Вылижи мою душу

      Пожалуй, мы всегда чувствуем человека, которого неизбежно и нарочито сломаем, разрушим его жизнь, с самых первых мгновений встречи. Порой для этого требуется время на побег от истинного «я», но процесс уничтожения запускается сразу же. Убранное лезвие канцелярского ножа, спрятанное, примирительное пожатие рук со сбитыми костяшками, уставшее, не смогли ничего изменить. Наши школьные рубашки уже были в крови друг друга, наши кулаки уже поцеловали скулы и губы друг друга. Ты был соевым мясом, которое обсыпано и натёрто ароматными специями, я — дьяволом, который позволяет тебе поверить, что никто не чувствует этой фальши. Всё было предрешено для нас двоих. Ружьё висело на сцене и, когда оно выстрелит, мне не избежать отдачи.

***

4 февраля 2010 года, США, Флорида, Майами

      Полдень. Комната полна света холодного и электрического — единственное большое окно приходится на северную сторону, солнце тёплое и настоящее здесь редкий гость, который приходит с таймером в руках и не задерживается дольше отмеренного времени. Рыжие короткие кудри смотрятся грязно и ржаво в таком освещении, желтоватого оттенка кожа — нездоровой, с веснушками — брызгами грязи на переносице и ключицах. И чёрная рубашка уже недостаточно тёмная, синевато-серая с налипшими на ткань ворсинками, а пуговицы на ней и вовсе нематовые, с неясными мутными разводами от стирального порошка.       Глаза блуждают по больнично-белым стенам, серовато-белому паркету и новейше-белой мебели, что-то явно выбивается из общей идеальной картины, но глаза от мерзкого света режет настолько, что это не получается уловить. В висках пульсирует и пляшет по сетчатке глаз цветными кругами.       — Посидишь здесь? — парень оборачивается к собеседнику, перезавязывая гульку на затылке из передних прядей волос. — Итан, точно не хочешь присоединиться? Пунш, музыка, девочки?       От липкого подмигивания Астарота у Итана невольно дёргается нижнее левое веко, словно глаза друга залеплены запущенным конъюнктивитом и зрелище это мерзопакостно, ибо собеседник смотрит на тебя сквозь гной и не видит. Ничего.       — Я останусь здесь, — неловко оглядевшись по сторонам, Итан садится на пол. Пусть и не касаться спиной кровати достаточно неудобно и вдоль позвоночника вскоре начнёт мерзко ныть, не важно. В этой комнате не хочется дотрагиваться ни до чего, словно пол и потасканный коврик наичистейшие места для сидения.       — Как хочешь, дружище, — Астарот пожимает плечами, на мгновение задумывается о чём-то, но ему настолько плевать, что он тут же теряет эту мысль, и открывает дверь. Слышатся голоса и смех с нижнего этажа. — Я пойду поищу Криса.       Когда дверь за длинноволосым брюнетом закрывается, становится легче. Воздух вокруг него сгущен и тяжёл, как туман… Он может сколько угодно спихивать это на благовония, но он просто сам по себе тяжёлый человек, рядом с которым дискомфортно.       Итан оглядывается, параллельно через ткань рубашки поправляя биндер, впившийся в кожу подмышками, — некоторая плата за то, чтобы не быть «Итой». Дыши неполной грудью и будешь лишь наполовину собой. Задыхайся и запустишь процесс раннего перерождения.       Вздох. Голова болит и в ушах стоит неприятное чувство, как при отите, лишь бы не заболеть, иначе придётся отказаться от байка. Лучше отказаться от головы.       Спина нестерпимо ноет, и Итан встаёт на ноги. Отряхивается от невидимой грязи чрезмерно тщательно, начинает ходить по комнате, старательно избегая соприкосновения со всеми предметами, словно они наверняка хранят в себе мощную проказу.       Благо, свободного места в комнате Астарота достаточно. Просторно. Вся канцелярия и мелочи разложены по однотипным органайзерам. Книги — сплошная англо-немецкая классика и труды по буддизму. Буддизм — новая гиперфиксация Астарота, последние полгода точно. Об этом говорит и пыльный алтарь с неравномерно золотым Буддой во главе, стоящий в самом тёмном углу комнаты. Впечатление такое, будто поставленные на него вещицы, не трогали с того момента, как красиво разложили на круглом журнальном столике. Глаза Будды закрыты.       Из общего белоснежно-просвещённого вида выбивается лишь чёрный гобелен с символом «Ом», наверное, кроме него Астарот никаких других и не знает, и тёмные деревянные чётки, свесившиеся с зеркала. По вкраплениям на древесине и неровной лакировке можно оценить вещь в пару долларов.       Итан с несколько минут смотрит в своё отражение, глаза в глаза, дёрнувшись от неожиданности, когда что-то с силой ударяется в дверь комнаты.       «Кто-то не добрёл до сартира», — тут же проносится в голове мысль.       Открыть дверь получается с трудом, подпирающее её тело не желает сдвигаться с места. Пусть вечеринка началась с час назад, кто-то уже успел наклюкаться и склеить ласты именно под этой дверью. Иронично. Итану либо набивать синяки малосознательной тушке, либо выходить из окна. Либо ты, либо другой. Жестокий закон охоты и жизни её представляющей, одновременно. Если ты будешь пацифистом, то тот другой — нет.       За дверью валяется девчушка в рваных капроновых колготках и мини-юбке, крайне неприлично задравшейся. Чёрные негустые волосы прилипли к пышной вспотевшей груди, обтянутой кожаным корсетом до невозможности нормально дышать.       Итан хмыкает и косо улыбается: не один он пытается придушить себя, ради более выгодного внешнего вида. Протиснувшись в получившуюся щель между дверью и дверным косяком, он садится на корточки и, грубовато собрав мокрые длинные волосы девушки на затылке, тянет назад, вглядываясь в лицо.       «Ости», — узнать вечно густо накрашенную девчушку из параллели, вроде и не глупую, но с вечно новой диетой, оказывается несложным. Косвенно, они знакомы. Возможно, даже говорили пару раз.       Ости даже немного жалко. Вечно таскается за близнецами, Астаротом и Кристофером, но безрезультатно — они её не видят. Возможно, так сказалось детство в приюте, а после усыновление баснословно богатыми родителями — им никто не нужен, кроме друг друга, да и они никому не нужны. Возможно, братья — ни рыба, ни мясо, а гадкая смесь вонючей сельди с грязной свиньёй. Есть в них что-то неправильное. Все это знают. И они это знают. К братьям из-за этого близко и не подойдёшь… Ости вот смогла только до комнаты без хозяина доползти. Зачем? Зачем она постоянно пытается стать чьей-то тенью? Чёрный теневой цвет особенно стройнит?       Итан выдыхает, перекидывает руку девушки через своё плечо, хватается за талию, пошатываясь, по стеночке, затаскивает в комнату. Пружины скрипят, когда Итан неласково бросает Ости на кровать. Брезгливо отряхиваясь от запаха забродившего пунша, словно он физически осел на одежде, рыжеволосый… не думает, зачем притащил Ости в хозяйскую спальню. Всё равно в ней «грязно»? На духовном уровне. Всё равно и Итану, потому что тянуть пьяную тушку до гостевой спальни не доставляет удовольствия.       Минуты натягиваются, словно мазутные пузыри, долго не лопаясь. Итан закостенело поднимается с пола под размеренный храп Ости, пускающей слюни на чужую постель, берёт с полки книгу «Убей Будду», попавшуюся под руку случайный тычком ладони в корешок, и вновь занимает своё место на ковре. Не хуже преданной охотничьей собаки, которая умеет не только быстро бегать и больно кусать, но и выжидать. Руки ощущаются не лучше грязных лап.       Чтение совершенно не идёт. Прочитанные строки приходится повторять про себя по многу раз, но их смысл игнорируется мозгом. Итан сдаётся. Оглядывается на окно, за которым совершенно темно и лишь уличный жёлтый фонарь смотрит сквозь стекло уродливым бельмом. До ночной прохлады, при которой ехать на байке обдуваемым ветром грозит сопливой болячкой, Итан не планировал засиживаться. Но, что сделано, то не исправить… Поморщившись, будто открывает жирную, годами немытую дверцу холодильника, а не створку шкафа, Итан хватает первую попавшуюся алую зипку. Она пахнет порошком и немного затхлостью, значит, Астарот почти её не носит и это радует.       Утеплившись и спрятав во внутреннем кармане зипки книгу, Итан не чувствуя угрызений совести ни за Ости на кровати, ни за взятые предметы спускается вниз. До этого он выключил свет в комнате. Братьев на первом этаже не видно, а хохочущие и сплетничающие подростки слишком увлечены друг другом, чтобы услышать слабый хлопок входной двери.       Ночь в самом разгаре. Ветер и правда прохладный и отчего-то немного горький, но как же упоительно и приятно вдыхать его, забивая поглубже в лёгкие… Казалось бы, можно было открыть окно в комнате Астарота и проветрить, но словно это бессмысленно, словно не помогло бы.       Итан закуривает сигарету и с упоением затягивается, опираясь задницей на кожаное сиденье байка. Всматривается в пустые квадратные глазницы второго этажа дома близнецов. В спальне Астарота загорается свет. Отчего-то хочется уехать, как можно быстрее и как можно дальше. Итан тушит кроссовком едва закуренную сигарету, садится на байк и уезжает, больше не оглядываясь.

***

      19 марта 2010 года, США, Флорида, Майами

      Уже всё знал. Но делал вид, будто находится в неведении. Уже всё решил. Но делал вид, будто думает. Держался месяц с небольшим, затем стало невыносимым. Под кожей скреблись жуки, откармливались густой венозной кровью… Таблетки, возможно, помогли бы, но он их не пил. Нужно быть сильным. А сильным не нужна помощь, им требуется безвыходность.       Улица горела цветными огнями, растекалась яркими лужами вывесок, терялась в силуэтах толпы, глохла от гула голосов и выхлопа машин. И пусть на Итане была всё та же кроваво-красная зипка, пусть его бледное напряжённое лицо горело лихорадочным румянцем, заметными издалека… никто не замечал. И в этом была особенная прелесть момента.       — Ты слушаешь? — голос на другом конце телефонного провода, пущенного по столбам, что-то невнятно произносит, глотая и давясь звуками — это не сбой связи. — Я знаю, что ты сделал с Ости.       — Итан, ты… — Астарот запинается, он до кашля поперхнулся воздухом. — Ты из-за этого избегаешь меня и Криса? Серьёзно? Она тебе нравилась? Да брось…       — Мне плевать на неё. Ещё больше плевать на тебя, но, знаешь, я больше всего ненавижу две вещи… ложь и когда мою доброту выворачивают кишками наружу, — Итан закусывает внутреннюю сторону щеки до крови. Металлический привкус во рту заземляет.       — Да что ты такое несёшь? — нервная улыбка сходит с лица брюнета, когда нечто холодное и острое утыкается под его правой лопаткой в кожу. Это всё тот же резак. Серебряный. Именной. В.Либерт. Однажды спрятанный в рукав, сейчас он вновь обнажён. Герои те же. Локация другая.       — Итан… — он не понимает, либо и вправду дурак.       — Говорят, «встретишь Будду — убей Будду», как считаешь, твой Бог, кумир, кто он? поощряет тем самым убийство симулянтов и лжецов? Я хочу, чтобы ты прямо сейчас… — это не интересно. Толпа всё равно не видит.       Итан не сильный, но он быстрый, выносливый и в нём полно дури, чтобы вытолкнуть бывшего друга прямо в гущу несущихся по улице машин. Здесь нет ограждений, только невысокая ступенька тротуара, отделяющая от трассы.       Открытые переломы звучат медово-сладко и мокро. Долгожданно. Закрытые звучат глухо и остро. Приятно. Машины проезжаются по телу несколько раз, прежде чем водители понимают происходящее и что пора затормозить. Достаточно.       «Слишком просто», — от этого Итан ничего и не чувствует. Ему плевать. Он разворачивается и уходит прочь. Пить антибиотики и лечить пневмонию сигаретами и отцовским виски, зарываясь с головой в распечатки домашнего обучения. Завтра ему позвонит Крис… будет ныть и размазывать сопли по лицу, моля объяснить, почему его близнец решил броситься под машины. И Итан ничего не ответит, но будет знать ответ. А копы даже и не попытаются его найти. Всем плевать.

***

1 апреля 2010 года, США, Флорида, Майами

      Всё было предрешено. Между ними двумя. Кристофер — лишь крутился на фоне. У Итана и Астарота были парные татуировки с пресловутым символом «Ом». Были. Ещё в конце февраля Итан разрезал этот символ на манер лучей солнца или пирога канцелярским ножом. Сущность вселенной была нарушена, как жизнь Астарота. Религиозный тройной образ распался на куски, как общение Итана и близнецов. Тело, речь и ум были запятнаны, но в этом была искренность. Раны медленно затягивались. В отличие от тех, что на запястьях, Итан не планировал их лазерно зашлифовывать.       Опустошение. Не только в банке таблеток, смытых в унитаз, но и на душе. Его хотелось бы равнять со спокойствием, но… это другое чувство. Возможно, противоположное. Опустошение мёртвое во всё ещё живом. Оно подобно телу человека, навсегда прокованного к кровати, жизнь которого держится только на аппаратах, а он… он даже не в силах говорить.       Что с Астаротом было не так? Он пустой. Бесцветный. И всячески пытаясь заполнить эту пустоту массовкой из людей и религиозными поисками…       — Знаешь, — Астарот бегает наполненными слезами глазами по больничной палате, но не находит спасения. Показатель пульса на экранчике начинает увеличиваться с характерным пиканьем датчиков, — в мире, где такие, как ты ищут Бога и истину, Дьявол настигает быстрее.       Астарот помнит. Слышит. Всё понимает. Но не может даже дёрнуться, холодные пальцы Итана достают из его вены катетер от капельницы и вновь загоняют поглубже… снова и снова. Подушечки пальцев пачкаются в крови. Но это не важно. Важно как можно сильнее исколоть злополучный символ на чужом запястье.       «Ты всё ещё чувствуешь боль? Я не дам тебе забыть, что ты сделал с Ости, потому что она не первая. Но она последняя», — Итан молчит и смотрит в красные, наполненные ужасом глаза напротив. Кристофер благодарил, сжимая ладони Итана в своих, что тот согласился навестить брата. Вновь.       — У тебя будет время поискать путь к прекращению страданий, — Итан отодвигается от больничной койки, противно проезжаясь по плитке ножками стула, поднимается с места. На спинку стула летит красная зипка, на его сидушку — книга «Убей Будду». — Аве Будда!       Итан улыбается. Той улыбкой, от которой кровь стынет в жилах. Это улыбка безнаказанного зла, которое несёт за собой тяжёлое равновесие, о котором никто не просит, но оно само ложится в чашу намертво, прилипая к её стенкам. Мир полон зла. И на каждое маленькое зло находится зло побольше. Добро? Добро бессильно и никогда не возвращается. Добро — это крик в пустоту. Оно поглощается и исчезает.       Однако, когда чаша с кровью и с копошащимися в ней чёрными жуками стала перевешивать здравый смысл, Итану пришлось исчезнуть. Итан был настоящим дьяволом. Таким его сделал Астарот. Запятнал. И, когда он начал входить в зависимость от чувства власти и жажды крови, Итана пришлось спрятать глубоко внутри. Так, чтобы никто не нашёл. Так, чтобы он не выбрался. Баночка с таблетками больше не пустовала. Психотерапия Иты Либерт была возобновлена. Диагноз пограничное расстройство личности перешёл от отца. Итан был его копией. Ита была его дочерью. Ида попыталась сбежать. От влияния Астарота, от Ваала или от себя?