В пятницу вечером вернуться в Лоян

Сяо Чжань плохо спит: в его снах Ван Ибо опускается на кровать спиной. Отползает по ней назад, к изголовью и Сяо Чжань следует за ним, ставя на постель сперва одно колено, потом другое, опирается на нее обеими ладонями и движется как хищник к загнанной в угол жертве. У Ибо влажная, солоноватая кожа на шее и груди, острые соски и дрожащие ноги, которые он разводит в стороны, предлагая себя. Между бедер скользко — они блестят в полусвете комнаты, словно по ним растерто масло, Ибо проводит между ними рукой и она теперь блестит тоже. Его лицо сперва сосредоточенное, каким привык его видеть Сяо Чжань в их немногочисленные встречи, но потом, когда он проводит раскрытыми ладонями по его груди и трет подушечками больших пальцев розовые соски, пока они не становятся твердыми, как маленькие горячие камушки — выражение лица Ибо резко меняется. Брови взлетают вверх, а рот приоткрывается. У Сяо Чжаня стоит так, что он даже через сон ощущает характерную для длительной эрекции боль, хотя давно уже раздет и член не сдавливает штанами. Головка истекает смазкой, и капли тяжело опадают на промежность Ибо, на низ его идеального живота. Ужасно хочется подрочить, или что бы ему подрочили, — он бы мог кончить очень, очень быстро, и это было бы просто идеально для того, чтобы потом, сразу же возбудившись вновь, с чувством выебать Ибо, чередуя темп, — то медленно, то быстро, то поглубже, то оставляя внутри только одну головку. Насладиться им сполна, ощутить его, дав прочувствовать и себя, а не спустить в него как подросток, торопливо, бесконтрольно, и после первого же толчка. Бодрствующий Сяо Чжань так бы и поступил, о да, — сперва кончил бы в его ладонь, заставив размазать все еще теплое семя по его же груди, а потом трахнул бы, закинув ноги Ибо себе на плечи. Они у него длинные и красивые, наверняка бы хорошо легли как раз в изгибы между шеей и плечом, а еще Ибо танцор, так что гибкости ему, должно быть, не занимать. Но у его, Сяо Чжаня, копии во сне — иные планы. Он наклоняется к Ибо ниже и целует в губы, ловит язык и сосет его, и тут же оказывается в плену чужих объятий — его хотят. Опускает руку, обхватив пальцами свой член, и Ибо, цепляя взглядом этот жест, сорванным шепотом поторапливает: — Да, вот так, давай… И тогда Сяо Чжань направляет себя: еще мгновенье, и он окажется в желанной тесноте — возьмет, присвоит, вылюбит. Еще одна секунда, одно движение, полувдох, отделяющие от близости. Сяо Чжань подается вперед и…просыпается. Подрочить собственно, ничего уже не мешает, чем Сяо Чжань и занимается. Кончает он и правда в два счета, а потом лежит и долго смотрит в потолок. Голова трещит по швам, когда он заставляет себя встать. Простыни запачканы. Он плетется в ванную и встает под сперва очень горячий, а потом прохладный, освежающий душ. Это заставляет кровь циркулировать по венам быстрее, и выходит из ванной он уже почти нормальным человеком, приводит в порядок себя и кровать. Сон больше не идет, хотя время очень раннее, и Сяо Чжань заваривает крепкий кофе, слоняется какое-то время с чашкой по дому, и в не счесть какой по счету раз делает попытку сесть за проекты. Та проваливается с треском — Сяо Чжань приходит в себя лишь тогда, когда понимает, что, сидя на крутящемся офисном стуле, он то отъезжает на нем от стола, то подъезжает к нему обратно, пялясь при этом в одну точку уже примерно четверть часа. Все не клеится, все через задницу, в голове бардак, а мыслей целый рой. Прав Ибо, прав: он слишком много думает, слишком много анализирует и копается в себе, в то время как пора бы уже перестать быть жалким ссыклом, и признать, что вопрос их с Ибо близости — это лишь вопрос времени. Разумеется, если он не уберется из этого города прямо сейчас. Сяо Чжань еще никогда ни в кого не влюблялся, а любые отношения в которые он вступал, кроме как «поверхностными» назвать было крайне трудно: им не хватало красок, глубины и серьезности. Теоретически, Сяо Чжань понимал, что по закону жанра и вселенной, каждого должно хотя бы раз в жизни как следует долбануть так, чтобы мозги вылетели, а потом прилетели назад, и стояли какое-то время весьма криво, доставляя дискомфорт владельцу, а еще больше — вынужденным с ним взаимодействовать в этот период времени, окружающим. В конце концов каждый проходит через любовную драму. Душевная травма на этой почве — нормальное явление во все времена — ничего нового, никто не первооткрыватель, и он в том числе. Но сколько бы Сяо Чжань не ждал этого удара судьбы, каждый раз ввязываясь в новый роман и думая «Вот сейчас…вот, наверное, сейчас. В этот раз точно — оно», — ничего не происходило. Все заканчивалось на грустной или, что еще хуже, пресной ноте, не оставляя от себя ровным счетом ничего. Ни воспоминаний, ни раскаяния, ни горечи. И жизнь продолжала мерно идти своим чередом.       Несколько дней сливаются в один, и Сяо Чжань начинает напоминать самому себе большой и неповоротливый мыльный пузырь, который завис под потолком — ни туда и ни сюда, и не находится все никак на него руки с иглой, которая ткнет его, прервав эти мучения. Он мерит комнату шагами: диди, конечно, мал, но не неразумен, и если он примет решение…если он захочет, то так тому и быть. Иначе и правда — ничего не остается сделать, как свалить из Лояна. Сам Сяо Чжань не собирается ничего предпринимать и действовать не собирается тоже, никаких физических контактов — ему слишком страшно, а вариант оттолкнуть Ван Ибо от себя даже не рассматривается: сделать ему больно, прогнав, — только мысль об этом становится невыносимой и причиняет страдания. Если бы только было бы диди побольше лет… Впрочем, стыд за свои малодушные рассуждения берет практически сразу: молодец, выкрутился, скотина слабовольная, какая блестящая идея свалить принятия всех решений на юное поколение в лице Ван Ибо, у которого и родителей-то нет, и, случись что с его бабкой — тот в один счет останется никому не нужным на целом белом свете. Из-за нескончаемой и практически бесконтрольной рефлексии Сяо Чжань упорно игнорирует одно, — спрятанное за всеми этими душевными муками и терзаниями, абсолютное однозначное желание увидеться с Ибо. Просто поглядеть в его лицо, поговорить, пройтись с ним по улице, посмотреть как он ест, — да просто побыть какое-то время в его энергетике. Сяо Чжань не знает, справедливо ли себя всего этого лишать? Справедливо ли лишать этого всего их обоих? Он одевается и выходит из квартиры, с твердым намерением дойти до дома Ибо и позвонить в его дверь, а там дальше — будь что будет, слова найдутся в любой ситуации. Но осуществить задуманное ему не светит — покинув помещение и закрывая за собой дверь, он замирает — на лестнице, не дойдя до конца всего пары ступенек, точно так же зеркально замирает Ван Ибо, держась одной рукой за перила и глядя прямо на Сяо Чжаня: — Я к тебе, — почему-то шепотом произносит тот, нервно облизывая пересохшие губы. — А я — к тебе, — тоже шепотом отзывается Сяо Чжань, даже не пытаясь спрятать улыбку. — Пионы. Ты мне обещал.       На фестиваль пионов они отправляются только вдвоём. В руках у Ван Ибо корзинка с едой, собиравшаяся под руководством бабушки: — У меня свидание. — просто заявил он, и бабуля без лишний расспросов ему со всем этим помогла. И Сяо Чжань, взявший из его рук эту ношу, как только они встретились, что бы Ибо мог идти налегке, даже и не предполагал как долго и кропотливо тот готовился и как много времени ушло сперва на то, что бы сделать и упаковать вкусный и красивый обед. Для них двоих. А затем надлежаще одеться. Для Сяо Чжаня. Гардероб Ибо не пестрел разнообразием, вещи составляющие его были приблизительно в одном стиле, — шорты, футболки или мешковатые штаны, потому что Ибо обычно по поводу своего внешнего вида особо не запаривался: вывалилось что-то на голову из шкафа? Оно относительно опрятное? В нем можно двигаться и ходить? Ну и супер. Однако, в этот раз пришлось постараться, и даже пройтись по магазинам. И вот — на нем тонкий белый джемпер с широким вырезом лодочкой и узкие чёрные брючки. И когда они с Сяо Чжанем встречаются в условленном месте, от внимания довольного собой Ибо не ускользает едва различимый восхищенный вздох и сразу же после — неловкая попытка отвести взгляд — ну разумеется, если сейчас не взять себя в руки, то можно просто сожрать ненароком. — Я планировал что мы где-нибудь поужинаем вечером, — честно признается Сяо Чжань, — но вижу, что ты уже обо всем позаботился. — Спасибо. Но сегодня я угощаю тебя. Если ты не возражаешь. Сяо Чжань не возражал. Только ощущения от факта того, что тебя вывели на свидание, как девушку, было двояким и весьма…новым для него. Корзина с едой оказалась довольно увесистой. Сяо Чжань готов был побиться о заклад что Ибо сунул в неё бутылку вина или шампанского. Не для себя, конечно. Сам-то он алкоголь пить не будет, даже если факт распития и сойдёт ему с рук. Каким-то удивительным образом в Ван Ибо чувство социальной ответственности гармонично соседствовало с упертостью, прямолинейностью, и намерением получить своё во что бы то ни стало. У Сяо Чжаня опять засосало под ложечкой: они идут любоваться цветами как школьники, и Ибо так изумительно выглядит сегодня. Сяо Чжань его таким ещё не видел. Ничего лишнего, только обувь, штаны и джемпер, но смотрится это убийственно-сексуально: он так хорош в этом простом и невинном образе, что в груди у Сяо Чжаня снова ворочается тёмное и опасное, испытанное им в тот вечер на пляже, когда он держал Ибо в своих объятиях и впервые в жизни кончил, не коснувшись себя, даже не сняв штаны. Развязно трахать Ибо во сне, и испытывать к нему влечение в реальности, как оказалось, две очень большие разницы. Во сне Сяо Чжань способен на все, на любые похотливые слова и самые откровенные ласки. Во снах он не жалеет ни Ибо, ни его задницу, ни щедрых эпитетов в адрес его внешности, открытости, влажности и ненасытности. В реальности же, пребывание с Ибо наедине подобно ощущению пустой скорлупы от яйца в пальцах. Только сожми чуть сильнее — и она с сухим хрустом рассыплется в пыль. Шагающий рядом Ван Ибо даже не догадывается что творится сейчас у Сяо Чжаня на душе. Или, наоборот, догадывается слишком даже хорошо, и просто решил, что пришло время повысить планку. В аромате цветов они тонут, ещё не доходя до входа в парк. А внутри так вообще, запах окутывает с ног до головы и Сяо Чжань наконец видит эти цветы — практически поля пионов, разных видов и расцветок, буйство красок, от которого пестрит в глазах. Близится вечер и посетителей мало, за счет того, что смеркается и будний день. И они вдвоем просто идут вглубь, не сговариваясь и всю дорогу помалкивая. Ибо в какой-то момент останавливается у особо красивого и пышного куста, и достаёт свой телефон: — Иди сюда, — он манит Сяо Чжаня к себе и приобнимает, а потом делает на телефон их совместное фото на фоне цветов. — Это на память. Буду смотреть на нее, когда твой контракт закончится, и ты уедешь, — комментирует только что сделанное Ибо, и от этих слов щемит сердце. Хочется взять руки Ибо в свои, и зацеловать пальцы, прижать его ладони к своим разгоряченным щекам. В какой-то момент времени они уходят сильно вглубь парка, где нет уже совсем никого. Рядом кромка леса, от которой делается прохладнее. Вокруг тишина, и только редкие голоса птиц нарушают покой. — Посмотри, — велит Ибо, и добавляет, — хочу здесь. Сяо Чжань, поворачивает голову и видит кусты огромных белых пионов. Таких крупных, что некоторые соцветия разве что не лежат на земле. Сяо Чжань медленно ставит на траву корзину. — Там есть то, что можно постелить, — командует Ибо. Надо же, как подготовился. Все учёл, ничего не забыл. — Опять это выражение лица…- повторяет Ибо то, что сказал ему накануне, у входа в свою квартиру. — Какое выражение? — Ммм…человека, который много думает. Что-то не так? Тебе неприятно быть со мной тут? — снова донимает вопросами Ибо, он выглядит встревоженным и Сяо Чжань спешит успокоить: — Я очень рад быть тут с тобой, диди. Просто…у меня довольно долгое время висят проекты, которые…которые я никак не могу довести до конца. Творческий застой. — Почему? Чего-то не хватает? — Не знаю. Просто в определенный момент все встало, как машина на дороге, знаешь? У которой бензин закончился. — Ибо понимающе кивает головой и слушает, не перебивая. — И вот мои проекты сейчас это такая вот машина посреди полей, а я — ее водитель, который выбежал, и теперь растерянно крутится рядом, почёсывая голову и не зная, что предпринять и с какой стороны подступиться. — Могу я как-то помочь тебе? — интересуется Ибо, и Сяо Чжань только качает головой: вряд ли. Тот улыбается и подается к нему, лукаво смотрит из-за своей белоснежной челки: — Почему мне кажется, что этот период застоя совсем скоро закончится? — Твои слова да Богу в уши, — вздыхает совершенно не желающий дальше ворошить эту тему Сяо Чжань. В корзинке действительно оказывается вино, но небольшая бутылка. А еще еда — красиво нарезанная и выглядящая очень аппетитно. Они снова молча жуют, только под конец Ибо доверительно сообщает что никогда в своей жизни не пробовал вина, но был бы не прочь познакомиться с его вкусом через губы выпившего его Сяо Чжаня. Ибо пододвигается еще ближе, к замершему и пытающемуся не провалиться под землю Сяо Чжаню, облизывает свой рот и…не предпринимает ничего. Поцелуя не случается, как не случается и прикосновения, но что-то ломается в Сяо Чжане навсегда, когда Ван Ибо ложится головой на его колени. Волосы рассыпаются, открывая красивой формы уши и блестящие в них серьги. Он проходится рукой по шелковым прядкам, и Ибо поддается ласке, прикрывая глаза и сложив руки на животе. Все остальное в мире перестает существовать — только огромные белые пионы склоняют к ним свои головы, покачиваясь не то на ветру, не то под своей же тяжестью. И Сяо Чжань хочет запомнить, впитать этот момент на всю свою жизнь. - Сегодня я тебя провожаю, возражения не принимаются, - заявляет Ибо когда они собираются уходить, и Сяо Чжань в ответ находит его ладонь своей, и сжимает ее. Домой они возвращаются, когда уже совсем стемнело. Цветы во тьме, кажущиеся призраками по обеим сторонам дороги, безмолвно провожают их до выхода из парка. - Сейчас бы...чаю, — грустно вздыхает Ван Ибо перед квартирой Сяо Чжаня, и с нежной тоской смотрит, но не на него, а на дверь, которую тот уже успел приоткрыть, и Сяо Чжань сдается, заведомо понимая что не стоит конечно, этого делать - выйти может боком, но все равно шагает в сторону и жестом предлагает юноше войти внутрь, пропуская его вперед. Ибо в его квартире смотрится как инопланетянин в центре крупного мегаполиса. Очень непривычное чувство — видеть кого-то у себя в гостях. Сяо Чжань и припомнить не может, чтобы звал кого-то по доброй воле, разумеется кроме близких друзей, которых у него примерно раз-два и обчелся, да родственников которые изъявляли желание посетить его жилище раз примерно лет в сто. Все связи он также предпочитал держать за порогом дома, так что сейчас, он растерянно стоял посреди комнаты и пялился на Ибо, который, уютно и расслабленно расположившись на диване, неспешно и с огромным интересом рассматривал альбом с карандашными рисунками Сяо Чжаня, пролистывая страницу за страницей и вдумчиво изучая каждую работу. — Все дизайнеры еще и художники? — Как правило. — Ммм… — Это собрано для портфолио. — рассказывает Сяо Чжань, наверное за тем, что бы тот ненароком не подумал, что он делится с ним чем-то очень сокровенным. Все внутри просто отчаянно орет о том, что надо бы вытолкать Ибо обратно за порог, а не об искусстве ему тут затирать. — То есть, это видят все? — Да, это то, что можно показать, — вместо выталкивания за порог Сяо Чжань подходит и присаживается на подлокотник дивана, — есть еще то, что никому не показывают. Работы «в стол», так называемые. Они есть у каждого художника. Выплеск эмоций и чувств, одномоментных или затянувшихся и пожирающих изнутри годами, у каждого свое. Личное. — Это когда люди рисуют одно и то же по сто раз? — Ибо наклоняет голову на бок, и волосы падают на лицо. Он убирает их назад рукой, и Сяо Чжань медленно втягивает воздух через нос. — И когда рисуют одно и то же по сто раз. И когда рисуют одно и тоже, но с различным сюжетом. По-разному. Бывает и так, что рисуют совершенно никак, на первый взгляд, не связанные друг с другом вещи, а подразумевают все равно одно. То самое. Ибо понимающе кивает: — Ты рисовал меня? — в лоб спрашивает он, поднимая голову, и по лицу Сяо Чжаня пробегает тень. Ибо снова считывает его, и улыбается, — покажи потом как-нибудь. Хорошо? — а улыбка у него хитрая и провокационная, и Сяо Чжань быстро втюхивает ему в руки следующий альбом, на этот раз с уже готовыми и сданными в эксплуатацию дизайн-проектами, что бы тот отвлёкся, и он отвлекается, теперь засыпая Сяо Чжаня невероятным количеством вопросов, да с такой скоростью, что через двадцать минут начинает болеть голова. Любознательность надо поощрять, — думает Сяо Чжань, и сперва очень бодро, а затем просто очень терпеливо отвечает на них до тех пор, пока язык заплетаться не начинает. Ибо надо бы каким-то образом заткнуть, и Сяо Чжань принимает решение заказать доставку еды на дом. Содержимое корзины они в один присест сожрали еще в парке, а сейчас как раз очень вовремя подкатило время ужина: это кажется ему неплохой идеей, не выпинывать же Ибо из квартиры, захлопнув перед его носом дверь только за то, что тот слишком много треплется. Ужин привозят, и они разделываются с ним в абсолютном молчании и тишине, хотя потом Сяо Чжань все же включает телевизор (который вообще-то не смотрит, просто он уже был в квартире на момент его переезда) и это слегка оживляет атмосферу. Ибо пялится в экран, но без сильного интереса, время от времени комментируя происходящее на нем, а затем внезапно затихает. «Ну и как быть-то теперь?» — размышляет Сяо Чжань, стоя над уснувшим на его диване Ван Ибо. Хоть иди к его бабушке, скребись в дверь и просись переночевать там заместо внука: тот вроде упоминал что она не очень хорошо слышит и видит, — авось и не заметит разницы. Ох-хоо… Постояв так какое-то время, он накрывает спящего пледом и гасит свет, намереваясь уже идти умыться перед сном, как его хватают за запястье и тянут назад. Он не успевает даже звука издать, даже подумать, — как оказывается на диване, лишь успев выставить руки вперед и использовать их в качестве опоры, чтобы не раздавить Ибо собой. Нужно бы встать, отойти, включить свет может быть, но его словно парализовало, а пальцы Ибо, проворные и чуткие, уже вовсю изучают его лицо — щеки и подбородок, трогают брови, расслабляюще разглаживают складку между них, касаются губ, а потом осторожно толкаются в рот, сразу два и Сяо Чжань от неожиданности, растерявшись, машинально принимает их, обводит языком, а затем выпускает: — Тебе надо домой, — хрипит он, отстраняясь, не узнавая собственного голоса. — Мне надо тебя, — отвечают ему. Тепло его тела, запах…жилка на шее прыгает под губами, заходится как бешеная, когда Сяо Чжань прижимается к ней, считая ртом удары пульса. Диван тесноват для них двоих, и Сяо Чжань балансирует, стараясь не упасть на пол. Ибо держит его, прижимая к себе обеими руками, держит так, словно если тот соскользнет вниз, то исчезнет, полетит прямиком в пропасть. — Диди… — Сяо Чжань отрывает от его рта, но Ибо тихо шепчет: — Шшш… — прижимает к его губам свой палец, заставляя молчать, — я знаю, знаю, мне мало лет и все такое, но…мы же можем без вот этого вот сегодня обойтись? Ты…ты можешь не вставлять в меня свой член, по крайней мере пока что. — Боюсь, что это будет очень, очень сложно для меня, — честно признается Сяо Чжань, качая головой. — Это не будет сложно, обещаю. Я все сделаю, — успокаивает Ибо и поднимается, спихивая его с себя, — доверься мне, но сперва покажи где тут у тебя кровать? Останься мы тут, и этот диван кого-нибудь из нас точно покалечит. И Сяо Чжань ведет его в спальню. Ведет аккуратно, чтобы не вписаться в углы и мебель по пути, ведет, продолжая придерживать за талию одной рукой, а второй сжимая его ладонь. В комнате тускло горит прикроватный ночник, и они наконец видят друг друга. Ван Ибо улыбается ему, подняв взгляд и обнажив белоснежные зубы, а потом вскидывает обе руки, расстегивая пуговицу за пуговицей на его рубашке, доходит до конца и проводит по голой груди ладонями вверх, к плечам, пока та не опадает на пол. Ибо рассматривает его во все глаза, жадно, приоткрыв рот, едва-едва касается руками кожи на его груди и плечах, и Сяо Чжань не выдерживает — стаскивает с него джемпер и оставляет голым по пояс. Соски уже возбужденные, острые, походят на маленькие ягодки. Сяо Чжань теребит их кончиками пальцев, сразу оба, а потом наклоняется и прихватывает по очереди губами, обводит языком и прикусывает. Ибо поглаживает его плечи, его дыхание учащается, и когда Сяо Чжань переходит поцелуями на шею — короткими и теплыми, тот запрокидывает голову, подставляясь. Его руки сползают вниз, оглаживают живот и бедра, и он одним рывком выдергивает из шлёвок ремень Сяо Чжаня, расправляются с застежкой его джинс и приспускают их, коснувшись при этом голой кожи. Дальше тот избавляется от них сам и проделывает тоже самое со штанами Ибо. На том нет белья, это не ускользает от внимания Сяо Чжаня и у него вспыхивают щеки, потому что он думает: как это предсказуемо. Довольный Ибо отступает на шаг, рассматривая обнаженного мужчину напротив себя и зрачки его глаз расширяются, а кадык жадно и голодно дергается под кожей шеи, влажные от слюны губы совсем немного приоткрываются, но Сяо Чжаню кажется, что они дрожат. От этого подростка исходит такая похоть и такое неприкрытое желание, что Сяо Чжань кожей чувствует эти волны и их мощь. — Присядь сюда. — Ибо берет Сяо Чжаня за кисть и подводит к краю кровати. Тот опускается на нее, а Ибо тут же оказывается между его ног на полу, разводит в стороны его бедра, и трется щекой о вставший член. — Нет, диди! — Сяо Чжань мычит и пытается протестовать. Но Ибо останавливает его взглядом, расслабляюще гладит его живота раскрытой ладонью, запускает пальцы в жесткие волосы в паху: — Мы же с тобой договорились, — напоминает он, — позволь мне. — Я сгорю в аду, — беспомощно стонет Сяо Чжань, и сдается, когда Ибо обхватывает ртом головку его члена, а у основания смыкает в кольцо свои пальцы. Ибо не отвечает — он уже слишком занят, чтобы размениваться на ответы на глупые стенания глупого Сяо Чжаня. Он слишком занят: пальцы сперва сжимают у основания, а потом ладонь оглаживает поджавшиеся яйца, ласково, любовно, изучающе. Губы все еще терзают сочащуюся смазкой головку, язык скользит по ней, собирая прозрачные капли. Сяо Чжаню хочется упасть на спину и не смотреть, но он пялится, распахнув глаза — на устроившегося между его бедер обнаженного Ибо, чья кожа в полумраке выглядит кукольной, молочно-белой. На его такие же белые волосы, которые он придерживает одной рукой, открывая свое юное лицо, что бы Сяо Чжань мог от души насладиться зрелищем, налюбоваться им, запомнить то, что Ван Ибо делает для него сейчас. Губы у него алые, такие яркие, будто Ибо сосет кровь, а не член, и полные, словно их перед этим как следует искусали, хотя Сяо Чжань не припомнит, что бы обращался с ними небрежно пока они целовались на диване в гостиной. Внутренний демон просыпается, поднимает голову, скаля зубы и Сяо Чжаню так трудно сдерживаться, с каждой секундой, глядя на Ибо — это воплощение юности, невинности, одновременно с этим похоти, у своих ног. Невыносимо. Никто бы не выдержал подобного. Сяо Чжань резко выпускает из легких воздух, потому что Ибо надевается на его член ртом, берет глубоко, пытаясь пропустить в горло, но закашливается с непривычки. Сяо Чжань быстро отстраняет его голову, выскальзывая из его рта: ну что же ты, Бо-ди? Ван Ибо делает рукой жест «все окей», и снова скользит по плоти ртом вниз, на этот раз более плавно и не так глубоко, — учится очень быстро и старается так трогательно и искренне, что Сяо Чжань готов кончить уже только от осознания этого всего. Хотя после окончания, надо бы не забыть спросить, где Ибо так подковался в вопросах матчасти. Навряд ли он отсасывал кому-то в качестве тренировки. У Сяо Чжаня не скудный опыт, но этот неумелый минет — самый лучший в его жизни, в этом он уверен на все сто процентов. С каждой секундой получается все лучше, член скользит по слюне почти в самое горло, Сяо Чжань поглаживает одной рукой щеки и подбородок Ибо, изо всех сил сдерживаясь что бы самому не начать поступательные движения в чужой, сладко сжимающийся вокруг плоти рот. При движении головка упирается в нёбо, и когда Ибо сглатывает лишнюю слюну, — это отдает восхитительным разрядом по длине ствола, прокатываясь и по всему телу. Сяо Чжаню хочется кончить прямо сейчас, но… Не сегодня. И не так. — Иди ко мне, — зовет он, опуская ладони на плечи Ибо и останавливая его за несколько мгновений до оргазма. Тот, мягко выпуская член изо рта, послушно подается вверх. Седлает бедра Сяо Чжаня, как тогда на пляже, только сейчас он видит его. Они наконец-то видят друг друга. Ван Ибо пробегается все еще влажными после смазки пальцами по лицу Сяо Чжаня, невесомо, как крылья бабочки, а затем сильно сжимает пальцами его челюсть, заставляя приоткрыть рот. Сяо Чжань подчиняется, не закрывая глаз, Ибо томно смотрит, а потом слегка приподнимается и медленно спускает в рот Сяо Чжаня струйку своей слюны. Тот сперва ошарашенно моргает, а затем ловит ее, глотая, наматывая прозрачную ниточку на язык. Ладони хаотично сжимают зад и бедра Ван Ибо, сминают ощутимо, тискают, и назавтра скорее всего, расцветут дивным цветом синяки. Ты…маленькое чудовище, — думает Сяо Чжань, когда опрокидывает Ибо на кровать. Тебя бы выпороть… — когда переворачивает его на живот и разводит в стороны аккуратные ягодицы, любуется открывшимся видом. Ибо вздыхает и пристраивается удобнее, выгибается, подставляя зад так развратно и так просто, словно делает это регулярно. Ни капли стыда…- касается пальцами сжатой дырочки, обводит по кругу кончиком указательного пальца, а затем, наклонившись, и языком. Прикусывает ягодицу, одну, а потом другую, зализывает укусы, целует и снова возвращается к анусу. Ибо расслабляется, по крайней мере пытается это сделать, и язык скользит внутрь, ненамного — мышцы все еще довольно сильно сжаты, но он продолжает ласки. Тело Ибо отзывается абсолютно на каждое прикосновение, он стонет и дрожит когда Сяо Чжань проталкивает указательный палец, ненамного — до половины фаланги, хотя по ощущениям, может вставить уже до конца. Но не спешит — Ибо тепло и туго сжимается, и Сяо Чжань уже готов кончить только от одного этого ощущения. Когда палец двигается уже совсем свободно, он добавляет второй, растягивая нежные стеночки и нащупывая пальцами простату — Ибо хнычет и крутит задом, но Сяо Чжань кладет ладонь свободной руки на изгиб его поясницы, слегка фиксируя и не позволяя дергаться. Головка члена касается чужих ягодиц, оставляя на них мокрый след, и это уже слишком…слишком близко к точке невозврата. — Повернись на спину, — говорит Сяо Чжань, — я хочу видеть твое лицо, — он помогает Ибо перевернуться и, подтянув его бедра на свои колени, снова вставляет два пальца, уже беспрепятственно — тот кусает губы, широко раскрытыми глазами пялясь на сидящего между его ног мужчину, затягивает его пальцы собой - глубже, сильнее, ненасытнее. Он тянет на себя, обняв рукой за шею и Сяо Чжань покорно склоняется, прильнув ко рту ртом, скользко двигая пальцами внутри, изгибая их, что бы точно доставить удовольствие, и Ибо дрожит под ним в оргазме, стонет ему в рот слишком громко: очень кстати что они целуются, иначе наверное, переполошили бы всех соседей. Самому Сяо Чжаню сейчас хватит и малого, он хочет взять ладонь Ибо и положить ее на свой член, но обе руки заняты, — второй он опирается на кровать, и тогда он произносит: — Дотронься до меня, пожалуйста. И Ибо просить дважды не надо — он сразу же обжимает его своей слегка ослабевшей после оргазма ладонью, та увлажняется моментально — так много смазки. Он делает несколько движений рукой, в такт своему собственному дыханию, и Сяо Чжань стискивает зубы, опуская голову и беззвучно кончая в чужую чуткую руку. Спермы опять так много, будто он не кончал целый год. Пальцы из Ибо он так и не вынул. Сяо Чжань отстраняется, но совсем ненамного — ровно на столько чтобы уже не целовать, но еще ощущать на губах тепло дыхания. У Ибо влажные ресницы, раскрасневшееся лицо и все еще рассеянный взгляд, и он все еще сжимает собой внутри. Мышцы сокращаются, но уже не так сильно, и Сяо Чжань не вытаскивает, позволяя им какое-то время пульсировать вокруг пальцев. Ибо такой красивый, беззащитный и открытый сейчас, уязвимый. И Сяо Чжань думает: это ведь были только пальцы…а если бы член? Да умом можно тронуться. — Я тебя рисовал, — почти одними губами произносит, признаваясь, Сяо Чжань, когда они лежат на кровати лицом друг к другу и он с нежностью вглядывается в глаза Ибо, — много раз. — Я знаю, догадался, — тот протягивает руку и гладит по щеке, — ты не мог не зарисовать тот вечер, да? Не мог же? — Не мог, — соглашается Сяо Чжань. Потому что по возвращению, почти сразу же раскрыл альбом с чистыми листами и схватился за карандаш, и зарисовывал, не по памяти — было слишком темно тогда на пляже, а по ощущениям. Они переговариваются так тихо, словно их вот-вот могут услышать, хотя в квартире, разумеется, никого кроме них двоих нет, — я хочу рисовать тебя и сейчас. Я хочу рисовать тебя всегда. Ты — самое красивое, что я видел в жизни, — когда Сяо Чжань произносит последнюю фразу, Ибо уже спит.       Говорят, что жизнь человека идет наперекосяк, если он в какой-то момент сворачивает не на ту дорожку. Сам того не заметив, не придав значения, совершает поступок, который не стоило было совершать, и это кладет начало череде неприятностей. Сделав неправильный выбор единожды — мы можем потом страдать очень долгое время. И наоборот — если все идет хорошо и как по маслу, один благостный результат порождает другой благостный результат –все сделано верно. Сяо Чжань просыпается среди ночи. Прислушивается к ощущениям — по его биологическим часам сейчас примерно половина второго-два. Он аккуратно освобождает от своих объятий крепко спящего Ибо, и его едва не подкидывает на месте, потому что он понимает, что — да. Спустя столько времени, оно пришло. Вдохновение. Как если бы плавающие в вакууме сознания детальки чего-то большого и безнадежно рассыпавшегося, наконец начали примагничиваться друг к другу, собираясь в единое целое. Сяо Чжань одним движением оказывается на ногах, но плавно, словно стараясь не спугнуть и не потерять это ощущение. Не заходит в душ, чтобы смыть с себя чужие слюну и сперму, а поднимает по пути валяющиеся на полу домашние штаны и сразу садится за компьютер в гостиной, включает настольную лампу, и за полночи завершает целый проект, практически на одном дыхании, не прерываясь — руки подрагивают, а кончики пальцев покалывает, сердце бьется так громко что кажется на всю комнату — такое знакомое еще с глубокой юности, сладостное чувство рождающееся каждый раз, когда он знает что дело сделано на совесть, и все получилось идеально. Он не прерывается даже на кофе, хочется пить и он опустошает позавчерашнюю бутылку холодного чая, не отрывая взгляда от мониторов. Боковым зрением он улавливает движение с боку — Ибо, сонный и покачивающийся, маячит на пороге: — Сколько время? Почему ты здесь сидишь, с такими безумными глазами? — спрашивает он, и подходит к столу, бесцеремонно заглядывая в мониторы. — Я работаю. А ты чего не спишь? — Не спится без тебя. — На Ибо только длинная футболка, которую ему выдал перед сном Сяо Чжань. Волосы в полнейшем беспорядке, а на шее, аккурат на самом видном месте — три больших засоса, уже налившиеся темно-лиловым. Немного стыдно, но не то, чтобы очень — уж больно Ибо к лицу эти оставленные в порыве вожделения, метки. Бедра наверное, тоже не в самом лучшем состоянии, но туда он даже смотреть опасается, что бы его внутреннее чудовище, которым повелевает Ибо, свернувшееся в довольный сытый клубок после их близости, не проснулось снова. Но Ибо опять все делает по-своему: без спроса и предупреждения втискивается между столом и Сяо Чжанем, и садится ему на колени, к нему спиной, разведя свои бедра в стороны и опираясь на стол: — Да у тебя тут бурная деятельность развернулась, как я вижу? Сяо Чжань обнимает его за талию, прижимается к спине щекой и прикрывает от наслаждения глаза: — Проект. Я его доделал, самому не верится. Тот самый, к которому не знал как подступиться уже довольно долгое время. Он, наверное, был самым многострадальным, потому что он больше других и завис на самой середине, и висел так дольше всех остальных. Я…доделал его за каких-то несколько часов, Бо-ди. —  Сяо Чжань не открывает глаз, поглаживая Ибо руками и все так же прижимаясь щекой к его теплой спине. — Спасибо. А потом, не в силах совладать с собой, запускает руки под футболку Ибо, находит соски, сжимает их, проводит ладонями ниже, по талии и животу и обхватывает рукой полувставший член, сдвигая крайнюю плоть и надавливая большим пальцем на открывшуюся головку. Тот стонет, двигает бедрами, отзываясь на эту ласку, и отвердевший член Сяо Чжаня упирается ему в задницу, как раз между половинок. Тот в штанах, но на Ибо нет белья, и его будто ошпаривает кипятком. Он кусает губы, лихорадочно прикидывая, что может ему сейчас дать взамен этих ласк руками, пока ему в голову не приходит изумительная идея: — Сними штаны, — с придыханием просит он, приподнимая зад, и Сяо Чжань, после короткой заминки, послушно выполняет просьбу. Отяжелевшая плоть буквально выскакивает из плена ткани и Ибо опускается снова, усаживается на его коленях и сдвигает ноги, зажимая. Сяо Чжань моментально понимает, что нужно делать дальше, и легко двигается, толкается вверх — естественная смазка помогает и член легко скользит между бедер Ибо. Но это уже не тот ураган, что был в спальне или на пляже - сейчас это больше походит на ленивый, нежный и вполне контролируемый поток любовной энергии. Сяо Чжань перехватывает его рукой поперек живота, второй продолжая двигать по его члену, и Ибо стонет, поскуливает, откинув голову на его плечо. Все происходящее сейчас, в тихой комнате в которую вот-вот проникнет рассвет, эта теплая интимная близость, такая нужная ему сейчас как воздух, как сама жизнь, это все так правильно и так… долгожданно. «Если тебе хорошо…и никому при этом не стало плохо…», — звучит где-то на краю подсознания фраза Ибо и Сяо Чжань задыхается, когда тот сжимает бедра особенно сильно, — «…ты все сделал правильно». Его пальцы обдает вязким и горячим почти в ту же секунду, и он кончает тоже, быстро и остро, крепко прижимая к себе Ван Ибо и касаясь приоткрытым ртом его обнажившегося из-за сползшей футболки плеча.       Утро начинается где-то ближе к обеду. Сяо Чжань открывает глаза и какое-то время почти не моргая, смотрит на спящего рядом Ван Ибо, словно не может поверить что тот все еще тут. Ибо совершенно раскрытый и наверняка продрогший во сне, потому что Сяо Чжань как обнаружилось, стащил ночью все одеяло под себя, — спит крепко и в ус не дует, хотя бедра и покрыты гусиной кожей. Сяо Чжань быстро закутывает его, извиняясь этим жестом за то что пришлось претерпевать лишения в виде теплого одеяла, и идет на кухню. Еды нет, есть только кофе и чай, надо будет что-то сообразить на завтрак для них двоих, но в голову ничего не приходит, а тащиться в магазин откровенно лень. Пока он размышляет, сзади его обнимают тонкие теплые руки, а в спину утыкаются, сонно и очень счастливо вздыхая: — Нет. — Что нет? — удивленно отзывается Сяо Чжань, оборачиваясь и загребая Ибо в свои объятия. — Ты не сгоришь в аду, — отвечает Ибо на его вчерашнюю фразу, — мне было слишком охуенно ночью, что бы черти вносили такое в список грехов и кидали потом в котел. — Какая прекрасная новость, - радуется Сяо Чжань, - люблю начинать день с добрых вестей. Что может быть лучше? Кстати, у нас есть нечего. Ты сходишь в магазин? — Не вопрос, — легко соглашается тот, — но ты сваришь кофе. — Договорились. — Сяо Чжань оставляет на губах Ибо невесомый поцелуй и отправляется в душ, по пути что есть мочи отгоняя от себя навязчивую мысль позвать Ибо с собой. Нет, и еще раз нет, совместный душ — и все снова пойдет по накатанной, они окажутся в постели на неизвестно какой период времени, а Сяо Чжаню надо к вечеру быть в студии, на съемке для очередного каталога. Так что, пусть Ибо лучше в магазин отправляется. — Чжань-гэ, ты знаешь, что такое «Картье?» — кашлянув, тихо спрашивает встречающий прямо на пороге ванной комнаты Ибо, держа при этом почему-то в руках телефон Сяо Чжаня. Он не одет и судя по виду, никуда еще не выходил. — Да, я знаю что это, — настороженно отвечает тот. Не очень бы хотелось думать о том, что Ибо с места в карьер займется выклянчиванием дорогих эксклюзивных подарков после первой проведенной вместе ночи, но вопрос, неожиданный и очень странный, застал врасплох. Сяо Чжань, вытирая полотенцем волосы, проходит на кухню и достает чашку, а Ибо следует за ним. — А что, Бо-ди? Хочешь, что бы я купил тебе что-то от «Картье»? — в его голосе сейчас наверняка проскальзывает не слишком добрая усмешка, но Ван Ибо кажется, не замечает ее. Сяо Чжань пытается звучать как можно спокойнее. — М…может быть и захочу, если буду знать, что это вообще такое, а так…они тебе тут просто звонили так настойчиво, а ты плескался в ванной так долго, что я подошел к телефону, уж не обессудь…это по поводу предложения о работе. Номер я записал, они ждут что ты им перезвонишь. У Сяо Чжаня выскальзывает из рук пустая пока еще чашка, и разбивается, окатив пол волной мелких осколков: он поверить не может в услышанное, ошарашенный новостью настолько, что даже забывает постыдиться за свои дурные мысли о меркантильности Ван Ибо.