В пятницу вечером вернуться в Лоян

Всего пара недель с их знакомства — а событий, произошедших за столь мизерно короткое время, на целый год. В жизни Сяо Чжаня до этих пор еще не было периода, когда бы все двигалось и менялось с такой сумасшедшей скоростью: еще в начале месяца он был один-одинешенек в чужом, новом для него городе, с горой недоделанной работы, без партнера, и с рабочим контрактом с более чем скромной фирмой ювелирных украшений, и не менее скромным гонораром за каждую съемку. «Интересно, эти каталоги вообще кому-нибудь нужны?», — без особого энтузиазма иной раз размышлял он, когда его унизанные кольцами руки оказывались под прицелом объектива фотокамеры, а от профессионально выставленного, яркого света и тесноты помещения, в котором проходили съемки, становилось невыносимо душно и постоянно хотелось не то пить, не то свалиться в обморок. И тот факт, что сейчас ему предлагает сотрудничество огромная корпорация, — мировой монстр в области производства ювелирных украшений, неискушенного в этих делах и совершенно неизбалованного Сяо Чжаня больше пугает, чем радует. — Это же обалдеть, как круто! — от природы лишенный ненужной мнительности Ибо, настроен в этом вопросе более чем позитивно. Он гордо вещает со своего любимого дивана. Диван этот неудобный, и Сяо Чжаню на самом деле, никогда не нравился, он неоднократно подумывал поменять его, но все как-то руки не доходили. Однако Ибо он отчего-то так сильно полюбился, что Сяо Чжань решил дать этому предмету мебели еще один шанс. Выступление уже завтра, и Ибо действительно подходил к подготовке крайне серьезно — надолго пропадал в студии и приходил такой замученный, что едва держался на ногах, но даже это не мешало ему заполнять собой все пространство квартиры Сяо Чжаня. Ибо везде: его скейт в прихожей, одежда в спальне на вешалках, всех, что оказались свободными. Он одновременно и в гостиной, и в ванной, и за спиной у стоящего на кухне Сяо Чжаня. Ибо совершенно не умеет готовить, и жалобно говорит: пощади! Я даже плиту включить не смогу, у меня начнется паника. Лучше попроси меня сделать что-то другое. Может тебе что починить надо, а, Чжань-гэ? Выключатель там, или полку на стену прибить? С этим я справлюсь, — когда Сяо Чжань просит его сделать им на завтрак хотя бы что-то самое элементарное. Ван Ибо переживает в последние дни тем больше, чем меньше остается до выступления времени: крутится рядом с Сяо Чжанем, льнет к нему как кошка, требуя разговоров, одобрения и внимания, и ночует тут уже которую ночь подряд. Сяо Чжань опасается, что бабуля начнет волноваться или, будут шептаться соседи, размышления об этом доставляют беспокойства, становится не по себе, но Ван Ибо успокаивает: все в порядке, Чжань-гэ, не следует лишний раз переживать. И Сяо Чжань к нему прислушивается. Каждый редкий раз когда он задумывался о семейной жизни, то и представить не мог себя живущим с кем-то в одной квартире. Делить одно не слишком большое помещение с другим человеком не просто не входило в его планы на ближайшее, а может и дальнейшее будущее, а еще и не вписывалось никаким боком в картину его мироздания. Сколько Сяо Чжань себя помнил, он всегда тяготел к бытовому одиночеству: ему нравилось убирать и раскладывать свои вещи, папки с рисунками и письменные принадлежности, посуду, — все по полочкам, все аккуратно, чтобы всегда знать где и что находится, чтобы никто ничего не трогал, не переставлял или, не дай бог, не портил в его отсутствие. Сяо Чжань и мыслей не допускал о том, что предметы в квартире могут вдруг стать общими — это лежало где-то за гранью его понимания и представления. «Я ни с кем не уживусь, и никто не сможет терпеть меня. Это просто исключено», — размышлял он еще совсем недавно, а сейчас он стоит босиком у стиральной машинки, сжимая в руке футболку ушедшего до ночи на репетицию Ибо, и, прикрыв глаза, осторожно и с удовольствием вдыхает его запах, прежде чем закинуть ее вместе с остальными вещами в стирку. Ибо разумеется, сразу же прошерстил весь интернет на предмет информации о фирме, с которой будет работать Сяо Чжань начиная со следующего месяца, и в своей обычной манере выдавать все и сразу за рекордно короткий срок — вываливал теперь на того целый ушат новых и интересных по его мнению, фактов: — Ты знал, что некоторые украшения возят на съемки под охраной, Чжань-гэ? — спрашивает он, водя пальцами по тачпаду, — сдают в аренду на торжественные приемы и свадьбы. — Навряд ли мне предложат рекламировать то, что возят под охраной, Бо-ди. Я - не тот уровень, — усмехается Сяо Чжань и разбивает на разогретую сковородку яйцо. — У тебя заниженная самооценка, ну почему ты такой? Посмотри на свои руки, они же прекрасны! Произведение искусства! Просто созданы…для моего члена, и для моей задницы. — Что??? — замирает Сяо Чжань и меняется в лице, уши у него начинают отчаянно пылать. — А? Созданы, говорю, для того чтобы их фотографировали, Чжань-гэ. — Ужасное дитя! Ибо, ты просто невыносим! — А Ибо смотрит в его напряженный затылок и смеется как гремлин, — ему нравится иной раз безобидно поддеть Сяо Чжаня и наслаждаться тем, как тот, в своей обычной манере, сперва принимает все за чистую монету, а потом начинает сердиться и журить его. Сяо Чжань сводит к переносице брови, и с притворным возмущением глядит через плечо, а потом лениво думает — все-таки, хорошо, когда у тебя есть свой собственный, персональный Ван Ибо — все узнает, проверит и доложит, даже если сам Сяо Чжань по распиздяйству и пропустит что важное мимо глаз и ушей. — Чжань-гэ? — громко зовет его Ибо из ванной, — мне скучно тут одному, — жалуется он, когда Сяо Чжань появляется на пороге. Ибо лежит в горячей воде, над белым облаком ароматной пены торчат острые мокрые коленки; и нагло лжет — скука, конечно, является просто предлогом. Сяо Чжань понимает это сразу, по встретившему его лукавому взгляду, ленивой неге написанной на лице Ибо, а потом сразу жалеет о том, что не снял рубашку и брюки до прихода сюда — проще было бы появиться здесь сразу голым, сэкономили бы время и не испортили одежду. Ибо садится в ванной и говорит: иди сюда, Чжань-Чжань, иди ко мне. И тот покорно делает шаг в окутанное паром помещение, закрывая за собой дверь. Склоняется над Ибо, и тот перехватывает его за галстук, наматывает его на свой кулак и тянет, пока их губы не встречаются в поцелуе. — Подрочить тебе или отсосать тебе? — беззастенчиво спрашивает Ибо, блядски ухмыляясь, и Сяо Чжань в очередной раз понимает как же он слаб перед ним, как же он влип, и как же это выбивает из него все самообладание без остатка, одним махом, просто поразительно. — Ибо, — Сяо Чжань хватается за бортик ванной, чтобы не рухнуть в воду. Его голос предательски дрожит. — Ну же, я хочу, чтобы ты произнес одно из двух слов, это же не трудно, Чжань-гэ? — он выпускает черную ленту галстука из рук, и Сяо Чжань распрямляет спину. Ибо склоняет голову в бок, а потом ведет пальцем по ширинке Сяо Чжаня снизу вверх, останавливаясь на пуговице. Расстегивает ее, расправляется с молнией, и сразу принимается надрачивать чужой член, аккуратно отодвигая пальцами крайнюю плоть, двигает рукой мучительно медленно, ждет ответа. — Ну же? — с нажимом повторяет он и Сяо Чжань едва не задыхается, когда Ибо подается вперед и оплетает языком головку, собирая выступающую смазку, — ты так течешь, Чжань-гэ, — он облизывается, прежде чем собрать губами выступившие на место предыдущих, капли, — а двух слов связать не можешь, даже ради собственного удовольствия. Но я прощаю тебя, Чжань-гэ…давай, обкончай мое лицо, утопи меня в сперме. А потом снова захватывает головку в плен мокрого рта, помогая себе рукой. Не берет глубоко намеренно, то слегка накрывая губами, то щекоча кончиком языка уретру, лишь меняя силу сжатия пальцев на стволе, а когда Сяо Чжань кончает, Ибо с влажным, слишком громким из-за тишины маленького помещения звуком выпускает член изо рта и позволяет запачкать свое лицо — белесые подтеки на подбородке и губах, капли попадают на веки прикрытых глаз, на влажные волосы, и Ибо какое-то время все еще двигает рукой, впитывает кожей пальцев пульсацию уже обмякающей плоти. Сяо Чжань опускает руку на его затылок, благодарно и нежно поглаживая под волосами: За что, за какие грехи ты мне? В студии, где должно проходить выступление, на которое Ван Ибо пригласил Сяо Чжаня — многолюдно. Тот рассчитывал на небольшой любительский перформанс, но все происходящее на деле напоминает довольно масштабный ивент: повсюду снуют люди с бейджами и камерами, кто-то на кого-то орет, как не в себе, а у дверей уныло топчется, ожидая распоряжений, чья-то личная охрана. Сяо Чжань недоумевает и пугается: не ошибся ли он этажом, или, чего еще похуже, зданием? Он блуждает по помещению, глазея по сторонам и открыв рот, пока не сталкивается с Сонджу и Сюань Лу. Это немного успокаивает, убеждает в том, что пришел он вполне по адресу, вот только не до конца еще понимает, что тут происходит. — Наконец-то! У нас проблемы, сделай что-нибудь, — вместо приветствия начинает Сонджу и цепко, довольно больно хватает Сяо Чжаня за руку повыше локтя, вынуждая поспешить с ним по коридору. — Ибо отказывается выступать, — говорит Сонджу, когда они, запыхавшись, останавливаются у одной из дверей. — Что значит «отказывается выступать»? — пораженно спрашивает Сяо Чжань и переводит взгляд с друзей Ибо на дверь, и обратно. Те переглядываются между собой: — Непонятно… Он всех посылает куда подальше, а на вопросы, которые мы задаем, отмалчивается. Пожалуйста, помоги! — просит Сонджу. — Это его единственный шанс, и если он его просрет, то это…обернется настоящей катастрофой. Для него. — Подожди, постой, — Сяо Чжань прикладывает пальцы к вискам и понимает, что уже нихрена не понимает, — какой такой еще шанс? Что тут за суета вообще? — Так он что же, не сказал тебе? Отборочные в Yuehua entertainment. Их проводят в Лояне впервые, победитель заключает с ними контракт и радостно отчаливает в мир большого шоу-бизнеса, славы, и мокрых фанатских трусов. Сяо Чжань потрясенно молчит, пытаясь собрать мысли по кусочкам, приоткрывает и закрывает рот, и, уставший ждать от него хоть какой-то реакции Сонджу, не рассчитав силы, подталкивает к двери, в которую Сяо Чжань почти влетает, как на реактивной тяге. Ибо сидит на скамейке в раздевалке, один, сгорбившись. Ноги широко расставлены, локти на бедрах, а через плечо перекинуто полотенце. — Ван Ибо, — тихонько зовет он, но тот даже головы не поднимает, лишь спина заметно напрягается в ответ на шум и зазвучавший следом за ним знакомый голос. Сяо Чжаню уже сразу не нравится ни атмосфера, ни вся ситуация в целом: Ибо бы никогда не стал ломаться и так некрасиво себя вести без весомой причины, не такой уж он человек. Что-то случилось, вероятно, в самый последний момент, потому что еще утром он покидал дом в самом добром расположении духа. — Возвращайся. Я не выступаю. — мрачно говорит он. — А почему ты не выступаешь? — стараясь сохранять спокойствие, заинтересованно спрашивает Сяо Чжань. — Нездоровится? Или передумал? — Он садится рядом, вынуждая Ибо подвинуться, что бы освободить немного пространства подле себя, и пытается заглянуть ему в лицо. Тот прячется за челкой, как улитка в раковину, как делает всегда, когда ему стыдно или не хочется разговаривать, — там в коридоре…люди, которым на тебя не наплевать. Они нервничают, ты в курсе? Переживают. Жалуются, что ты их гонишь. Боятся к тебе подходить. Объяснись, м? Сяо Чжаню сейчас очень хочется притянуть этого подростка к себе и обнять, коснуться губами виска и погладить по волосам, но он сдерживает эти порывы, и глубоко вздыхает, сцепляя руки в замок. — Они все равно ничем не смогут мне помочь, — со вздохом признаётся Ибо, закусив губу, — мне не в чем танцевать сегодня, так что… И Сяо Чжань только сейчас, опустив взгляд, замечает порванные кроссовки у его ног на полу. — Мне почему не сказал? — Ты мне не обязан. Ты и так много делаешь. Это…уже мои заботы. — Это и мое дело тоже! — справедливо возмущается Сяо Чжань, и впервые за, наверное, всю свою жизнь, испытывает желание как следует кого-то стукнуть. Но Ван Ибо вдруг поднимает на него ТАКОЙ сокрушенно-затравленный взгляд, что Сяо Чжаню хочется живьем сгореть от прострелившей сердце жалости. Отчитывать здесь и сейчас Ибо не имеет никакого смысла, хотя Сяо Чжаню и есть, что ему сказать — но времени в обрез, и существует проблема, требующая срочного решения, заняться которым кроме него, Сяо Чжаня, больше некому. Он больше ничего не говорит, поднимается и берет с пола чужую обувь, поделать с которой, конечно, уже ничего нельзя. И молча покидает помещение, забрав ее с собой. Ибо не останавливает, лишь недоуменно и недоверчиво смотрит ему вслед. На выходе Сяо Чжань строго наказывает Сонджу до своего возвращения никуда из помещения Ибо не выпускать, и тот испуганно клянется не делать этого, даже под страхом вынужденного вступления с Ибо в драку. Сяо Чжань коротко кивает, благодарно хлопнув его по плечу: рассчитываю на тебя. — Держи. Переобувайся и быстро иди, у тебя осталось очень мало времени, — не проходит и четверти часа, как вернувшийся Сяо Чжань протягивает все еще сидящему в раздевалке Ибо, коробку, — продавец сказал, что в них можно и танцевать, и бегать, и вообще, по-моему, все что угодно делать, — он указывает на большие красные буквы, — тут написано «AIR», видишь? Легкие, как воздух… — Где…где ты…но как? — Ибо протягивает руку, словно боится взять то, что ему дают, и просто касается коробки кончиком пальца. — Торговый центр напротив, только улицу перейти, — пожимает плечами Сяо Чжань, — там огромный отдел спортивной обуви. Я взял самую новую модель. Для тебя. Ну же, бери. Тот открывает дрожащими руками коробку и его глаза расширяются: — Легкие, как воздух… — одними губами повторяет за ним Ван Ибо, смотря на обновку, — это же… — Да, да. Быстрее, Бо-ди, время идет! — … это же так дорого! Чжань-гэ! Я… — Потом поблагодаришь, — поторапливает Сяо Чжань и через минуту они уже несутся сломя голову по коридору, прихватив с собой Сонджу и Сюань Лу, которые все это время преданно томились за дверью. Ван Ибо не танцевал — он перетекал. Ван Ибо не человек, он — поток. Он волны. Он сцеживаемый в тарелку мёд. Он так стремительно меняется, выйдя на сцену, с первыми аккордами музыки и первыми движениями, сперва очень плавными, а потом резкими набирающими темп, такими невероятно пластичными и профессиональными. Сяо Чжань сидит примерно в центре, его место относительно далеко для того, чтобы разглядеть все в деталях, но и относительно близко, что бы замечать взгляды, которыми Ибо одаривает его время от времени. Он весь искрится, от него исходит чудовищная по мощи энергетика танца и секса, и когда он в очередной раз кидает на Сяо Чжаня откровенный и провокационный взгляд, у того сладко горит внизу живота и начинает не хватать воздуха. Он берет себя в руки, не давая телу волю, а природным инстинктам затуманить разум, напоминая себе о том, что то, что он сейчас видит — тяжелый труд, работа, пот и кровь. И даже несмотря на самовнушение, оценивать происходящее без сексуального подтекста — крайне тяжело. Он думает: какой же ты талантливый и удивительный, открытый…и как трудно тебе будет учиться держать лицо, если ты окажешься в победителях и получишь свой шанс. — Можно было и не приходить, — завистливо и недобро шепчутся откуда-то сзади незнакомые Сяо Чжаню голоса. — Можно, да. Все равно и без того понятно, кто будет победителем. «Кто ты?», — думает Сяо Чжань, глядя на танцующего на сцене человека, — «И что ты сделал с Ван Ибо, которого я знал до этого момента?» Ибо выступает первым из нескольких танцоров, которые тоже участвуют в отборе, и Сяо Чжань усаживается поудобнее, настраиваясь на то, что посмотрит сейчас все заявленные выступления, чтобы трезво оценить уровень подготовки участников, но не тут то было — Ван Ибо зовет его, стоя у выхода из зала, и Сяо Чжань, чувствуя себя крайне неловко, протискивается по узкому ряду, стараясь не наступить никому на ногу и не лечь случайно на чьи-то колени, споткнувшись. У дверей Ван Ибо властно берет его за руку, сплетая их пальцы, и ведет Сяо Чжаня от дверей студии прочь, по длинному коридору. Тот все еще никак не может прийти в себя после увиденного, и поэтому покорно тащится следом, не создавая ненужными движениями помех и не задавая лишних вопросов. У Ибо горячая, влажная ладонь и Сяо Чжань крепко держит ее, смотрит в его идеально ровную спину и белоснежный затылок. Он остро чувствует все еще исходящую, но уже затухающую энергетику, что была в зале — бешеная по силе, льющаяся через край — ею можно было стегать как плетью, до кровавых полос на коже. Вероятно, Ибо хочет поблагодарить за обувь, за помощь, но не желает делать это прилюдно — другого объяснения тому, что его сейчас куда-то молча тащат, у Сяо Чжаня не находится. Они плутают какое-то время в одному Ибо известном направлении, пока не оказываются в каком-то углу, небольшом закутке совсем рядом с проходом, по которому без конца снуют туда-сюда люди и, приди кому-нибудь в голову просто немного отойти в сторону и заглянуть сейчас сюда — они будут немедленно обнаружены. Ван Ибо обнимает его за шею руками, скрещивая запястья за его затылком, и его передергивает раз, два — это похоже на рвотные позывы, и Сяо Чжань, испугавшись что тому стало дурно, тревожно отстраняется, берет его за плечи и смотрит в лицо, но Ибо не издает никаких звуков; он поднимает на Сяо Чжаня свои глаза и из них брызгают слезы. Брызгают с такой силой, будто кто-то одним махом вспорол целлофановый пакет с теплой морской водой. Он молча плачет, подрагивая всем телом, не закрывая глаз, и Сяо Чжань кладет одну руку ему на горло, невесомо и аккуратно. Пульс очень ровный, кожа теплая — это не истерика. Скорее похоже на сильное нервное напряжение, обручем сдавившее его перед выступлением, возможно в процессе, и начинающее отступать только сейчас. — Я не заслуживаю тебя, — это все, что может выдавить из себя Ван Ибо прежде, чем Сяо Чжань пальцами второй руки мягко приподнимает его голову за подбородок, и целует. Сперва касается ртом приоткрытого рта, слизывая слезы, а вскоре они уже сплетаются языками, но соленые потоки не прекращаются: Ибо умывается своими слезами сам, и умывает ими Сяо Чжаня, влага течет по его подбородку, в губы, делая поцелуй соленым, собирается лужицей в ямочке ключиц, а ворот футболки насквозь пропитывается ею. Сяо Чжань отрывается только тогда, когда этот поток горечи полностью иссякает. Он все еще держит ладонь на чужом горле, поглаживая кожу большим пальцем. Они очень долго смотрят друг другу в глаза, после чего Сяо Чжань вытирает щеки и веки Ибо влажным салфетками, дует на них, в надежде что так они меньше припухнут от внезапно случившихся рыданий. Сяо Чжаню хочется так много сказать про увиденное, поделиться с Ибо всеми своими впечатлениями, сказать: ты еще и сам не знаешь, что ты такое. не догадываешься, каким ты можешь быть. Богом поцелованный мальчик. Но он молчит, любуясь этим заплаканным лицом, растерянным беззащитным взглядом. Чужие выступления они, разумеется не смотрят. Сяо Чжань приносит по стакану чая из ближайшего автомата, и все время, пока гремит музыка, они проводят в том самом тесном углу, за который, кстати говоря, заглянуть действительно ума не хватило ни у кого. — Никому и никогда не говори, что я тут…целое озеро устроил, ясно? — требовательно смотрит на Сяо Чжаня Ибо, схвативший его за кисть руки и заставивший остановиться прямо на полдороги. — Особенно Сонджу! — Ни в коем случае, никогда! — клянется Сяо Чжань, ловко уворачивающийся от очередного бегущего куда-то с чем-то человека из стаффа. — Эй Ибо! Где ты шастаешь? Ты что, плакал? — гаркает вывернувший из-за угла прямо на них Сонджу, и все кто был в коридоре, сразу же на них оборачиваются, — там результаты объявлять собираются и тебя уже обыскались! Резче давай! — Сколько у нас в стране дают за убийство? — негромко спрашивает у Сяо Чжаня Ибо, складывая руки на груди. — Не знаю, — так же тихо отвечает тот, пожимая плечами, — смертная казнь вроде. Ван Ибо проходит. С результатами настолько высокими, что у остальных танцоров, участвовавших в отборе, просто нет никаких шансов тягаться с ним. Ибо кладет руку на плечо Сяо Чжаня, желая разделить с ним эту победу, сжимает пальцы, и улыбается, гордо вскидывая подбородок. — Эй Ибо! — окликают сзади, и они оборачиваются. «Красивый парень, » — подмечает Сяо Чжань, рассматривая сложившего на груди и недобро смотрящего юношу, «вероятно, один из тех, кто тоже танцевал и добивался места.» — Ох Ван Ибо, — качает головой Исин, — ангельская внешность это еще не все, что нужно для успеха, — усмехается он. — А я думал, ты поздравить подошел, но горбатого видимо, только могила исправит, — не теряется Ибо, и тоже смотрит враждебно и насторожено, — не моя вина, что ты не добрал баллов. — Хочешь знать в чем твоя проблема, Ибо? — фразу «победителей не судят» Исин очевидно, никогда не слышал, а если слышал то не понял. — И в чем же? — У тебя слишком сложная и хитровыебанная хореография. А людям надо бы чего попроще для понимания, сечешь? Хочу, чтобы ты об этом помнил и не задирал свой хорошенький носик. Посмотрим еще, как долго ты продержишься и продержишься ли вообще. Ибо молчит, провожая его тяжелым взглядом. — Это твоя борьба, — говорит Сяо Чжань, мотивируя этим свое невмешательство, — и ты ее с блеском выиграл. — Тебе понравилось то, что ты видел сегодня? Понравился танец? — спрашивает Ибо, когда они возвращаются домой на такси. Он укладывает голову на плечо Сяо Чжаня, на коленях у него покоится пухлый пакет документов, которые необходимо заполнить для вступления в агентство и получения в нем официальной должности. За окном мелькают огни города, сменяется квартал за кварталом, и Сяо Чжань смотрит на это все, одной рукой поглаживая прильнувшего к нему Ибо по волосам. Чувства очень смешанные и он думает: все изменится, и непременно в самую лучшую для тебя сторону, потому что ты не можешь не прийти к успеху, это не про тебя: я знаю, что говорю, я видел все сегодня собственными глазами. Скоро у тебя начнется совсем другая жизнь, диди, совсем другая, но… …но у нас еще есть немного времени. Он так глубоко задумывается, что не сразу осознает, что его зовут, но наконец спохватывается и отвечает: — Танец, да…конечно, очень понравился! — Хочешь, я станцую для тебя? Только для тебя одного? — вкрадчивым шепотом предлагает Ибо, убирая руку с папки с документами и перемещая ее на бедро Сяо Чжаня. Тот внимательно отслеживает этот жест. Если бы Сяо Чжань сейчас что-нибудь пил, то вероятно поперхнулся бы в процессе: не то от смеха, не то от нелепости собственных мыслей. Последнее, чего не хватало в его жизни — приватные танцы от Ибо. Он не может сдержать свое богатое воображение, и оно любезно подкидывает картину того, как Ибо встает на табуретку посреди комнаты, и, откашлявшись, объявляет: «Я приготовил тебе танец, Чжань-гэ», — и все было бы очень смешно, если не было так грустно, а заодно еще и незаконно, и Сяо Чжань не может ответить ничего умнее чем: а разве такой ммм зажигательный танец подойдет для исполнения ааа…эээ… Ибо, как ни странно, понимает смысл этого невнятного блеяния и охотно отвечает: — Ох, Чжань-гэ, у меня в репертуаре не один танец ведь, их несколько. К тому же, любой танец можно разучить, в случае чего. Я могу сделать это…станцевать без одежды, — негромко тянет Ибо, — или снимать ее по ходу действия, или…ты сможешь снять ее потом сам, в той последовательности, в которой посчитаешь нужным. Рот Сяо Чжаня наполняется вязкой слюной, в глазах щиплет, а рука, перебирающая чужие мягкие прядки, замирает, а потом подрагивая, скользит ниже. На шею, по плечу, с нажимом по линии талии и наконец останавливается в районе живота, где ныряет под футболку, коротко оглаживая живот. Он склоняет свою голову и шепчет в висок Ибо: — Что же ты такие разговоры в машине-то ведешь, Бо-ди? Да еще и в чужой. Совсем извести меня задумал? Ни стыда у тебя ни совести. Им же самое место в спальне, или, на крайний случай, лифте, в котором мы уже поднимаемся на этаж и у меня еще есть время и возможность донести тебя до кровати, пока не сдали нервы мои. Он говорит и говорит, с упреками в голосе, а про себя думает: Ибо можно простить все. Да, он определенно простил бы ему все на свете, наверное, особенно в такие моменты, когда Ибо посмеивается, прижимаясь плотнее и притираясь к нему, доверчивый и обманчиво-хрупкий, любимый; проходится по паху Сяо Чжаня раскрытой ладонью, дразнит, а потом убирает руку, очень вовремя, потому что пущенные по телу разряды тока уже достигают самого сердца. Ибо прикрывает глаза, устраиваясь в его объятиях, и теперь тоже смотрит в одном с Сяо Чжанем направлении — в скользящую мимо них яркую ночь. Блики ночных огней отражаются мельканием на его умиротворенном, точеном лице, которое Сяо Чжань так отчаянно хочет огладить и зацеловать. Ибо вырубается почти сразу после горячего душа. Он съедает ровно два кусочка из своей тарелки, клюет носом и отключается, словно штепсель вынули из розетки. Сяо Чжань несет его в кровать. Ему самому не спится: он моет оставшуюся с ужина посуду, прибирает кухню, а потом еще долго работает за компьютером, серьезно и сосредоточенно, надев очки и включив негромко музыку. Сяо Чжань просыпается посреди ночи, возможно всего через час после того как наконец-то уснул утомленный прошедшим днем: Ван Ибо касается его лица, приподнявшись над ним и упираясь стояком в его бедро. Белые прядки щекочут лицо и шею, а сам он горячий и сонный, и мягкий весь такой, что хочется искусать его, а потом вылизать. Сяо Чжань перехватывает его кисть и подносит ко рту, вбирая пальцы, и Ибо резко выдыхает, обжигая своим дыханием. Он ерзает, трется еще сильнее и требовательнее, возбужденный и нежный, как кошка. Откидывает с них одеяло и избавляется от того, в чем спал — весьма скудный набор одежды, состоящий из футболки и трусов. Сяо Чжань тут же торопливо раздевается сам, а потом подминает Ибо под себя, одним движением перевернув на спину и убирая из-под его головы подушки, чтобы ему было удобнее запрокидывать шею. Ибо высовывает язык, смотря из-под полуопущенных ресниц, и Сяо Чжань принимает этот вызов — ловит его пальцами, позволяет оплетать их, пытается сжать и причинить немного боли, но тот уже выскальзывает и в следующий момент Ибо уже целует его, этим самым языком вылизывая рот и проходя по нижней губе. В комнате гробовая тишина, нарушаемая лишь тиканьем часов, если хорошенько прислушаться, да шорохом от них самих. Ибо же не издает ни звука, когда Сяо Чжань, воспользовавшись смазкой, пробирается пальцами между его ягодиц: только с шумом втягивает воздух в легкие, и слегка приподнимает бедра. В те несколько раз, когда у них случалась близость без проникновения, самый максимум, который мог позволить себе Сяо Чжань — ввести немного пальцы внутрь, просто стимулируя и не переходя границ. На большем Ибо и сам никогда не настаивал. Сяо Чжаню сейчас так много хочется сказать: издай хоть какой-нибудь звук, закричи. Ты прекрасен, я хочу слышать тебя, не бойся, мы тут одни, никто не услышит. Но Ибо молчит, только рвано дышит, открыв рот и глаза, пока два, а затем и три пальца то исчезают внутри него, то полностью покидают тело. Его член подергивается каждый раз, когда они проникают до самых костяшек, а сильные гладкие бедра разведены до предела и напряжены до дрожи, и Сяо Чжань, садясь на колени, бережно поглаживает их внутреннюю сторону свободной рукой, и не сдержавшись, исполняет свою давнишнюю маленькую прихоть — прихватывает тонкую кожу, зажимая с силой между большим и указательным пальцем, отчасти потому, что очень, очень хочется, а отчасти, в надежде на то, что Ибо хотя бы после этого вскрикнет. Он сжимает сильнее, слегка выкручивая, но слышит только нетерпеливый вздох, а когда отпускает и вновь проводит ладонью — кожа там ощущается горячее, чем в других местах. Сяо Чжань хватает за щиколотку, приподнимает его ногу и целует подживающее колено — шрамы под губами шероховатые, и это заводит еще больше, лишает последних крох самообладания. Колом стоящий член наливается болезненной тяжестью, а Ибо смотрит из-под дрожащих мокрых ресниц — воплощение хрупкости и порока, и Сяо Чжань думает: нельзя, не смей. Отсоси ему, подрочи на него, в конце-концов, как и все предыдущие разы. Но…всё. Это конец. Предохранители сгорают, выжигая заодно и все внутри. Сяо Чжань проиграл самому себе. Он рывком подтягивает Ибо за бедра на свои колени, так, что тот проезжается спиной по кровати, шире разводит его ноги в стороны, и подается вперед. Член скользит внутрь плавно и сразу до упора — растянуть получилось более чем хорошо. Сяо Чжань не единожды представлял себе их первый раз, будучи уверенным что это будет быстро, страстно, и очень возможно что не особо деликатно и нежно, или совсем грубо и разнузданно. Но фантазии это одно, а реальность — совсем другое. И в его, в их реальности, Ибо теплый и уязвимый, совсем невинный, и это плавное скольжение в туго обжимающей разгоряченной дырочке кажется Сяо Чжаню невероятно правильным. Ноги Ибо внезапно тяжелые, и поддерживать их под колени долгое время становится не удобно — руки затекают. Сяо Чжань опускает их и ложится на Ибо сверху, тем самым меняя угол проникновения и вырывая из его легких слабый стон, вперемешку с хрипом. Ибо сдавливает его коленками, бедрами, требует его целиком, безмолвно умоляет двинуться глубже, еще и еще, жадный и трепетный, и Сяо Чжань подчиняется, едва-едва касаясь губами его губ, опираясь на локти по обеим сторонам от его головы. Ибо держит глаза полуприкрытыми: Сяо Чжань различает их распаленный лихорадочный блеск, он толкается до упора и выскальзывает почти полностью, Ибо растраханный и такой мокрый, что кажется, будто бы под ними на простыне уже целая лужа. Он обхватывает голову Ибо ладонями, приглаживая растрепавшиеся в процессе волосы, и тот царапает спину Сяо Чжаня, подстегивая и еще больше распаляя. Короткие ногти врезаются в кожу, сдирая верхний слой и Сяо Чжань рычит сквозь зубы, толкаясь бедрами немного резче, чем до этого, но все также сохраняя аккуратность движений. Невозможно было и представить себе, что все это будет так неспешно, и так сладко: кровать — алтарь, а Ван Ибо — божество на нем. Чаша, которую Сяо Чжаню не испить до дна никогда. Он поднимается и выскальзывает, придержав Ибо рукой за бедро, пережимает свой член у основания, делая пару глубоких вдохов-выдохов — какая изумительная тренировка самоконтроля. Наклоняется и проводит языком по головке члена Ибо, сдавливает ее губами, надевается своим ртом, с удовольствием вслушиваясь в надрывный жалобный скулеж, а когда засовывает два пальца в припухшую дырку, сразу же нащупывая заветный бугорок, Ибо дергает бедрами, как будто в него плеснули кипятком, и кончает, больно вцепившись руками в волосы Сяо Чжаня. Тот молча пережидает, ласково поглаживая Ибо по низу живота и бедру, и, поднявшись, снова толкается перевозбужденным членом в расслабленное тело, в несколько движений достигая разрядки. Сяо Чжаню хочется сейчас испытать стыд и угрызения совести, но желание это сразу отъезжает куда-то на периферию — удовлетворенная и одновременно доверчивая улыбка все еще лежащего под ним с раздвинутыми коленками Ибо, сметает собой все сомнения и затыкает совесть. Ибо протягивает руку, оглаживает чужую грудь — успокаивающие почти невесомые ласки, и Сяо Чжань перехватывает его кисть и целует ладонь, притирается к ней щекой. Ибо разлепляет губы и произносит первое, и единственное за эту ночь слово: еще. И кто, черт подери, Сяо Чжань такой, чтобы посметь не подчиниться? Открыв глаза, Ван Ибо видит белые пионы. Он сонно моргает, потому что сперва они расплываются перед его расфокусированным взглядом неуклюжим светлым пятном, и он не может разобрать, снится ему все это, или нет. Большие и свежие цветы в вазе на полу, как мираж, сквозь пелену еще не окончательно слетевшей дрёмы. Руки, что их купили и принесли, не стали водружать на стол, а озаботились тем, что бы они оказались как раз на уровне глаз Ибо, что бы они были первым, что он увидит, проснувшись. Он сперва приподнимается на локтях, а потом садится и протягивает руку, касаясь лепестков кончиками пальцев, давая себе убедиться в том, что цветы в комнате вполне себе реальные и живые. Утро позднее, комната давным-давно наполнена солнечным светом, а за распахнутым настежь окном бурлит городская жизнь, и Ибо думает о том, что, наверное, нужно встать и начать приводить себя в порядок: сделать растяжку и сходить в горячий душ, потому что мышцы неимоверно ноют после вчерашних танцев, и заодно и ночного секса и им сейчас не помешает легкая физическая нагрузка, чтобы прийти в тонус. Но уже свесив с кровати ноги, он, передумав, ложится обратно. Укладывается на бок таким образом, чтобы удобнее было любоваться пионами, и смотрит, смотрит на них, наслаждаясь затопляющей собственное сердце нежностью, смотрит, пока глаза не начинают слипаться, и сон вновь не смаривает его окончательно.