На все воля Божья

      Действительный статский советник подал прошение об отставке сразу по возвращении в столицу из штаба действующей армии. Полученное под Плевной ранение в ногу оставило в память о себе прощальный подарок — белый шрам в три пальца вдоль правого бедра и нескончаемую боль в колене.       Отказавшийся от трости — не в сорок же лет с ней ходить! — Виктор стоически перенес обязательную встречу с генерал-губернатором и, бережно храня в нагрудном кармане подписанное самим Государем Императором прошение об отставке, теперь медленно прогуливался по улицам вечно куда-то спешащего Петербурга. До начала лета оставалось всего четыре дня.       Нева бунтовала. Темные воды не верили в смену времен года, казалось, что в них — вечная зима. Клокочущая, холодная. Набегающие волны любовно ласкали уходящие вглубь ступени, поднимаясь все выше и выше и надеясь в скором времени пробраться в город. Но этому не бывать. Последнее летнее наводнение было в далеком 1703 году, и то в августе. Сейчас же городу нечего бояться.       — Виктор Михайлович! — Домоправительница Анна, совмещающая в себе все возможные статусы зоркой хранительницы недавно купленного в пригороде дома, взволнованно выбежала с кухни. — Вы нас так напугали! Экипаж уже давно вернулся, а Вас все нет и нет. Мы боялись, народовольцы снова вышли на охоту.       Под весомым «мы» Анна, конечно, подразумевала себя и личного помощника Гончаренко — Сергея Игнашевича. О том, что между этими двумя роман, Виктор догадался сразу по прибытии из Болгарии, но учтиво молчал. Захотят — сами расскажут.       — Анна, не волнуйтесь. — Улыбнулся мужчина. — Я не думаю, что им есть дело до отставного действительного статского советника.       — Поздравляю! — Радостно приложив руки к груди, просияла домоправительница.       — Обычно с отставкой не поздравляют. — Засмеялся Виктор.       — Но Вы ведь так этого хотели.       Женщина лукаво подмигнула и убежала на кухню. Виктор Михайлович сверился с часами — ровно семнадцать. Значит, Анна побежала подавать Сергею так горячо любимый им татарский чай.       Отвыкший от мирной и бездельной жизни, мужчина сначала не знал, чем себя занять на воле. Вложившись по молодости в Меликовский нефтеперерабатывающий завод, Виктор сейчас абсолютно не нуждался в финансах, а семьей, благу которой можно было бы посвятить всего себя, он так и не обзавелся (признаться, уже и не надеялся). Но одна мысль вот уже три года не давала ему покоя. Гончаренко загорелся идеей стать попечителем сиротского приюта и развить его до такой степени, чтобы образование, получаемое детьми в его стенах, было сравнимо с образованием Александровских лицеистов. Именно этому и посвящал все свое время отставной действительный статский советник.       — Разрешите? — Не дожидаясь ответа, Анна невесомо засеменила по паркету, внося поднос с ароматным чаем и шоколадным печеньем. — Ужин только через час, а у Вас ни маковой росинки во рту с самого утра.       — Анна, но я обедал у генерал-губернатора. — Пытался было поспорить мужчина, но сдался. Из таких моментов Анна всегда выходила победительницей.       — Знаю я этих губернаторов! — Многозначительно кивнула женщина и уже собиралась, было, выйти, но у самой двери остановилась, разворачиваясь лицом к хозяину. — Совсем забыла. Сегодня приходили по данному Вами в газету объявлению о поисках садовника.       — Так вот, кого Вы поили чаем? — Виктор жестом указал Анне на стул напротив себя, не переставая удивляться добродушности своей домоправительницы.       — Не все ж Сергею одному чаи гонять. — Засмеялась та, поправляя складки на выбеленном фартуке. — Так вот. Приходил юноша лет двадцати, просился на эту должность.       — Как охарактеризуете этого юношу? — Спросил Гончаренко, не отрываясь от бумаг.       — Молодой!       — Анна! — Виктор вскинул брови. — Я догадался!       — Хорошо-хорошо. — Протараторила женщина, закатив глаза. — Сам из Ропшы, отец — земский доктор. Мальчик закончил реальное училище по химическому профилю, вот решил подзаработать для поступления в университет.       — Неплохо. — Мужчина отвлекся и поднес к губам кружку с дымящимся чаем. — Пусть приступает.       — А Вы с ним общаться не будете? — Удивилась Анна.       — Пообщаемся, когда первые результаты появятся. — Отрезал Виктор. — Как хоть зовут Вашего юношу?       — Ваня, Ваня Обляков. — Довольная, что пристроила мальчонку на работу к хорошему человеку, женщина аккуратно прикрыла за собой дверь и сбежала вниз по лестнице. Предстояло еще начистить столовое серебро перед ужином.       Несмотря на то, что с самого первого дня новый садовник поселился в доме Гончаренко, увидел его Виктор первый раз только накануне Рождества Иоана Предтечи или, по простому, — накануне Ивана Купалы.       Анна в тот день с самого утра стучала дверьми в доме, наводя порядок и меняя белье, а в полдень приказала дворовым натопить баню. В такие моменты Виктору казалось, что он слишком многое позволяет своей домоправительнице: стоило ему задремать в послеобеденный перерыв (сказалась бессонная ночь), как женщина, словно ураган, ворвалась в кабинет, распахнула настежь окна и с криками «банный день!» тяжело ударила по столу корзиной с бельем и банными принадлежностями. Но Гончаренко лишь смиренно подчинился — Анна точно ведьма! — и, взяв поклажу, отправился в путь. Летняя купальня располагалась в двух верстах от основного дома, у самой реки.       Во дворе было странно. Из-за приюта Виктор проводил за работой все время от рассвета и до заката и на улице бывал редко. Максимум — поездки в Петербург, но их все чаще совершал Сергей. Не был Гончаренко любителем частых встреч, людей и шумных улиц и ничего не мог с этим поделать.       Здесь же все иначе. Дворовые при делах: кто на кузнице, кто по дому, кто в огороде и саду. Весь шум — с умом и по делу. Лишь куры, гоняемые домашними котами, мешались под ногами. «Нужно будет сказать Анне, чтобы починили изгородь. Потеряется живность, что потом делать?». Хотя, если честно, Гончаренко мало что понимал в хозяйстве.       Специально для «барина» (как ни пытался Виктор отучить дворовых от этого слово, а все без толку) построили отдельную купальню, совмещенную с баней, причем соорудили ее еще в то время, пока Гончаренко служил в Болгарии. Верный помощник спросил тогда, есть ли особые пожелания по дому, который планировалось купить, на что получил один ответ: ванная комната в доме и отдельная банька подальше от людских глаз. Ответ такой Виктор как раз дал, пока отлеживался в госпитале после ранения: шрамы на ноге казались ему до такой степени уродливыми, что сороколетний действительный (на тот момент) статский советник просто напросто застеснялся, но признавать это категорически отказывался. Так что дворовые считали, что их новый барин — любитель природы, истинную же причину знали только Анна с Сергеем.       На пригорке березовой рощи мужчина остановился, прикрывая глаза и делая глубокий вдох. С поляны вокруг купальни доносился запах донника — запах свободы. Еще чуть-чуть, и растение окончательной зацветет, заполняя поле пчелками — труженицами и мохнатыми шмелями, значит к концу августа можно будет качать так горячо любимый с детства донниковый мед. Виктор аж зажмурился от удовольствия, вспоминая этот нежный вкус и аромат ванили.       Искрясь от счастья, он спустился вниз, к купальне.       В маленьком домике тепло и сухо, пахнет мятой, полынью и детским счастьем. На просто сколоченном столике притаился небольшой самовар и прикрытые салфеткой булочки (Виктор приподнял краешек белой вышитой лентами ткани и принюхался) с апельсином и корицей. Ай да Анна! Сам Господь послал ему эту прекрасную женщину! Разложив на полатях свежее белье, мужчина разделся и, перекрестившись, зашел в парилку, плотно прикрывая за собой дверь.       В лицо пахнуло хлебом. Виктор обвел взглядом комнатку и заметил притаившийся в углу бочонок с пивом. Интересно, свежий урожай или остатки прошлогоднего? Гончаренко хоть и не был любителем спиртного, но инстинктивно облизнулся — уж слишком ароматно и душевно пахло. И, наконец, окончательно привыкнув к новому месту, зачерпнул ковш горячей воды и шумно вылил на себя. Блаженство. Прочупахаться в такой доброй баньке часик другой и не грех вовсе. Все же, праздник.       Окончательно разомлев, мужчина, наконец, выплыл из парилки в предбанник с купелью, падая на жесткие полати. Посмотрел на часы — да, провозился он почти час, — и бросил недоверчивый взгляд на купель с ледяной водой. Нет, все же, не сегодня, — колено еще слишком остро реагировало не перепады температуры. А вот от чая он точно не откажется! Закрепив на бедрах полотенце и налив полную кружку дымящегося черного чая с мятой, мужчина, блаженно улыбаясь, вышел на улицу. Вдохнул полной грудью, сделал глоток и вышел на мостки, ведущие вглубь речки. Да тут и замер.       Вынырнув из воды и, подтянувшись на крепких руках, на мостки взобрался юноша. Ладно сложенный, напоминающий славянского бога-оборотня, хмурый молодой человек, совершенно не стесняясь своей наготы уверенно пошел в его, Виктора Михайловича, сторону. Нервно сглотнув, мужчина сделал шаг в сторону, прячась в стеблях осоки, так и оставаясь в своем укрытии, пока юноша не натянул кальсоны.       На самом деле, Гончаренко так и ждал бы ухода неизвестного гостя, но молодой человек, увидев распахнутые настежь двери купальни, начал подозрительного оглядываться. Так он и наткнулся взглядом на замеревшего в осоке отставного статского советника.       — Здравствуйте. — Не смущенно, а как-то смиренно юноша опустил взгляд.       — Здравствуйте. — Виктор сделал шаг навстречу и тряхнул головой, выгоняя из мыслей парализовавший при виде незнакомца ступор. — Вы будто знаете меня.       — Все знают, для кого строилась купальня. — Пожал плечами юноша.- Мы с Вами лично не знакомы, но я работаю у Вас уже больше месяца.       — Иван? — Мужчина нахмурился, надеясь, что правильно вспомнил имя.       Юноша слегка улыбнулся, все также продолжая смотреть куда-то в сторону.       — Совершенно верно.       Иван не был похож на всех остальных дворовых, в нем сразу угадывалось воспитание и, казалось, благородная кровь. Пусть и пухлощекий (Гончаренко нежно улыбнулся, этими щеками Ваня напоминал настоящего ребенка), но статный с истинно дворянской выправкой. Виктор помнил, что юноша не служил в военном училище, но его физической подготовке мог позавидовать любой гвардеец.       — Занимаетесь спортом?       Гончаренко хмыкнул. Услышав вопрос, Иван смущенно прикрыл руками обнаженное тело, но все же ответил.       — Отец с детства приучил к гимнастике.       — Похвальная привычка.       Они будто поменялись местами. Теперь Виктор полностью чувствовал себя в своей тарелке, а вот юноша… явно не очень.       — Давайте выпьем чаю, и Вы расскажете мне про себя и свои успехи. — Мужчина направился в сторону купальни, увлекая за собой Ивана. — А то нам с Вами так и не удалось побеседовать.       Пока юноша собирал свои немногочисленные вещи и одевался, Гончаренко тоже зря времени не терял: скинул полотенце, скоро натягивая белье и верхнюю одежду. Вошедший в купальню Иван как раз застал мужчину за застегиванием рубашки. Вот только манжеты никак не поддавались.       — Помочь? — Просто и без заискивания спросил юноша и, не дождавшись ответа, подошел вплотную к Гончаренко, приподнимая его руки и ловко расправляясь с запонками.       — Спасибо. — Смущенно улыбнулся Виктор и, сделав шаг назад, указал на полати и стоящее в углу кресло. — Выбирай любое место.       Обляков лишь кивнул, устраиваясь в углу.       — Чай с мятой и фирменные булочки Анны. Не стесняйся. — Мужчина придвинул тарелку ближе Ивану. — Анна много про тебя рассказывала, но я одного не могу понять: ты окончил химический профиль, но пришел служить садовником.       Виктор вопросительно взглянул на юношу, но тот не обратил внимания. Все также хмуро налил в стакан чай, принюхался и ответил, только сделав глоток.       — Наш дом находится рядом с больницей, чтобы отец в любую минуту мог оказать помощь своим пациентам. Мама же разбила рядом с домом сад, — это помогает отвлечься от людских страданий, которые они с отцом каждый день видят. — И, немного помолчав, добавил. — И пациенты любят там проводить время. Даже тяжелые чувствуют прилив сил, пусть и не на долго…       Под большими совсем детскими глазами залегли тени. Иван прикусил губу и спрятался за большой кружкой чая. Виктор замер. Страшно представить, сколько боли и страдания насмотрелся юноша за свои двадцать с небольшим.       — Хочешь стать врачом? — Вкрадчиво спросил мужчина.       — Возможно. — Лицо Облякова потеплело. — Но, если честно, я еще не определился. Мне очень нравится заниматься Вашим садом, хотя он и в страшном запустении.       — В страшном запустении! — Воскликнул Гончаренко. — Он в моей распоряжении всего несколько месяцев, за этот срок нельзя привести сад в порядок!       — Ну-ну. — Хмыкнул Иван и рассмеялся.       Виктору стало неловко, — оправдывается перед мальчишкой! Но, осознав всю нелепость ситуации, мужчина тоже засмеялся.       Этот смех сблизил их. Забыв про страх и неловкость, беседа потекла просто и размеренно. Они говорили обо всем: о Ванином детстве и службе Виктора в Болгарии, о Государе Императоре и садовых розах. Только ближе к пяти, они спохватились.       — Скоро ужин. — Мужчина задумчиво взглянул на часы. — Я совершенно забыл про работу.       — Простите. — Ваня снова смиренно отвел взгляд в сторону.       — Ты что, все в порядке. — Виктор улыбнулся. — Но вот от Анны нам с тобой точно влетит.       Снова засмеявшись, они потихоньку собрали свои вещи и направились домой.       — Виктор Михайлович! — Воскликнула Анна, завидев барина. — Я уж думала, Вы утонули!       — Господь с тобой. — Гончаренко остановился перед женщиной и передал ей корзину с вещами. — Вот, наконец, встретился с Иваном и мы разговорились.       — Не прошло и года. — Усмехнулась домоправительница.       Обляков засмеялся. Но, почувствовав на себе укоризненный взгляд Гончаренко (на самом деле тот тоже еле сдерживался от смеха), жестом показал, мол «молчу-молчу».       — И еще, Анна. — Уже направляясь ко входу, Виктор обернулся. — Сегодня спущусь к ужину.       Женщина подождала, когда барин скроется в доме, и, схватив свободной рукой Облякова за локоть, притянула юношу к себе.       — Не знаю, о чем Вы с ним говорили, но это первый раз за все время, когда он будет ужинать вместе со всеми. — И, лучезарно улыбнувшись, Анна побежала на кухню, всучив попутно проходящей мимо девушке корзину с бельем.       Ваня ничего не ответил. Лишь, закусив губу, направился в сад. Нужно было успеть подкормить розы.       После ужина Виктор снова направился в свой кабинет. Если повезет, Гончаренко мог успеть доделать все документы и передать их с Игнашевичем утром в Петербург. Медлить было нельзя. Они нашли отличное помещение под приют, но один купец намеревался перекупить его под самым носом у Гончаренко. Счет шел на часы.       В одиннадцать, наконец, дело было кончено. Еще раз перечитав договора и проверив наличие всех подписей, Виктор решил не ждать утра и приказал закладывать лошадей. Конечно, пришлось отвлечь Сергея от общения с Анной, но дело было срочное: внутренний голос подсказывал Виктору, что ехать нужно прямо сейчас, иначе будет поздно.       Проводив Игнашевича, мужчина закурил трубку (старая армейская привычка) и, присев на подоконник, уставился в окно. Для освещения такой большой территории четырех фонарей явно не хватало, но дворовые отказывались ставить больше: скотина могла спутать день и ночь и начать дохнуть.       Из-за работы Виктор практически забыл про встречу с Иваном, лишь уютное тепло на душе сохраняло в мыслях образ встречи. Затушив трубку, мужчина было собирался направиться спать, когда заметил за окном огни. Присмотрелся к часам — без четверти двенадцать.       Кто же это за окном?       Огней становилось все больше и больше. Мужчина не смог бороться с накрывающим его с головой любопытством и, накинув сюртук, вышел из комнаты. В доме было тихо. Аккуратно, стараясь никого не потревожить, Виктор сбежал по лестнице вниз и, осматриваясь, вышел на улицу. У самой ограды он заметил Ивана.       Юноша двигался в сторону огней, неся в руке небольшую лучинку. Интересно, куда все собрались?       Они прошли через поле и березовую рощу, у самой реки свернули влево и шли вдоль берега до самого излома. И только на песчаной полянке с костром по центру Виктор, наконец, понял, в чем дело.       Ночь на Ивана Купалу.       Девушки и юноши в белых рубахах и сорочках сбивались в группки, радостно обнимаясь и целуясь друг с другом. Одни резвились в теплой ночной воде, другие — испытывали удачу, прыгая через костер. Праздник юности. В глазах защипало, и Виктор досадливо отвел взгляд: ему такое уже никогда в своей жизни не испытать, время его юности давно прошло.       Но где же Ваня?       Мужчина долго всматривался в лица молодых людей на полянке, но так и не заметил среди них Облякова. Огоньки мелькали по обе стороны от реки и на небольшом островке в центре. Гончаренко решил отправиться на другую сторону от излома. Повезет — встретит Ивана, нет — отправиться спать.       Ярко желтая, словно кусок растопленного масла, луна была такой большой и близкой, что освещала все, казалось, на несколько верст вокруг. Мужчине пришлось разуться и пойти по самой кромке реки, чтобы не заплутать: густо растущая заболоченная с этой стороны реки ивовая роща в ночной час — не самое безопасное место. Уж лучше промочить ноги, чем сгинуть в болоте.       Будто парное молоко, вода приятно ласкала ступни. Виктор сделал несколько шагов вперед, но, на что-то наступив, инстинктивно отшагнул и посмотрел под ноги. Присев на корточки, он запустил свободную руку в воду и достал венок.       Туго сплетенный из полевых ромашек и донника (что за прелестное растение!) он еще продолжал испускать легкий аромат луговых трав. Мужчина нежно провел пальцами по всей окружности, цепляя капли воды. Взбудораженные, они резво потекли по рукам вниз, моча рукава.       Виктор усмехнулся. Хотелось рассмотреть венок получше, но в тени низких ивовых ветвей сделать это было трудно. Приподняв самую низкую и тяжелую, мужчина шагнул глубже — по щиколотку — в воду, выходя на открытую местность. Теперь обзору ничто не мешало. Луна задорно отражалась в водной глади, распространяя свой свет по всей поверхности реки. Сонная птица, разбуженная неловкими шагами, взмыла в ночной небо, пуская рябь по лунном лику. Гончаренко улыбнулся и поднял голову, осматриваясь: он вышел в узкое место этого рукава. Казалось, противоположный берег находится всего в трех метрах от него. Виктор замер.       С той стороны на него смотрел пораженный Обляков.       Руки задрожали. Виктор медленно опустил взгляд, всматриваясь в венок, будто проверяя, — а правда он у него в руках? Настоящий венок, тяжелый от впитавшейся влаги, приятно холодил руки, не давая понять: то ли ладони замерзли, то ли это озноб резко пробил с ног до головы.       Когда Гончаренко снова поднял взгляд, Ваня был совсем близко.       — Мой венок. — Совсем тихо вымолвил юноша, протягивая ладонь, чтобы забрать такой ценный сейчас предмет.       — Я достал его. — Виктор неотрывно следил за юношей, стараясь уловить любое мимолетное движение, но Обляков даже бровью не повел.       — И что?       — Разве…       Но договорить Мужчина не успел. Подойдя вплотную, Ваня невесомо обхватил запястье Виктора рукой, пальцами касаясь венка. Взгляд у юноши был прямой и уверенный, чем сам Гончаренко похвастаться явно не мог. Сердце внутри от такой близости безумно колотилось, грозясь пробить грудную клетку, но мужчина не отступил. Он сплел свои пальца с Ваниными так, чтобы венок сейчас висел на образовавшемся замочке — как иронично! В свете луны большие глаза Облякова будто горели. Нервно облизнувшись, юноша подался вперед, соприкасаясь губами с губами напротив.       Время застыло.       Они стояли, боясь пошевелиться, лишь в унисон дышали в приоткрытые губы друг друга. Будто колдовская мелодия, это дыхание тянуло за собой, утягивало куда-то туда — за черту. Туда, где никто из них еще не был, но так мечтал оказаться. Прикрыв глаза, Виктор осторожно коснулся языком чужих губ. Ваня вздрогнул, но не отстранился. Тогда увереннее, как южноамериканский первооткрыватель, Гончаренко двинулся дальше, завлекая юношу в глубокий, самый настоящий и первый в его жизни поцелуй.       — Виктор Михайлович! — Анна барабанила в дверь. — Виктор Михайлович, Сергей вернулся!       Гончаренко резко сел в кровати, оглядываясь. Яркое солнце освещало комнату.       — Все же забыл вчера задернуть шторы.       Щурясь, мужчина потянулся к лежащим на тумбочке часам и замер. Желтыми сердцевинками ромашек на него смотрел сладко пахнущий дурманом ночи Ванин венок. Виктор прикрыл глаза, вжимаясь в подушки. Под плотно сомкнутыми веками заплясали разноцветные круги. Яркими вспышками они сменяли друг друга, постепенно меняя форму и становясь более объемными, более живыми. Ощущения морозной дрожью накрыли с ног до головы. Он чувствовал.       Чувствовал крепкое молодое тело, вжимающееся в него. Чувствовал, — даже через ткань рубахи — как мягкие горячие пальцы резво сбегают от затылка вниз по спине, а потом, будто смакуя момент, забираются под грубую ткань. Как медленно поднимаются вверх, скользя по холодной коже, чтобы, наконец, вернуться к шее и крепко-крепко обнять. Будто спасательный круг.       — Виктор Михайлович! — Вместо Анны на пороге Сергей. — Вам срочно нужно в Петербург!       «Все продается, и все покупается» — вечная истина вечного рода человеческого. И неважно, каковы твои намерения, побеждает тот, кто заплатит больше.       Виктор не жалел средств на будущий приют, прекрасно понимая, что для качественного образования нужны отличные условия. Поэтому было решено: пока строится основной корпус, выкупить одно из зданий ближе к центру, что способствовало бы повышению авторитета приюта и его воспитанников среди горожан. Подходящее место нашли сразу — особняк архитектора Боссе. Пусть и не такое большое, но зато в непосредственной близости от Академии Художеств. Чем не колыбель умов?       Но не только Виктор Михайлович Гончаренко положил взгляд на этот особняк.       В «Доминик» пусто и тихо, лишь из соседнего зала доносился стук шашек о доску да редкий звон стаканов. Хоть по его лицу и не было заметно, но Игнашевич откровенно нервничал: не каждый день встречаешься с представителями криминального мира, причем такими, кому подвластно прикрыть «Доминик» для личной встречи в самый разгар дня.       Гончаренко прикрыл глаза и сделал глубокий вдох. Вот так, в тишине, они сидят уже почти четверть часа, но Паша Шпейер лишь продолжает молча смотреть, одной рукой поглаживая усы, а второй, — сжимая колено сидящей на подлокотнике глубокого кресла Сонечки Блювштейн. Ее, конечно, не представили, но всего год назад портреты знаменитой Соньки «Золотой ручки» украшали первые полосы всех периодических печатных изданий не только Петербурга, информация долетела даже до Плевны. Грех не запомнить.       — Виктор Михайлович. — Шпейер, наконец, заговорил, но из-за пышно разросшихся усов было невозможно уловить движение его рта, от чего складывалось впечатление, будто он не человек вовсе, а кукла, за которую издает звуки специально обученный актер. — Вы еще найдете для своих детишек подходящий вариант. Оставьте особняк мне.       Весь последний месяц они то и дело повышали суммы, стараясь перебить соперника, но ни один не хотел сдаваться. Шпейер, — потому что привык получать все, что хочет. Гончаренко, — потому что не привык проигрывать таким гнидам.       Четыре года «Клуб червонных валетов» под руководством Шпейера выманивал и вымогал у людей деньги, осуществлял подлог документов и откровенный шантаж. Не обходилось и без убийств. Вот только умненький Паша смог вовремя улизнуть из страны, когда всех многочисленных участников клуба, наконец, арестовали. Следствие было дотошным, вот только суд — смешным. Несмотря на совершенные преступления, максимальный срок, полученный «валетами», — два с половиной года. Девятнадцать человек вообще отпустили на свободу, среди них — и любовницу Шпейера.       Гончаренко скрипнул зубами. Этот гад заплатил судье и купил чуть ли не весь свет российской адвокатуры, прекрасно понимая, что, в случае провала, потеряет много больше. И такому человеку он должен уступить?       — Паша, прости, но ты не успел. Мы смогли подготовить и предоставить владельцам все необходимые документы раньше тебя, так что в этой честной битве победа на нашей стороне. — Несмотря на возрастающую неприязнь, Виктор мастерски сохранял хладнокровие. — Не все в этой жизни происходит так, как ты хочешь.       — Ошибаешься, Виктор Михайлович, ошибаешься. — Шпейер усмехнулся, так крепко сжав Сонькино колено, что девушка поморщилась, правда, не рискуя выбраться из болезненного захвата. — Вопрос лишь в том, какой кровью я это получу: малой или большой.       Снова повисло молчание. Игнашевич нервно заерзал в кресле, уже намереваясь отказаться от всех притязаний на особняк, — жить хотелось сильнее, — но его прервал раздавшийся с улицы крик: повозка наехала на зазевавшегося пешехода. Воспользовавшись суматохой, Гончаренко встал, натягивая на ладони перчатки.       — Думаю, мы закончили. До свидания.       «Доминик» они покинули в молчании.       Вернуться домой получилось только за полночь, когда все дворовые уже легли спать, зато проснулись ночные хозяева этой территории. Стрекотание сверчков, попеременное уханье сов и даже кваканье лягушек, — пораженный, Виктор как вкопанный встал посреди двора, только сейчас обращая внимание на эту уличную музыку. Комары нещадно кусали лицо и шею. В попытке отбиться от особенно наглого экземпляра, Гончаренко резко развернулся, замечая тусклый огонек в самом дальнем окне на втором этаже. Мужчина не знал, какую из комнат Анна выделила Ивану, но отчего-то догадывался: именно ту, где сейчас мерцал огонек.       Правда, зайти Виктор так и не решился.       — Ну и дурак ты, Ванька! — Девушка усмехнулась и, медленно качнув головой, перекинула толстую темную косу со спины вперед. — Гулять надо, пока молодой, а ты в цветнике весь день торчишь.       — Это моя работа. — Юноша с силой стиснул садовые ножницы, срезая завядшие бутоны. — Успею нагуляться.       — Когда?       Аксинья, задумавшись, смотрела на него, как на слабоумного, словно прикидывая мысленно степень его отсталости. Времени — всего десять утра, но она уже успела выполнить всю выданную Анной работу по дому, так что теперь можно было и поприставать к нелюдимому парнишке.       — Тебе то какая разница?       — А, может, нравишься ты мне!       Ваня замер, тупо уставившись в одну точку, и даже, казалось, побелел. Довольная такой реакцией, девушка захихикала и, поглаживая косу, медленно отправилась из цветника на задний двор, не забывая мягко покачивать округлыми бедрами и иногда поглядывать в сторону испугавшегося садовника.       — А ей палец в рот не клади. Откусит.       Обляков не отреагировал, лишь плотнее сжал губы, хмуро глядя куда-то в сторону. Видеть Гончаренко не хотелось. Жалкая надежда, что тот, не получив ответа, просто развернется и уйдет, безвольно трепыхалась в груди, то и дело ударяясь о стену стыда и обиды.       Он ведь не собирался целовать его, — во всем виноват проклятый момент! Ночь на Ивана Купалу; статный мужчина, выловивший твой венок; эта чертова луна, так ярко освещавшая изгиб реки… Его будто подтолкнули. Одурманенный моментом, Ваня не мог устоять: казалось, будто сама Судьба заворожила его и вела к этому человеку, к этому поцелую, к этому доверию. Ведь для него это была не просто близость. Мечта. Тайная надежда на встречу со своим — тем самым — человеком, когда не нужны будут месяцы и годы общения и притирания друг к другу. Когда все будет понятно без слов: ты — моё, а я — твоё.       Поэтому, когда ни через день, ни через неделю Гончаренко не пришел хотя бы просто поговорить, было безумно обидно. До чертиков, до тупо ноющей боли где-то под ребрами, ведь это означало, что никакой судьбы нет. Нет никакого «твоего» человек, есть лишь момент и грязнее желание обладать и отдаться.       Ну, хоть ума хватило не заходить слишком далеко…       — Я должен был поговорить с тобой.       Ваня недоуменно обернулся на мужчину, но увидел перед собой усталого и извиняющегося за провинность гимназиста.       — Нет, я хотел с тобой поговорить. — Виктор прикрыл глаза и затараторил, будто разразившись пулеметной очередью. — Это было волшебное чувство, самое прекрасное и удивительное, что мне доводилось испытывать в своей жизни. Но на следующий день мне нужно было срочно уехать в Петербург, а по возвращении… — Мужчина замер, понизив голос. — Я испугался. Ведь так не бывает, чтобы пазл складывался в одно мгновенье, будто сама Судьба приложила к этому руку. Значит, это лишь случайное стечение обстоятельств?       Уходя, Аксинья зачем-то закрыла за собой дверь цветника, и теперь аромат роз заполнял все пространство. Сладкий и безумно-безумно нежный он дурманил, словно опиум, вынуждая с болезненным стоном вжиматься в стеклянные стены, потому что нельзя. Нельзя подойти, обнять, прикоснуться. Можно только чувствовать этот волшебный аромат и смотреть на этого юношу — Боже, как он похож на эти розы! Такой же нежный, чистый, открытый… красивый. — и не иметь морального права хотя бы приблизиться, потому что один раз он уже испугался, а значит — потерял свой шанс на чудо.       Ваня вырос с мыслью, что первый шаг всегда делает тот, кто старше. Кто многое пережил и испытал, чей опыт позволяет просчитать все наперед и увидеть — заметить — любовь раньше.       Но чем больше событий за плечами человека, чем страшнее и труднее они, тем дальше он от сказки. А как человек, не верящий в чудо, даже никогда не задумывавшийся о нем, может первым шагнуть в такое волшебство, как любовь?       Первый шаг делает тот, для кого сказка не вымысел, а сама цель существования. Все также хмуро глядя на мужчину, Ваня медленно, по-кошачьи бесшумно, один за одним делал шаги навстречу к человеку, так иррационально запавшего к нему в душу. Всего-то нужно было немного таинственности, доброты, да столкнуться лицом к лицу чуть ли ни в обнаженном виде. Но ведь именно так бывает в сказках?       Руки у Виктора шершавые и горячие. Одними подушечками Ваня коснулся чужой ладони, невесомо ведя по линиям жизни к фалангам, а от них — вверх по пальцам, чтобы почувствовать, как при соприкосновении пальцев ток маленькими разрядами разрывается под кожей.       — Разве такое бывает? — Мужчина шепчет, пересохшими губами царапая нежную, как розовые лепестки, кожу лихорадочно краснеющих Ваниных щек.       — Теперь будет. — Юноша делает глубокий вдох и подходит совсем близко, чтобы касаться губами губ напротив.       Это не поцелуй. Это наполненное ароматом роз дыхание с этого момента единого на двоих организма.