тем же остервенением, с каким жаждал смерти. Элендира снова будет ждать Легато за обедом. Просто чтобы хранить молчание, или чего-угодно, что ему потребуется после этой ночи. Он не придет, ни сегодня, ни в какой-либо другой, обозримый в недалеком будущем день. Будто не живет, не дышит, и едва ему нужны были те тридцать серебренников (Элендира корит себя за слабость метафоры — он взял у нее сотней больше). Элендира стоит больше. Из его комнаты по-прежнему не слышно ни звука, ни шепота, ничего человеческого. И, однажды, от одной из дочерей Конрада, той самой, которой Элендира влепила самую искреннюю из всех своих пощечин, она узнает, что Легато перейдет на прежний режим ночных тренировок. — Сама заходила проведать. Не пустили, — смеясь, без капли сожаления. Словно в этом доме пустеет все, к чему прикасается Блусаммерс. Благо, он никогда не сможет прикоснуться к господину Найвзу голыми руками и безнаказанно. Днем Легато запирает двери на самый прочный из всех замков. Элендира увидит его дверь приоткрытой месяцем позже, и зайдет в его спальню полная решимости сорвать его голову с плеч, осознавая полную бессмысленность нового, грядущего убийства. — Тебе нравится? Элендира никогда не видела настолько пустых комнат. В ней не было ничего для жизни, и даже для смерти всего было недостаточно. Безнадежно голые белоснежные стены и пол из красного дерева, без единой трещины. Легато заговорит с Элендирой, словно между ними не было ничего, и в то же самое время произошло все, что могло бы их к чему-то обязать. Его загорелое, но бескровное лицо закрывают все те же густые темные пряди, призванные скрыть хоть половину его лица без единого человеческого выражения. И приблизить к людям. Пока в этом нуждается Найвз. Легато улыбается по-прежнему так, что Элендира чувствует это больше кожей, чем видит глазами. — Да пошел ты, — скажет она, делая первый шаг в звенящую пустоту. Подальше от этой комнаты, чтобы вновь соприкоснуться спинами к единой ледяной стене. Она произнесет шепотом, прижав лицо к коленям, зная, как отчетливо он услышит ее слова в своей голове. — Я убью тебя через десять лет. Это будет самое бессмысленное из всех убийств Элендиры.