В пятницу вечером вернуться в Лоян

Шесть лет назад Квартира была больше, чем казалась на фото с сайта риэлторской конторы, который Сяо Чжань просматривал прежде, чем подать заявку на съем. Неожиданно и приятно. Цены на жилье в Лояне не сильно уступали ценам на жилье в Чунцине, в то время как разительно отличались от цен в столице. Там за такую сумму, да ещё и в центре города, можно было снять разве что собачью конуру с сомнительными удобствами. Примерно в такой ему как-то довелось пожить, пока он отрабатывал контракт в Пекине. Но Сяо Чжань любит новые места, и рад в общем-то, почти любым условиям, лишь бы было где поспать, помыться и куда вписать большой стол с двумя компьютерами. Но в этот раз он был доволен как никогда; тем, что отлично уложился в рамки бюджета, выделенного ему на квартиру фирмой и новому свежему ремонту в ней, и прекрасному виду из окна. Немного позднее обнаружился ещё один приятный бонус — к квартире прилагался маленький скутер, стоявший на парковке возле дома. — Входит в стоимость арендной платы. Можете пользоваться, а можете и не пользоваться. На ваше усмотрение, только бензин и ремонт — за свой счёт, пожалуйста, — предупредил хозяин, вручая Сяо Чжаню ключи от зажигания. — Конечно! — обрадовался тот. Вот и проблема транспорта решена в первый же день. Водитель из Сяо Чжаня так себе, но далеко и долго он ездить не собирался, да и скутер — не мотоцикл, так что он точно с ним управится. По крайней мере, так ему казалось ровно до следующего дня.       Сперва Сяо Чжань ощутил удар. И услышал его звук. Только это. Ни вскрика, ни ругани, ни стона — ничего вообще. Парень, которого он стукнул скутером, слишком резко сдавая назад и выкатываясь на дорогу, молча пытался подняться на ноги, прижимая ладонь к правому колену, сжав губы в нитку и шумно дыша через нос. — Ох! Но светловолосый юноша в предупредительном жесте выставляет руку ладонью вперед, останавливая рванувшего к нему Сяо Чжаня: — Не стоит этого делать, я сам. Его голос звучит очень, очень спокойно. Он двигается без паники и резких движений, совершенно нормально, так, словно бить в мясо колени это его будничный ритуал. Не рассадил ногу — день прошел впустую. — Ради бога, прости! Я…я не видел, как ты появился! Это моя вина — надо было глядеть в оба. — Сяо Чжань все же помогает подняться, ловко зайдя к нему с другого бока. Вот тебе и первый день, отличное знакомство с городом, а заодно и новыми людьми, нечего сказать. Молодец — отличился, аж противно. — Меня зовут Сяо Чжань, а как твое имя? — он наклоняется, чтобы рассмотреть рану на ноге незнакомца поближе. Пореза два: один глубокий, второй очень глубокий, по краям хлопья ржавчины, очевидно оставленные каким-то куском железа из мусорной кучи, в которую прямехонько и вписался этот парень на своем скейте — теперь уже и не разберешь. Кстати, а где доска-то? Сяо Чжань крутит шеей в разные стороны, пока не находит взглядом валяющийся неподалеку скейт. Он тянется к нему, подкатив к себе и отдавая владельцу: — Вот, держи. Кровь из раны тем временем, обильно и в несколько дорожек стекает по голени вниз, заливается в носок. — Так ты скажешь, как тебя называть? — снова спрашивает Сяо Чжань. — Я Ван Ибо, — следует неохотный ответ, — а теперь иди уже, будь добр? Я правда дальше сам. Не садись на скутер только, раз ездить не умеешь. Не то пострадает кто-то еще. Хуже всего, если это будет ребенок, или чье-то животное. Проблем потом не оберешься. Иди же, давай! — Подожди, не гони меня. Рана очень нехорошая, надо бы промыть и сделать прививку от столбняка. Я хочу помочь тебе дойти до больницы, хорошо? — Боишься, что я на тебя заявлю? — Что? Нет! — Сяо Чжаня припечатывает этим, больше напоминающим оскорбление, вопросом. Он машет головой и глядит на Ван Ибо, но выражение на красивом лице нечитаемое. Он спокоен, только брови сведены к переносице и рот все еще плотно сжат. О реальной угрозе наказания за то, что он сбил человека на ровном месте, Сяо Чжань как-то даже и не подумал: — Нет! — повторяет он. — Я не из-за этого, совсем. Просто…надо же с этим что-то поделать…нельзя вот так вот оставлять. Ван Ибо снова опускается вниз, садится прямо на пыльный асфальт, всем своим видом давая понять что никуда он отсюда не двинется. — Иди куда шел, — настаивает он, — вернее ехал. Я в порядке. Сяо Чжань тяжело вздыхает — пластинку заело? Или он других слов не знает? Порез же так близко к кости, боль, наверное, ужасная. Но все равно продолжает выкаблучиваться. Вот же несносный какой. Ладно, придется действовать по-другому: отчаянные времена требуют отчаянных решений. — У меня есть хороший друг, очень близкий. Мы дружим со школы, — терпеливо начинает Сяо Чжань, присаживаясь на одно колено возле недоверчиво смотрящего на него исподлобья Ибо, и выуживая из сумки упаковку влажных антибактериальных салфеток, — единственное, чем он может помочь сейчас, пока они торчат тут из-за ослиного упрямства его нового знакомого. — У него редкая специальность — мастерить протезы для людей, потерявших конечности. Руку или ногу, пальцы, — рассказывая, Сяо Чжань вытирает кожу вокруг глубокой раны и уже начавшуюся запекаться по ноге ниже, кровь. — Так вот, значительный процент его клиентов составляют люди, лишившиеся части тела из-за сепсиса. Заражения крови. Ибо, до этого момента помалкивавший и залипавший на длинных ресницах и родинках на ухе и губе склонившегося к нему Сяо Чжаня, предсказуемо беспокойно заерзал задницей по земле. — Многие абсолютно ничем не рисковали бы, дойдя своевременно до больницы, где им оказали бы профессиональную медицинскую помощь, но вместо этого выбрали самолечение, пустив все на самотёк. И как итог — мой друг зарабатывает хорошие деньги, помогая хотя бы частично возместить драгоценную утрату. Он делает прекрасные протезы, возможно, лучшие в стране, но это всё не то, этого недостаточно. Как бы не была хороша искусственная рука, ею не погладить кошку, не ощутить проточной воды, а ногой — не пройтись по пушистому ковру или мокрой траве. Понимаешь, о чем я? — Договорив, Сяо Чжань поднимает голову, чтобы оценить реакцию на сказанное и остаётся доволен результатом: Ван Ибо уже белее снега, пульс наверняка зашкаливает, а в глазах-блюдцах плещется страх. Крепость пала под градом примитивных россказней. Ибо дёргано и нервно проводит испачканной рукой по волосам, на белоснежных прядях остаются алые следы и Сяо Чжань тут же проходится по ним чистой салфеткой. Это конечно, без толку: кровь все равно остаётся нежно-розовыми пятнами. Голову теперь только мыть. — Давай, — кивает он с ободряющей улыбкой, — показывай, где тут у вас травмпункт. — Ладно, — неохотно соглашается Ван Ибо и указывает пальцем в сторону так и валяющегося посреди улицы скутера, — только сперва убери это с дороги. — Воспитателем работать не пробовал? Если ты и правда не воспитатель, конечно, а то мало ли, кто тебя знает… Ибо возникает перед ним примерно через минут пятьдесят после того, как они вошли в больницу, и Сяо Чжань довел его прямо до дверей процедурной, пообещав дождаться в коридоре. Он выглядит много бодрее, смотрит сверху вниз, сложив руки на груди. — А? Почему именно воспитатель?.. — поднимает голову Сяо Чжань. — Ну смотри какой у тебя дар убеждения. Так просто меня сюда затащить ещё ни у кого не получалось. Обычно я забиваю на всякие порезы, ссадины и тому прочее, и оно все заживает само, как на собаке, — разводит руками Ибо, и Сяо Чжаню требуется несколько секунд что бы понять что это оказывается, он только что получил такой своеобразный комплимент в свой адрес. Это радует, хотя выражение лица у Ибо все еще недоверчивое и суровое, как и на улице. — Тебе укол сделали? — И укол сделали и швы наложили, чтобы заживало быстрее и совсем уж по-уродски потом не смотрелось. — Ибо демонстрирует плотную, чистую повязку на своём колене. — Хорошо. Будь аккуратнее, ладно? — Не могу пообещать, а то вдруг завтра нарвусь еще на какого-нибудь неумеху и меня собьют насмерть. Сяо Чжань поднимается и смотрит на Ибо с сожалением, разглаживает несуществующие складки на штанах, лишь бы только куда-то пристроить все еще дрожащие руки, и говорит: — Прости меня еще раз, пожалуйста. — Да ничего. Случается, — хмыкает Ибо, и Сяо Чжань уже готов к тому, что тот сейчас развернется и уйдет, однако этого не происходит. Ибо стоит и ждет чего-то, хотя на этой ноте вероятно, следовало бы попрощаться и разойтись, но рот Сяо Чжаня открывается раньше, чем за ним поспевает мозг: — Ты пить не хочешь?.. В кафе, куда они перемещаются, Ван Ибо заказывает только минералку. Денег у него нет, а напрягать людей, тем более посторонних — ему стыдно. Он выглядит неуверенно, избегает смотреть на лежащее на столе меню, и Сяо Чжань быстро догадывается в чем дело: — Просто открой и закажи то, что хочешь съесть сейчас. — А смысл? Я все равно не могу заплатить. — Ерунда, я ведь тебя пригласил? Пригласил. Так что давай, — и он подталкивает меню к Ибо указательным пальцем, — не обижай меня и мои искренние благостные порывы, а то я разочаруюсь в людях и помру мерзким, жадным дедом, который больше ничего никому не купит и никого ничем не угостит. Ибо поднимает на него вопросительный взгляд, а потом вдруг улыбается, впервые за все время их знакомства. Вернее, приподнимает уголок рта и чуть сужает глаза. Улыбка (а Сяо Чжань разрешает себе воспринять это за улыбку) кардинально меняет черты лица, делая их мягче. Смягчается и взгляд. Сяо Чжань тоже улыбается в ответ, обнажая зубы, и какое-то время они смотрят друг на друга очень внимательно, но недолго. А потом Ван Ибо нехарактерно изящным для парня жестом заправляет за ухо прядку волос и берет в руки меню. Пока они едят, они почти не разговаривают друг с другом, Сяо Чжань из тех, кто не привык трепаться за едой: предпочитал разговоры уже после, за напитками и десертом. Ибо похоже, также не очень любил отвлекаться от процесса. Сяо Чжаню это нравится. Он время от времени поднимает глаза, украдкой разглядывает сидящего напротив: серьги в ушах, длинная шея и острый кадык, никакого намёка на растительность на лице. Сколько ему лет, интересно? Семнадцать? Шестнадцать? Может ли на самом деле оказаться меньше? Он такой необычный — красивый и хрупкий, но не по-женски — здесь что-то другое, совершенно новое для Сяо Чжаня. Таких он еще не встречал. Доедает еду он уже практически через силу, мысленно напоминая самому себе о том, что следовало бы уже перестать так откровенно пялиться. — Ты хороший, оказывается, — вместо «спасибо» говорит Ибо, и Сяо Чжань снова расценивает это как комплимент, — хотя я сперва и правда решил что ты носишься со мной как с писаной торбой только ради того, чтобы не загреметь за решетку. Хах. Приходи ко мне на выступление? Пусть это будет платой за еду. — Воспитанные люди не берут плату, когда кого-то угощают, Ван Ибо, — устало говорит Сяо Чжань, постукивая пальцами по столу, — на какое выступление ты меня зовешь? — Я танцую. Хип-хоп там…ну такое всякое, знаешь, видел небось по телеку. — Ага. Хип-хоп, значит? А как же твоё колено? — Так это только через две недели. Ещё есть время. Подживет, надеюсь. — Обязательно приду, — вежливо обещает Сяо Чжань и пытается представить себе танцующего хип-хоп Ван Ибо. Ничего не выходит, потому что Сяо Чжань очень слабо может вообразить себе, что вообще в себе несет этот стиль танцев. Он плохо разбирается, а само слово «хип-хоп» ассоциируется у него с темнокожими парнями, телосложением и повадками разительно отличающимися от сидящего перед ним юноши. Время переваливает за три часа дня, и Сяо Чжань провожает Ибо до дома. Всю дорогу тот рассказывает о танцах, о трюках, которые разучивает на скейте, и о Лего. Больше всего Сяо Чжаня заинтересовывает часть о Лего. Он всегда думал это скучно и для детей, и не подозревал что это оказывается, целый мир в котором много сложностей и тонкостей: баснословно дорогие коллекционные наборы, или особо деликатные модели с миниатюрными деталями, на сбор которых требуется иногда по нескольку суток почти без сна, лишь с перерывами на еду и туалет. Ибо вещает вдохновенно, почти взахлёб — словно старается за максимально короткое время вылить на собеседника абсолютно всю информацию, которой владеет. Сяо Чжаню нравится его слушать, ему интересно. А теперь еще и самому хочется попробовать собрать какую-нибудь сложную модель, а если не попробовать, то хоть просто посмотреть, как это делает Ибо и может быть, немножечко помочь.       Следующий раз они видятся только через три дня. Ибо окликает его на улице и догоняет на скейте, а когда Сяо Чжань оборачивается — то останавливается, ударяет по краю доски ногой и она, подскочив с лёгкостью мяча, оказывается у него в руке. — Ты как это сейчас сделал? — ошарашено моргает Сяо Чжань, переводя взгляд с него на скейт и обратно, а Ибо смеётся — его позабавила реакция и нелепое выражение лица. Смеётся, запрокинув голову. И смех у него просто чудесный. — Постой! Эй! Тебе не следовало бы пока кататься, с твоим-то коленом, — спохватывается Сяо Чжань, и Ибо только беззаботно машет на это замечание рукой: — Ерунда, не перелом же. — Неужто не больно? — Ну побаливает, да. Но эээ…забей? Дальше они идут вместе, вниз по улице и Сяо Чжань узнает, что родителей у Ибо нет, а живет он с бабушкой. И совсем рядом с домом, квартиру в котором арендует Сяо Чжань. Ему становится не по себе после откровений Ибо: еще в кафе его не покидала мысль о том, что Ибо хороший и неглупый парень, но ему как будто бы не хватает заботы и внимания. Сяо Чжань всегда был весьма проницательным, когда дело касалось таких вещей, и вот выясняется, что чутье его в очередной раз не подвело. Грустное открытие. — Ну, а ты? — голос Ибо разрушает выстраиваемую цепочку мыслей, — ты так и не рассказал кем работаешь и зачем вообще в Лояне? — Меня пригласили сняться для каталога часов и колец. И если все пойдёт удачно, заключить долгосрочный контракт. А так я дизайнер. На вольных хлебах, можно сказать. Фриланс, типа. Подумал, что раз уж мне все равно придётся поработать тут, почему бы не снять квартиру на чуть более долгий срок, а в свободное от съемок время не разобраться с незавершенными проектами и заказами. Ну и новый город может быть будет ко мне благосклонен и подарит вдохновение? — Так ты модель, что ли? — похоже, что из всего вышесказанного Ибо расслышал только слова «каталог» и «сниматься». И еще может быть «контракт», но это уже не точно. — Скорее мои руки. Фотографировать будут только их. Ибо остановился, сунул скейт подмышку, придержав его, и деловито взял обе руки Сяо Чжаня в свои, провёл большими пальцами по запястьям, погладил раскрытые ладони, развернул тыльной стороной, осматривая: — У Чжань-гэ и впрямь очень красивые руки, — вынес вердикт он. Кончики ушей Сяо Чжаня вспыхнули, словно зажженную спичку поднесли к бумаге, а лежащие в ладонях Ибо пальцы начало покалывать. — Если бы я был фотографом, то снимал бы только руки Чжань-гэ, и ничего кроме них. У меня бы была огромная коллекция снимков. А если художником — то набросков. Сяо Чжань расцепляет их руки. Мягко, но, пожалуй, слишком поспешно. Какое-то время после, кожа горит в тех местах, где ее касался Ван Ибо.       Спустя еще два дня они сталкиваются у супермаркета - Сяо Чжань с сумками продуктов, а Ван Ибо с друзьями. — О, привет! — громко говорит Ибо и машет рукой, хотя стоят они на расстоянии полутора метров друг от друга. Компанию ему составляют темноволосый, модно стриженный парень с приятным лицом, и невысокая девушка с крохотной собачкой на поводке. Спутники Ван Ибо вежливо приветствуют Сяо Чжаня как полагается младшим — старшего. — Это мой друг Сонджу, — Ибо указывает на юношу, — а это… — …это Сюань Лу, моя девушка! — гордо заканчивает Сонджу и приобнимает ее за плечи, берет за руку и переплетает пальцы со своими. Ибо страдальчески закатывает глаза: — Хоть кто-нибудь в этом городе еще не знает, что она-твоя-девушка, а? Всем будешь это рассказывать теперь направо и налево? — Завидовать надо молча, Ибо, — вздыхает Сонджу и поцокав языком, качает головой, — типичное поведение девственника не целованного! — Сонджу, так нельзя! — сердито возмущается Сюань Лу, и показательно высвобождает свою руку из его пальцев. — Не обращай внимания, ладно? — Доверительно объясняет Сяо Чжаню нисколько не обидевшийся Ибо. — Сонджу у нас типа местный долбоеб. Его иногда в люди-то вывести - много чести. Не знаю даже, как ты с ним в общественные места вообще выходишь, со стыда же помереть можно. Последнюю фразу Ибо адресует Сюань Лу. И они оба начинают мерзко хихикать. Сонджу делает вид что глубоко обиделся, но ненадолго — в итоге его тоже разбирает хохот. — Это Сяо Чжань, — отсмеявшись, представляет его Ибо, и Сонджу с Сюань Лу многозначительно переглядываются. — Очень приятно. — Мы наслышаны. — Наслышаны? — взволнованно отзывается Сяо Чжань, и косится на Ибо, но тот только складывает руки на груди. — Ага, у нас теперь каждый вечер только и разговоры, что о Чжань-гэ. Какой он хороший, умный, а еще и модель. Ибо кидает на Сонджу полный негодования взгляд, а потом стыдливо и тихо замирает, стоит, занавесившись волосами, и Сонджу усмехается, когда видит своего друга таким. Он чувствует, что перегнул палку, сболтнув лишнего, и решает немного помочь, взяв дело в свои руки. Ему это не сложно, а для Ибо будет еще и полезно: — Мы завтра вечером идем в летний бар у реки. Так, просто, посидеть и музыку послушать. Развеяться немного, короче говоря. Присоединяйтесь, если хотите. Мы будем рады (стоящая рядом Сюань Лу быстро-быстро кивает), и Ибо тоже, да, Ибо? Ты с нами еще вообще, или как? — Сонджу щелкает пальцами возле его лица и Ван Ибо осторожно поднимает на Сяо Чжаня глаза, словно собака, которая боится что ее сейчас отругают или прогонят. Но встречает теплую улыбку и ровный внимательный взгляд, предназначенный только ему одному. В баре шумно и полно народа, и Сяо Чжань едва втискивается в пространство между Ван Ибо и каким-то незнакомым джентльменом, сидящим с другой стороны. Залезает на стул, который ему заблаговременно заняли и заказывает себе коктейль и колу с лаймом для Ибо. Он извиняется за опоздание, так как дел с утра было невпроворот и он не знал за что хвататься, вот и припозднился. Ван Ибо улыбается, кладет теплую руку ему на плечо, задерживает ее там ненадолго, заменяя этим жестом приветствие. — Добрый вечер! — Сонджу и Сюань Лу тоже сидят рядом. — Ты ничего не сказал им? О том, что я тебя…ну… — спрашивает Сяо Чжань на ухо Ибо. — Неа. Зачем? Ты же не нарочно, — пожимает плечами тот, — да и вообще — меньше знают, крепче спят, а у Сонджу так вообще язык без костей, ты заметил уже, наверное. Он, конечно, мой друг детства, но я просто ненавижу в нем эту черту — порой совершенно не умеет себя контролировать: ляпает что ни попадя, а думает через пять минут после сказанного. Вечер выдается на редкость жарким для весны, и Ибо тяжко вздыхает: — Духота какая, на море бы сейчас. Ты был на море, Чжань-гэ? Я был единожды. Очень давно, с родителями. Оно прекрасно, — и он подпирает ладонями щеки. Его стакан уже пуст, в нем дотаивают крупные куски льда. — Бывал несколько раз, но недолго, буквально по паре дней, и в основном по работе. — Вот было бы здорово как-нибудь поехать снова. Знаешь, что меня впечатлило особенно сильно? Крабы, живущие в ракушках, и носящие их на себе как домик. Они активизируются в основном ночью. Ты знал? — спрашивает Ибо. Он полулежит корпусом на стойке, в пол-оборота к Сяо Чжаню опираясь на локти. В глазах всполохи света, а мягкий вечерний ветер теребит длинные пряди волос. Ворот футболки слегка оттянулся и Сяо Чжань изо всех сил старается не смотреть туда, где выпирают острые ключицы, интимно темнеет родинка, и как маятник покачивается тяжелый кулон на цепочке, время от времени соприкасаясь с кожей. Остальные слишком увлечены беседой друг с другом, и Ван Ибо с Сяо Чжанем сидят, лишенные чужого внимания и предоставленные сами себе: — Ты имеешь в виду раков-отшельников? — Вроде того. Весной и летом их можно увидеть после захода солнца на берегу. Летом их больше, конечно, но и просто в тёплую погоду иногда находится несколько. От совсем крошечных, с ноготь размером, до крупных, величиной с ладонь. — Да? — Сяо Чжань заинтересованно смотрит на слишком близко придвинувшегося к нему Ибо сквозь полуопущенные ресницы и пытается припомнить, видел ли когда-нибудь крабов, несущих свои домики в ночи по пляжу. Не припоминается — не видел. От пары выпитых коктейлей поддало не сильно: голова ясная, несмотря на то, что по телу уже растеклась характерная для легкого алкоголя нега — расслабляющая, забирающая дневное напряжение. Состояние, ещё далекое до «кости как желе», но уже близкое к тому, чтобы взять курс на «напиваться так напиваться». — А они растут? — старается поддержать разговор Сяо Чжань. — Кто растёт? — Крабы эти. — Конечно растут. — А домик выходит, растёт вместе с ними? Или они вынуждены искать себе новое жилье? Вопрос явно ставит Ибо в тупик, он опускает, а потом поднимает ресницы, наклоняет голову. Задумывается. — Я не знаю, — наконец сдаётся он, — не уверено, но… растут, наверное? Вместе с раковиной, как и жемчужины. Сяо Чжань не комментирует, только кивает и ищет глазами бармена, чтобы заказать ещё выпивки себе, и что-нибудь для Ибо, но тот вдруг трогает его пальцами за предплечье, привлекая к себе внимание, и говорит понизив и без того тихий голос на полтона: — Зато я знаю о другой их особенности, — Ибо придвигается еще ближе. Ножки его стула проезжаются по ножкам соседнего, и теперь они сидят вообще вплотную. Так близко, что можно ощутить тепло его кожи и пряный аромат шампуня, исходящий от волос. Ибо облизывает губы и Сяо Чжань невольно отслеживает движение кончика темно-малинового языка. — У самцов очень большой член, — улыбается Ибо, — что бы легче было спариваться, иначе им каждый раз приходилось бы сбрасывать с себя раковину, а после полового акта, залезать в неё снова. Процесс не из легких, вероятно, как считаешь? И Сяо Чжань сейчас очень жалеет, что нельзя иметь свою персональную стену. Носить ее всегда при себе, чтобы в любой момент можно было поорать в неё, а заодно и побиться головой. Потому что Ибо не отводит глаза, смотрит своим фирменным взглядом - ровно и очень спокойно. Он его перед зеркалом что ли, тренирует? Сяо Чжань дышит через раз, и может понять Ибо серьёзен вообще или нет? Чего добивается, когда говорит такое, какие цели преследует? Как много вопросов и ни одного ответа, и Сяо Чжаню, помимо всего вышеперечисленного, теперь хочется еще и завыть. Он делает глубокий вдох и берет себя в руки: — Не из легких, полагаю. Ибо вдруг соскальзывает со стула, и это как нельзя кстати, — избавляет от соблазна разглядывать этого несносного подростка и дальше. Сяо Чжань не слишком трезв и у него давно никого не было, а тут внезапно Ибо на его голову — провокационный, необыкновенно красивый, отметающий все понятия личных границ, и пока ещё абсолютно нелегальный. Хрупкий лотос, нежный пион. Трудновато вести светские беседы в таких условиях. — Жарко, — Ибо трясет на себе футболку, дует в вырез, — сходим к реке? Не море конечно, но так хочется к воде поближе. Он тянет Сяо Чжаня к берегу, в черноту, и они идут, увязая в песке. Бар на возвышенности и чтобы спуститься к кромке воды, нужно сперва преодолеть насыпь, по которой они почти скатываются, цепляясь за руки и друг за друга. Ибо вскрикивает, теряя по пути сандалии, и какое-то время они проводят в молчаливых поисках, подсвечивая песок фонариком на телефоне Сяо Чжаня. — Эй! Все в порядке? — обеспокоено зовут сверху. — Ибо потерял свои резиновые шлёпки. Сейчас найдём и вернёмся. — Ох…спуститься помочь вам? — Не надо, я разберусь. Сяо Чжань расстилает на песке свою мягкую клетчатую рубашку, оставшись при этом в одной майке: — Присядь покамест, не топчись, не то ноги в темноте порежешь. Отправляется дальше на поиски сам. И возвращается через пару минут, отдает в руки Ибо найденную обувь. Тот просит посидеть здесь ещё немного, и Сяо Чжань соглашается, опускаясь рядом, прямо на остывающий после жаркого дня песок. С берега отлично просматривается и бар, и все происходящее внутри, но у воды освещения нет совсем и усевшихся там их двоих не видно. Проходит несколько минут, прежде чем Ван Ибо говорит: — Ты пойдёшь со мной любоваться пионами? Без всех, только вдвоём. Можно посмотреть на цветы, а потом пойти ужинать. Или взять еду с собой и сесть прямо там, если найдётся местечко в тени. На всемирно известный фестиваль пионов который регулярно проводит родной город, Ибо до этого вечера чихать хотел, он и не был-то там ни разу, вот ещё чего не хватало, время только тратить на все эти толпы, толкотню, очереди за напитками и раздражающе-плотный цветочный запах. Всегда ведь можно провести время с гораздо большей пользой: зависнуть в своей комнате с коробкой нового конструктора, покататься на скейте или в очередной раз убить себя в танцевальной студии. Идея пойти туда с Сяо Чжанем приходит ему в голову совершенно внезапно, и Ибо считает ее крайне заманчивой и весьма удачной. Сяо Чжань усмехается про себя — какое неловкое, но прямое и понятное приглашение на свидание. Смелый, маленький Ван Ибо, каких сюрпризов от тебя еще ожидать? Ладно, пускай будет любование пионами, вот только… Ван Ибо, — не ты ли из них самый прелестный? Сяо Чжань не видит его лица в темноте, но знает: тот сидит, повернув в его сторону голову и ждет ответа. — Хорошо. Давай сходим. Вместо ответа Ибо нащупывает в темноте его пальцы, и какое-то время они просто касаются друг друга, пока Сяо Чжань не перемещает свою руку на колено Ибо, проводя по повязке на нем: — Уже не так сильно болит? — его голос хриплый, глаза привыкли к темноте и теперь он может разглядеть силуэт Ибо, очертания его красивого профиля. — Вообще не болит, теперь только постоянно чешется. Он чуть отводит свою стройную ногу в сторону, и перемещает ладонь Сяо Чжаня со своего колена на внутреннюю сторону бедра. Туда, где кожа нежнее шелка, тёплая и тонкая как рисовая бумага, такая, что рискуешь умереть от соблазна царапнуть ее ногтями до красных, тут же распухающих дорожек, или больно ущипнуть, зажав между подушечкой большого пальца и фалангой указательного. Чтобы остался синяк. Или наклониться и широко лизнуть языком, оставляя мокрый горячий след. Ибо разводит бедра шире, давая больше доступа, опирается ладонями за своей спиной и слегка откидывает голову, смотрит на звездное небо над головой. Его глаза широко распахнуты, а сам он весь — тонкая струна, оголенный нерв, жаждущий этих прикосновений. Дальше рука Сяо Чжаня уже действует сама — ползёт к кромке шорт, пальцы оттягивают, ныряют под нее, пробираясь глубже. А потом замирают, дотронувшись до краешка белья и едва ощутимых тонких волосков под ним. Дыхание сбивается как от сильного удара, внизу живота медленно ворочается горячее и бесстыжее, ударяет в пах. В ушах шумит. Сяо Чжаню, кажется, что это происходит сейчас не с ним, нет, он же не такой…он бы никогда…это не он сейчас, выдержав секундную паузу, забирается и под белье тоже, не он, не его руку обдаёт жаром чужой промежности. Ибо, которого до этого еще никто так не касался, тихонечко вздыхает и Сяо Чжань улавливает очень-очень тихий стон. Он уводит пальцы вверх, снова возвращаясь по бедру до колена. Ибо напрягается, боясь что все сейчас закончится, перехватывает его за кисть, подается к нему и толкает в грудь раскрытой ладонью, а вторую заботливо подставляет под голову Сяо Чжаня, чтобы, если и есть в песке камень, тот ненароком не приложился о него затылком. Падение назад происходит одновременно с перемещением Ибо на его колени, тот перекидывает одну ногу, и оказывается сидящим верхом, и Сяо Чжань инстинктивно хватает помогая удержать равновесие и прижимает к себе. Талия у Ибо тонкая, а пресс — стальной. Рука Ибо у него под затылком, и это сильное преимущество — меньше вероятность что Сяо Чжань дёрнется и уйдёт от… — Чжань гэ, — шепотом зовет Ибо, наклоняется близко-близко, дышит приоткрытым ртом в чужие губы, опаляя дыханием, трогает их языком, а бёдрами начинает тереться о бёдра, сперва слабо и на пробу, а потом все ощутимее и ощутимее, не встречая сопротивления. Тесно обжимает коленями, и Сяо Чжань уже сам тянется вслед за исчезающим, тёплым дыханием. Губами к губам со вкусом колы и лайма. Скользит языком внутрь, где его принимают, доверчиво и с готовностью раскрываясь в ответ. Он жадно вылизывает рот Ибо, хватая рваные всхлипы, забирая их себе, сглатывая. Трет кончиком языка язык, переплетает, а потом посасывает как конфету, и это так сладко, слаще чем в его первый раз, и Сяо Чжань, грешным делом, невольно думает — а целовался ли он вообще хотя бы раз до этого? Или все было суррогатом, не имевшим ничего общего с тем, что творится с ним сейчас? Потому что этот поцелуй, трепетный, живой и теплый. Такой настоящий. Подобно цунами — сметает собой все предыдущее, что случалось с ним ранее. Перед тем как отстраниться, он засасывает сперва верхнюю, а затем нижнюю губу Ибо, и потом медленно, с чмокающим звуком, выпускает. …первого поцелуя, который Ван Ибо, как и запланировал, отдаёт ему. Ибо кладет свободную руку ему на челюсть, поглаживает щеки, изучает кончиками пальцев черты лица, как слепой, пытающийся узнать, прочувствовать, нежно-нежно, и Сяо Чжань тянет его рукой за волосы, вынуждая запрокинуть голову и накрывает ртом кадык, засасывает на секунду и выпускает, прикусив напоследок кожу. Тянет ворот футболки Ибо вниз, прижимается носом к ямочке между ключицами, обнюхивает, как самец свою самочку, и точно знает — этот запах теперь будет ему сниться. Ибо притирается, коленками по песку — больно, наверное. Но сейчас не до этого, — у него крепко стоит, дыхание тяжелое и похоже, что он совершенно дезориентирован. Ерзает на чужих коленях устраиваясь так, чтобы собственный стояк раз за разом проезжался по такому же твёрдому члену Сяо Чжаня, — а у того стоит как никогда в жизни. Ибо ведёт, ноги подрагивают от напряжения и Сяо Чжань хватает его за бёдра, фиксируя. И делает несколько движений вверх, имитируя проникновение. Возбужденная плоть трется о джинсы, Сяо Чжань ощущает через ткань тепло, идущее от Ибо, который моментально подхватывает ритм, сжимая пальцами волосы на затылке Сяо Чжаня еще сильнее. Он накрывает его рот своим и они вновь тонут в порочном влажном поцелуе, двигая бёдрами, не издавая никаких звуков кроме тяжелого дыхания и редких всхлипов. И Сяо Чжань так ненавидит себя сейчас за то, что вынужден постыдно признать: больше всего на свете ему сейчас хочется разнузданного секса с проникновением. Настоящего, хорошего взрослого траха. Загнать поглубже и без резинки, кончить не выходя, дважды подряд, трижды, внутрь, зацеловать губы до кровавых трещинок, и чтобы Ибо под ним беззащитно поскуливал как не в себе, послушно отдавался, не сопротивляясь и дрожа. Забрать его невинность, как забрал только что первый поцелуй, заклеймить, стать единым, сделать своим и не отпускать от себя никогда. Наслаждаться им и сходить с ума от его вкуса и запаха, умирать в нем и воскресать вновь, видеть его одного и убивать всех, кто посмеет до него дотронуться. Мысли путаются — неправильные и безнравственные, подводят к разрядке с сокрушительной скоростью. Сяо Чжаню, кажется, что он тонет, захлебывается, не успевает за всем: он уже не так юн и для этого ему как правило, требуется какое-то время, но в этот раз…он кончает так быстро, а изливается так долго, что кажется, минует целая вечность. Перемещает ладонь на пах Ибо, пальцы нащупывают горячую пульсацию, сжимают несколько раз через ткань шорт, нежно, но ощутимо, и этого достаточно: Ибо бьется в его объятиях как рыбка в ладонях, душит собственные стоны в шее Сяо Чжаня, а потом обмякает. Ослабляется и болезненная хватка пальцев на затылке, и Сяо Чжань ведёт головой вправо, потом влево, разминая затёкшую шею. И осторожно поднимается. Садится, удерживая одной рукой повисшего на нем Ибо, а второй шарит между их телами, оценивая размер катастрофы. Тут же оживает и Ибо, опуская руку и сплетая свои пальцы с его. Всё. Это дно. Тебе пизда, Сяо Чжань. Штаны у обоих мокрые, но у Сяо Чжаня чёрные джинсы, а вот у Ибо небесно-голубого цвета шорты, на которых все будет отчетливо видно. Придётся повязать ему свою рубашку, надо же, как удачно все-таки что он ее сегодня захватил. Два раза выручит. Ибо не двигается, обнимая Сяо Чжаня за шею, и какое-то время они просто пережидают отходняк. А потом разлепляются и поднимаются, все так же молча. И на дрожащих ногах, щурясь от бьющего в глаза света, возвращаются к бару. — Явление Христа народу! Мы думали вы свалили домой, — изумляется уже отчаявшийся дождаться Сонджу, придирчиво оглядывая их с ног до головы. Не известно какие он выводы сделал, но картина его глазам предстала что надо — растрёпанный Сяо Чжань и осоловевший, помятый Ван Ибо, с красными, растертыми от песка коленками и неопрятно завязанной на поясе чужой рубашкой. — Вы где были? — Да так, нигде. Крабов морских ходили искать, — отвечает Ибо и плюхается на стул, который очень вовремя отодвигает для него Сяо Чжань. — Чё? — Сонджу проносит пиво мимо рта, и оно щедро льётся на его джинсы и платье сидящей рядом Сюань Лу. — Ты охренел? — кричит она, — я его для этого что ли сегодня надевала? Они заказывают напитки и проводят в баре ещё какое-то время. Алкоголь уже давно выветрился, и Сяо Чжань, пытаясь проанализировать и разложить в голове по полочкам произошедшее, на этот раз берет себе черный кофе. Если и можно их с Ибо возню назвать сексом, то в таком случае это был самый странный секс в его жизни. Сяо Чжаню-то не привыкать: до этого он, конечно, не кончал себе в штаны, да ещё и в присутствии другого человека, зато у него был опыт кое-чего похлеще, а ещё он окончил университет и жил в общежитии, о вакханалиях, царящих в котором, слагались городские легенды. Так что его мало чем можно было удивить, но то ли дело Ибо. За него Сяо Чжаню сейчас стало особенно досадно — первый акт любви, и в таком месте, при таких обстоятельствах, в кромешной темноте, и по итогу со спермой в штанах, сперва мокрой и тёплой, затем мокрой и холодной, а сейчас уже вероятно, высохшей и прилипшей. Такой себе комфорт. Впрочем, сам Ибо похоже, ни разочарованным, ни в чем-то ущемлённым себя не ощущает — притихший и расслабленный, довольно пригрелся рядом, обхватив губами пластиковую трубочку торчащую в стакане. Касается тёплым острым коленом ноги Сяо Чжаня, сонно и разнежено моргает, а на щеках угадывается легкий розовый румянец. — Я провожу тебя, — негромко говорит Сяо Чжань, все еще чувствуя себя перед Ибо ужасно виноватым. Они расплачиваются на кассе и собираются возвращаться. В середине пути прощаются с Сонджу и Сюань Лу — им идти в другом направлении. Не сговариваясь, они останавливаются и ждут пока приятели скроются за поворотом. А потом Ибо берет Сяо Чжаня под руку. — Знаешь, как говорит моя бабушка, Сяо лаоши? — Ибо выпускает его руку уже у дверей своей квартиры, — бабушка говорит что о времени, потраченном с удовольствием, жалеть нельзя. Ибо рассуждает поразительно здраво и очень по-взрослому, кажется будто это какая-то ловушка вселенной, иллюзия, и разница в возрасте вовсе не в его, Сяо Чжаня, пользу. — А ещё, — добавляет Ибо, — что если ты поддался соблазну и сделал себе хорошо, и никому при этом не стало плохо, то ты тоже поступил правильно. Он делает шаг вперед, оказываясь вплотную. Глаза блестят в тусклом электрическом свете, а ресницы длинные и пушистые, и Сяо Чжань старается не думать о том, как хорошо, наверное, провести по ним кончиком пальца, чтобы убедиться, настолько ли они острые на ощупь, как кажутся? — Тебе же было хорошо? Да? — Не унимается Ибо. — Можешь не отвечать, твои штаны все уже сказали за тебя. — Ван Ибо! — Ой, ладно! У тебя на лице все написано, да и вообще, ты слишком громко думаешь. А если чувствуешь себя в чем-то виноватым, то можешь искупить вину пригласив меня к себе домой. Сяо Чжань, до этого очень внимательно рассматривавший свою обувь и на редкость занимательный узор плитки на полу, качает головой: — Бо-ди, я не могу, — он весь вечер так отчаянно и скрупулезно пытался собрать в кучу жалкие остатки своей совести и здравого смысла, и вот тебе на — домой. — Почему не можешь? — Тебе…тебе слишком мало лет. — Мало лет… — медленно, по слогам проговаривает Ибо, и на долю секунды они пересекаются взглядами. «А на пляже тебя тоже волновало, сколько мне лет?» — без труда читается в его глазах. Но фраза повисает в воздухе, оставшись невысказанной, замирает на кончике языка Ибо, как на краю карниза. — …и что? В гости теперь не ходить что ли? — договаривает он, и поворачивает в замочной скважине ключ, — никто не помрет, если я поужинаю у тебя дома, а потом мы посмотрим какое-нибудь кино, или вроде того. Могу Лего принести, в тот раз мне показалось что тебе захотелось попробовать. Или я ошибаюсь? От всех этих затей, подразумевающих провождение времени наедине с Ибо в замкнутом пространстве, веет опасностью: Сяо Чжань еще слишком отчетливо и ярко помнит испытанное им на пляже. То тёмное, выжигающее дотла, пугающе-чуждое ему прежде. Проснулось оно в нем, дремавшее до этих пор, или родилось в момент, когда Ибо сунул свой язык в его рот — неизвестно. Но таким Сяо Чжань себя не помнил. Такого себя он вообще еще не знал. — Давай чуть позже обсудим это более подробно? — пытается юлить он. И Ибо понимает сразу — считывает Сяо Чжаня, как компьютер. Слишком легко и просто. Он смотрит не мигая, сверлит взглядом лицо напротив, пока Сяо Чжань не вытаскивает свой главный (и последний) козырь. Если и это не прокатит, то крыть больше нечем. Но он еще не догадывается, насколько слабым будет для Ибо даже этот аргумент: — Мы живём через дом и местные, если увидят, моментально донесут твоей бабуле что ты к взрослым, да еще и приезжим мужикам в гости шастаешь. — Чжань гэ, — устало перебивает тот, закатывая глаза, словно это все его жутко утомило и проще кошку научить разговаривать, чем договориться с тобой, гэгэ, как же сложно, — ты знаешь сколько лет моей бабушке? Да она уснёт, пока ей будут это рассказывать. Время очень позднее, они оба устали, и слишком много пережили за день, и Сяо Чжаню вдаваться в скомканные объяснения и запутывать ситуацию еще больше, сейчас не хочется. Необходимо взять паузу, и Ибо похоже, с ним уже тоже солидарен, потому что в следующий миг он устало вздыхает: — Как же ты много думаешь, я тебе поражаюсь, — почти в отчаянии признается он, — как ты вообще с этим живешь, Чжань-гэ? У тебя голова не болит от того, что одна мысль там на другую наскакивает? Знаешь что? Отправляйся-ка спать, вот что. Просто иди и спи. Спокойной тебе ночи. И он быстро скрывается в квартире, а Сяо Чжань ещё стоит какое-то время напротив закрывшейся двери. Прислушивается. Но оттуда не доносится ни звука.