В пятницу вечером вернуться в Лоян

Сейчас — Чжань-Чжань, ну как же так? Я уже в который раз узнаю о твоем отпуске от твоего же менеджера. Я думала, ты хотя бы частично проведёшь его в этот раз дома. — Телефонный звонок раздается крайне не вовремя и застает врасплох. Все ещё сонный, плохо соображающий, едва выползший из кровати на свет божий, чтобы умыться и почистить зубы, Сяо Чжань, силится припомнить, когда в последний раз беседа с мамой НЕ начиналась с претензий в его адрес. — Не отпуск, а небольшие выходные, мам. И я уже провожу их дома. В Лояне. Сяо Чжаню сейчас лень ввязываться в выяснения отношений, но он, хороший мальчик, опуская приветствия и дежурные фразы вроде «как дела, как настроение, как здоровье?» в конце концов, с ним тоже особо не церемонились, сразу начав с упреков, — в такие моменты крайне сожалеет о том, что самоуважение и воспитание не позволяют свернуть разговор сию же минуту. — Извини, что не дал знать раньше, очень устал. Хотелось выспаться и побыть дома. — оправдывается он. «И у меня два месяца не было выходных. И я две недели не видел Ибо,» — добавляет про себя. — Твой дом в Чунцине, — прохладно напоминают ему в телефонной трубке, и Сяо Чжань медленно, глубоко втягивает носом воздух, на три секунды задерживает дыхание и по частям выпускает его из легких. Так, как они с психотерапевтом и прорабатывали на сеансах. Да уж, не так он планировал провести сегодняшнее утро. «Мой дом не в Чунцине, мама! Мой дом уже давно не в Чунцине, он перестал быть мне домом с того самого дня, как…» — Сяо Чжань, едва сдерживается что бы не сказать вслух. Вместо этого он, двумя пальцами аккуратно переложив телефон к другому уху, ровно, но настырно повторяет: — Мой дом — в Лояне.       «Тот самый день», — это день, который Сяо Чжань старается не вспоминать. День, когда он, чересчур обрадовавшись их с Ибо совпавшим выходным, предложил спонтанную поездку в Чунцин. С определенной целью — познакомить Ибо с родителям и ввести его в семью. Вышибающая мозги влюбленность, помноженная на просто поразительные глупость и наивность — и вуаля! Сяо Чжаню море по колено, а Ибо и рад покорно потащиться следом, хоть в Чунцин, хоть на край света, хоть куда, не делая даже слабых попыток пошевелить своими собственными мозгами и прикинуть что это вот все, на деле, может обернуться против них. Так оно и выходит. — Я хочу…так хочу, чтобы ты трахнул меня в своей кровати, в своем родном доме, — соблазнительно шепчет ему на ухо Ибо, едва-едва касаясь мочки своими теплыми губами, и надо же, какое совпадение — Сяо Чжань и сам мечтает это сделать уже не первый год. Для него очень, очень важно — разложить Ибо в своей детской комнате, полной старых рисунков, книг и воспоминаний, где он провел счастливейшие годы жизни, а по ночам видел самые сказочные сны, и, крепко зажав ему рот своей рукой, чтобы не перебудить весь дом, выебать до звезд перед глазами. — Постели нам с Ибо в моей комнате, ладно? — просит маму Сяо Чжань, и более оглушающе-громкой тишины, в которой проходит семейный ужин, он за свою жизнь припомнить не может. — Совсем уже совесть потерял, забил на все, попрал семейные ценности, забыл, где твой дом и как себя там надо вести, охренел дальше некуда. Ты чем думаешь вообще, жопой? Предупреждать надо о таких визитах, а лучше вообще воздерживаться от них — вся семья в шоке, — вполголоса отчитывает мама на крыльце их дома, и это один из тех редких моментов, когда Сяо Чжань жалеет, что не курит. Сейчас бы затянуться и сбросить хоть толику напряжения. Стоящему рядом Ибо до одури хочется съязвить что жопой вообще-то думает как правило в их паре именно он. Обычно у него нет привычки лезть на рожон, но у Сяо Чжаня сейчас такие несчастные глаза и печально опущенные плечи, что просто язык чешется сказать какую-нибудь дерзость. Но тот, словно учуяв неладное, вовремя пихает его под бок локтем и велит идти собирать их вещи. — Отличный каминг-аут вышел, Сяо лаоши, ничего не скажешь, — пытается в непринужденный юмор Ибо, когда они остаются вдвоем. — Она знала о нас, так что никакой это не каминг-аут. Я предупреждал, что живу с мужчиной, так что не так?.. — Ожидания и реальность, Чжань-гэ? Тем более, что ты не говорил с кем именно живешь. Извини, но я до сих пор стараюсь не ржать, вспоминая как твоя бедная племянница чуть не сожрала глазами меня, вместо своего ужина. Наверняка у нее в спальне висит мой плакат, а школьные тетради заклеены стикерами, и, если она расскажет о сегодняшнем вечере в классе на перемене, ей скорее всего не поверят и будут травить до самого выпуска. — Ибо скалится и тут же получает ощутимый шлепок ниже спины. — Скотина самовлюбленная! Ночевать они не остаются. — Шампанского принесите. Самого хорошего, — Ибо обращается к бортпроводнице сразу, как только они с хмурым Сяо Чжанем занимают свои места в салоне бизнес-класса. Ему вежливо отказывают, объясняя это тем, что по правилам авиакомпании алкоголь не подают до взлета. — Подойди ближе, — приказывает ей Ибо и спускает с лица на подбородок маску. — Я тебя сейчас обниму, а ты сделаешь селфи на свой телефон. А потом принесешь самую холодную бутылку «Дом Периньона», которую только отыщешь на борту, идет? — Ну давай — за провал! — салютует он, когда им разливают шампанское по бокалам. — И почему ты еще не властелин этого мира, Ван Ибо? Самолет выезжает на полосу разгона. После выпивки Сяо Чжань впадает в уныние, рефлексирует и тяжело вздыхает. Примерно на третьем по счету вздохе к нему наклоняется Ибо: — Только не смей думать, что это твоя вина, слышишь? — Слышу, Бо-ди. — Он устало трет виски пальцами. — Всегда был уверен в том, что семья - это единственное место на земле, где примут тебя любого. И тебя, и того, кого ты приведешь с собой, выбрав в спутники жизни. Иначе как по-другому-то? Но я ошибся! Ошибся сам, и тебя втянул. Выходит, виноват. — Не всегда, Чжань-гэ. И нет, сейчас совершенно точно не виноват. Не вздумай начинать заниматься самобичеванием, хорошо? — Начинает беспокоиться Ибо, потому что знает — впавший в депрессию Сяо Чжань - это не только не полезно для семейного климата, но еще и надолго. Тот коротко и часто кивает в ответ, отворачиваясь к окну и украдкой убирая кончиком мизинца набегающую в уголки уставших глаз влагу. — И реветь тоже не смей! — сердито каркает с соседнего кресла всевидящий Ибо. С этого момента начинает действовать негласная договорённость — случившееся впредь не обсуждать и вообще делать вид, что ничего такого не произошло. Ван Ибо, послушно следуя уговору, не упоминал об этом больше никогда, но Сяо Чжань точно знал: по нему это ударило не менее сильно. «Ты моя семья», — говорит Ибо, которому самому в нормальной семье пожить не довелось. «Ты моя семья», — говорит Ибо и когда они расстаются на целые недели, и когда просыпаются вместе в их квартире в Лояне, где Ибо раньше жил с бабушкой, а теперь с Сяо Чжанем. «Моя семья — это ты», — когда не складывается на работе, травят в интернете, температура подскакивает под сорок, когда панические атаки до рвоты, когда преследуют, когда не дают вдохнуть. И когда Сяо Чжань искренне хочет хоть немножечко компенсировать Ибо жизненную несправедливость в лице отсутствия семьи, предложив стать частью своей, получается только как следует проебаться. И Ибо обнимает крепко-крепко, прижимает его голову к груди, касается кромки волос у виска губами, — «Я твоя семья, Чжань гэ».       — Чжань-Чжань, так может быть, приедешь все же? — голос мамы заставляет вынырнуть из всколыхнувшихся воспоминаний и вернуться к телефонному разговору. «Приехал уже один раз, спасибо», — тяжелый вздох, и ему делается совсем грустно, потому что он слышит, как в соседней комнате заспанный Ван Ибо хриплым со сна голосом огрызается по телефону на своего менеджера. Это Сяо Чжань сейчас разбудил его своей болтовней с матерью, украл несколько драгоценных часов отдыха у любимого человека. Ибо бы ещё спать и спать: в четыре часа утра он вернулся из Пекина, едва живой от усталости и стресса — бизнес-класс взять не удалось, пришлось лететь тем, что досталось. Отдохнуть не вышло из-за турбулентности, а по прибытию обнаружилось, что чемодан со всеми вещами по ошибке улетел в Гуанчжоу. Весь пиздец от полёта, который только мог получить рядовой пассажир-неудачник, выпал в этот раз на душу Ван Ибо - настоящий джек-пот авиа неприятностей. Менеджер остается в аэропорту, решать проблему багажа, а пышущий яростью Ван Ибо отправляется домой, и уже в машине, насильно-заботливо усаженный туда двумя охранниками, откинув голову на спинку сиденья, медленно остывает. Виртуознее всего выводить его из приступов агрессии получается у Сяо Чжаня, но того сейчас рядом нет, и справляться приходится в одиночку. Очень хорошо помогает мысль о том, что долгожданные выходные наступили вот уже прямо сейчас, и он едет домой, где его ждёт Сяо Чжань, который видит десятый сон наверное, уютно завернувшись в одеяло в их прохладной от кондиционированного воздуха спальне. — Спать хочу - сейчас помру, мои манатки опять улетели хрен знает куда, прикинь? Уже третий раз за полгода, да что не так-то с этими авиакомпаниями, а? — жалуется он сбитым торопливым шепотом, сперва покрывает мелкими поцелуями лицо слабо соображающего, растормошенного ото сна Сяо Чжаня, а потом возится, как большая беспокойная мышь, толкаясь локтями и коленями, снимает носки, штаны, и футболку прямо в кровати и выкидывает их из-под одеяла на пол: — Отосплюсь - и утром с меня минет и кофе, в той последовательности, в какой распорядишься, — обещает Ибо, сгребает Сяо Чжаня в обнимку настолько крепко, что у того трещат кости, трется о его шею, с наслаждением втягивая носом родной запах, а через секунду уже проваливается в сон, как в обморок, да так стремительно, что Сяо Чжань даже сказать ничего не успевает, только вздыхает счастливо и облегченно - остатки сна с него конечно слетают, но это не важно. Он даже не пытается предпринять попытки уснуть опять, только приподнимается на локте и смотрит на уже крепко спящего Ван Ибо, такого красивого и замученного, с залегшими под глазами тёмными кругами, слипшимися от лака волосами, неожиданно с веселенькими разноцветными блёстками - очевидно, так было задумано для съёмок, и назавтра вся кровать будет сверкать. Это не злит, а заставляет улыбнуться. В груди разливается нежность, и Сяо Чжань прикасается, и гладит, гладит кончиками пальцев, по скулам, шее, трогательно выглядывающему из-под одеяла голому плечу, ласково и невесомо, стараясь не потревожить при этом сон, — не насмотришься, не надышишься, не налюбишься. Засыпает он поздно, а вернее рано, когда лучи солнца уже скребут в окно и лезут в пространство между шторой и окном — организму, предвкушающему долгожданное совместное утро, много отдыха не требуется.       — Ибо проснулся, говори по делу, — меняет интонацию Сяо Чжань, и включает громкую связь, как только тот появляется на пороге и сразу идет к кофеварке. «Мама?» — одними губами спрашивает по пути, и получает утвердительный кивок в ответ. — Приезжай в Чунцин, поговорим. — Я подумаю. — Послушай… ты же помнишь Янмэй? Вы хорошо ладили в детстве, она часто о тебе вспоминает, когда заглядывает ко мне на чашечку чая. Ты же в курсе, что ее отец вот уже два месяца как избрался в мэры города? Ах, вот оно что! Кажется, все начинает вставать на свои места и проясняться. — Да. Конечно, я помню эту девочку, но можно немного ближе к делу? — поторапливает Чжань. — Конечно. Она устраивает в мэрии прием и приглашает тебя тоже. Ее отец тоже был бы рад тебя видеть. Она высылала бумажный вариант приглашения, но ответа так и не получила. Может, затерялся где? — Я просто не разбирал почту. Ибо весело, он похрюкивает и берет черный маркер, которым они иногда пишут друг другу послания на дверце холодильника. Крутит его в пальцах как барабанщик палочку, и аккуратно выводит на поверхности вышеупомянутого холодильника нарочито аккуратные иероглифы: «Дочка мэра?», — делает наигранно задумчивое лицо, и подписывает ниже, — «так, может, она тебе и сделает кофе? А потом отсосет», — знак вопроса жирный и напоминает изогнутый член, и Сяо Чжань сердито машет рукой, требуя прекратить, дать договорить нормально, чего тот, конечно, делать не собирается. «Мэра я беру на себя: мужчины постарше это прям моё», — продолжает выделываться крышесносно-прекрасный в своей ревности Ибо. Играет бровями, пытается вывести из себя, как школьник, избрав такой примитивный способ. У Сяо Чжаня прирастает к лицу рука, а чувства смешанные; сложно определить, что перевешивает — желание пнуть под симпатичный зад или, сбросив вызов, дернуть Ибо на себя и вытрахать из него всю дурь, да с такой страстью и силой, что пускай посуда летит на пол, черт бы с ней. — Тогда я попрошу и тебе пришлют электронный вариант. Если так будет удобнее. — Я в любом случае не могу явиться один, мам, ты же знаешь. У меня есть муж. — Чжань-Чжань… — Уже несколько лет, — стоит на своем он. — Хорошо. Два приглашения. «Вау! Ты только что заработал свой кофе!», — восхищенно дописывает на оставшемся куске пространства Ибо, и Сяо Чжаню требуется приложить усилия, что бы не заржать в голос; он из последних сил старается не растянуть губы в улыбке, хотя плечи уже трясутся в беззвучном смехе. — Так что?.. — Приеду-приеду, - соглашается он, и мстительно добавляет: — с Ван Ибо и двумя людьми из его охраны. Надеюсь, нас избавят от присутствия прессы, иначе могут возникнуть проблемы, — напоминает он. «И минет», — выводит новую надпись, стерев все предыдущее ребром ладони, хищно и самодовольно ухмыляющийся Ибо. И опять спасает ситуацию. Спасает в тысячный, наверно, раз. От неприятного разговора остается тревога, но не остается совсем уж паршивого осадка — что за магия? Что бы Сяо Чжань без него делал? Как бы жил? Никак, сдох бы уже, наверное. Он отключает телефон, оставляя его лежащим на столе. — Несколько лет… — задумчиво повторяет за ним Ван Ибо, засыпая в кофеварку пару больших ложек кофе, с горкой. Он впервые слышит, чтобы Сяо Чжань был так прямолинеен, если дело касалось их, хоть и неофициального, статуса. Это одновременно и смущает, и волнует, и отзывается в сердце теплом. — А? — Ты сказал, что женат несколько лет. — Сказал. Если быть точнее, то шесть, — Сяо Чжань, сколько бы не вспоминал, каждый раз затруднялся назвать точную дату: так уж вышло, что он никогда специально не подсчитывал, на какое именно число выпала жаркая летняя ночь, та самая, в которую он надел на палец дрожащего и умирающего под ним от любви Ибо, прохладный тонкий ободок из серебра. У Ван Ибо, как выяснилось, вообще было какое-то иное, свое собственное исчисление: — Дату? Какую дату? — не догоняет он, о чем его спрашивают, когда как-то раз, пока они ждут скоростной поезд на станции, Сяо Чжань жалуется, причитая, что у него совершенно вылетела из головы такая важная информация, и что видимо он стар совсем и пора готовиться к пенсии и перспективе коротать остаток дней в доме для престарелых, вот беда — не помнит точное число, когда у Ибо на пальце появилось кольцо. — У нас ещё и дата есть, оказывается? — неподдельно удивляется тот, засыпая остатки картошки-фри себе в рот прямо из пакета. Крошки летят в разные стороны, в том числе на штаны Сяо Чжаня, которые он машинально и без раздражения отряхивает. — А я-то думал, что ты женат на мне с того дня, как впервые увидел на улице и я повредил из-за тебя ногу. А кольцо так, для проформы было. Разве нет? — Ибо вытирает испачканные жирным руки прямо о свою одежду и выжидающе смотрит. — Разве да, — спешит с улыбкой согласиться Сяо Чжань и не удерживается от соблазна мягко коснуться пальцами чужого колена: там, под шершавой джинсой, два шрама на коже: вечное напоминание об их первой встрече.       Утренняя тревога рассеивается без следа, исчезает. Это временная передышка — Сяо Чжань, не оправдавший надежд сын, слишком хорошо знает свою мать, и знает: она не сдастся, хотя следует отдать ей должное — умеет распознавать ту тонкую грань, когда нужно остановиться. Сяо Чжань понимает, что все равно не объяснишь, не донесешь, что связать свою жизнь с кем-то помимо Ван Ибо — для него это просто невозможно; так звезды сошлись, что она поделилась на две части — до Ибо и после. Все остальное не важно, все остальное - шелуха. Успех и деньги, влияние и власть. Если будет необходимость, Сяо Чжань по щелчку пальцев одной руки спокойно все это отдаст взамен на счастье и безопасность Ибо, с ним или по отдельности, уж как вселенной будет угодно. Оказаться отброшенным к началу начал, к самым истокам, — это его пугало меньше всего на свете. Он в Ибо, а Ибо в нем, в его крови, в его пульсе, под веками закрытых глаз — сплетен с ним в тугой мокрый узел, не развязать и не распутать, а если резать, то кромсать, и сразу до кровавых ошмётков. Ибо ставит на стол чашку с кофе, и Сяо Чжань благодарно тянется к его улыбающемуся лицу, оставляет невесомый поцелуй на губах, запускает пальцы свободной руки во все ещё склеенные лаком волосы, хочет погладить кожу головы, но Ибо перехватывает его запястье, чувственно целует, трется щекой, носом и с явной неохотой отводит от себя: ⁃ Мне надо в душ, от меня несёт. ⁃ А я люблю, когда от тебя несёт. Ибо не отвечает, притягивает его к себе близко, преданно заглядывает в глаза на долю секунды, а потом целует в основание шеи, засасывает кожу с силой, нарочно оставляя свою метку. Внизу живота все скручивается в горячий жгут. Ван Ибо собирается выполнить ночное обещание, — понимает Сяо Чжань и закусывает губу от вожделения, когда тот плавно, одним движением, словно начиная очередной танец, стекает вниз к его ногам. Не разменивается на дополнительные ласки, а сразу высвобождает из мягких домашних штанов полувозбужденный член и надевается на него скользким, податливым ртом. Одним движением и до самого основания, и выпускает уже таким твердым, что тот сразу норовит прижаться к животу, но Ибо опережает, вбирая снова, — непередаваемые ощущения, когда встает до конца уже в мягкой теплоте чужого рта. Ибо старается, вкладывает в ласки всю нежность и тоску времени, пока они были в разлуке. Пальцы его левой руки поглаживают живот Сяо Чжаня, скользят вниз, зарываясь в темные, жесткие волосы и осторожно пережимают основание члена. Сяо Чжань шипит не то от удовольствия, не то от разочарования, но не протестует — все верно, иначе он кончит слишком быстро, стремительно, а Ибо хочется растянуть ласки. Словно прочитав мысли, тот отрывается и тихо смеется, сообщая: — Я так люблю тебе сосать, Чжань гэ, ты даже не представляешь, блядь… Если бы мне платили за это деньги, мы бы уже давно озолотились. И у Сяо Чжаня проходит дрожь по спине, а затем вниз и в бедра, он дотрагивается до лица сидящего на полу Ибо и гладит его под глазами, по лбу, трепещущим векам, проходится подушечками пальцев по пушистым ресницам, и говорит: — Я хочу испачкать твое лицо. Затем оттягивает его губу сбоку пальцами и проталкивает их в соблазнительный, прекрасно работающий рот. Ласкает за щекой с внутренней стороны и смотрит, хотя соблазн закатить от наслаждения глаза очень высок. Членом же толкается глубже, но совсем не сильно, плавно скользя вглубь по языку. Ибо убирает руку от основания чужого члена и опускает свои ресницы — медленно, будто умирает. Лицо у Ибо как фарфоровое, все еще юное, хотя уже и не такое по-детски трогательное и припухлое, как раньше. Но даже сейчас, спустя столько времени, каждый раз, когда они занимаются оральным сексом и Сяо Чжань заканчивает, мутные капли оседают на щеках и веках Ибо, ощущения что и раньше — будто под покровом ночи совершаешь греховное, запретное, стыдное. Проступок, за который никогда не последует наказание — разве не сладко?.. И Сяо Чжаня, без того кое-как балансировавшего на самом краю, догоняет. Он вынимает член, несколько раз скользнув отяжелевшей головкой по чужим губам, двигает рукой по оставшейся на нем слюне - ладонь сразу же становятся мокрой. Кончая, он коротко постанывает, не переставая при этом толкаться двумя пальцами второй руки в рот Ибо. Тот поднимается с коленей, приоткрыв рот, дышит тяжело, подобно пробежавшему кросс, возбужденно, и, словно опомнившись, касается своего лица рукой, собирает кончиками пальцев капли семени, слизывая их. Сяо Чжань, потянувшись к нему, сцеловывает остатки, одновременно приспуская его шорты: — Сейчас, сейчас… — шепчет он и смыкает пальцы вокруг влажной головки, скользит вниз и вверх, сперва на пробу, а потом сразу дрочит, сильно и ритмично, и Ибо трогательно и тесно льнет, доверяясь, прижимается лбом ко лбу, и Сяо Чжань, безошибочно определяющий приближающуюся разрядку, поспешно приподнимает свободной рукой свою футболку, оголяя живот и позволяя спустить на него. Ибо приходит в себя и размазывает по нему ладонью собственную, еще не остывшую сперму. Сяо Чжань тут же обнимает, поглаживая короткие волосы на его затылке, и лениво думает о том, что почему-то именно сейчас его нежный, красивый мальчик, его Бо-ди, особенно сильно напоминает того ребенка, с которым Сяо Чжань познакомился шесть лет назад.