О мальчике, которого никто никогда не любил

Раньше я как-то больше любил лето. Наверное, потому что сначала уроков, а после и пар целых три месяца не было. Наверное, потому что столько всего прочего было, а теперь вот ничего нет, кроме работы, работы и ещё раз работы, а после – ощущения варева вместо тела, в которое неизменно превращаются все мои внутренности в форменной робе. Изо дня в день, из смены в смену. Почти неизменно, за исключением редких дождливых дней, когда сырость не терпима, как осенью, а более чем желанна. Но это редко, в основном, судя по ощущениям, варюсь заживо. И каждый день кажется, что безвозвратно, но нет: после того, как переодеваюсь и, добравшись до дома, заползаю в ванну, каким-то чудом собираюсь обратно и даже оказываюсь вполне себе цел, без бонусов в виде расплавившихся пальцев. Оказываюсь вполне себе одним куском и без воображаемых ожогов и белых пятен. Ну, это так, если рассматривать в зеркале. Чаще нет, не рассматриваю. Не на что там смотреть. Чаще нет… Просто прохожу мимо и неторопливо одеваюсь, дожидаясь звонка от своей обращённой в огородное рабство благоверной, которая, наверное, скоро перестанет быть просто подружкой и перейдёт в иной статус. Перестанет просто бегать в гости в мою вовсе не смахивающую на хоромы однушку, а переедет. Наверное, мне пока не хватает смелости сделать ей предложение. А звать жить к себе без кольца как-то неправильно, что ли? Хочется, чтобы красиво. Чтобы уехала в сентябре учиться дальше уже со значимой безделушкой на пальце. Хочется. И тормозит что-то. Может быть, страх, что откажет. Может быть, страх, что согласится. Сложно разобраться, но как бы там ни было, я всё тяну и тяну. Молчу, а она и не намекает даже и, приезжая на каникулы, остаётся у своей матери, с которой я всё ещё не знаком, несмотря на то что с её дочерью мы встречаемся уже год с небольшим. А она и не намекает даже… Её будто бы и устраивает всё. Заскакивать в гости то на пять минут, чтобы чмокнуть в щёку, то оставаться на три дня, а после возвращаться к себе домой. А я всё хочу предложить ей остаться, будто в шутку, будто так, ляпнуть, чтобы глянуть, как же отреагирует, и каждый раз не решаюсь в последний момент. Почему-то нет. Не могу, и всё тут. Окна открыты, но от жары не спасает совсем. Окна открыты, и что шторы, задёрнутые поверх распахнутых створок, что жалюзи на кухне периодически раздувает порывами горячего ветра. Куплю я когда-нибудь вентилятор или так и буду забывать дальше? Наверное, куплю. Психану, в очередной раз приплавившись спиной к дивану, и закажу посреди ночи. Наверное, куплю… Прохожусь по комнате, бросаю взгляд на стоящий на зарядке телефон, подхожу ближе к комоду, на котором он лежит, и, глянув, не успел ли пропустить звонок, одеваюсь. Все мои вещи тут же: в двух верхних ящиках – летние, в нижних – те, что потеплее. Иногда к мыслям о вентиляторе прилипают, лениво захаживают ещё и другие, намекающие на то, что было бы неплохо обзавестись полноразмерным шкафом, но стоит мне только повертеть головой по сторонам, как они тут же тухнут. Куда тут шкаф в моей однушке? К потолку приколачивать? Спасибо, конечно, за положенные на единицу лица квадратные метры и всё такое, но государство могло бы выделять сиротам конуры и чуть побольше. Такие, в которые можно поставить и шкаф с кроватью, а после повернуться нормально, например. Впрочем, не то чтобы я жаловался. На одного нормально. На одного более чем. На двоих уже придётся что-то думать. Но это потом, правда? Не сразу же? Это потом… Одёргиваю футболку, успеваю глотнуть воды и продёрнуть ремень в джинсы, прежде чем мне позвонят наконец. Прежде чем Катя позвонит. Как всегда заполошная, сообщит, что вот она уже рядом со мной, подбегает к подъезду и будет крайне мне признательна, если ей не придётся подниматься на мой последний аж в трёхэтажке. Катя младше на три года и живее меня на все десять. Кажется, что у неё где-то припрятан запасной аккумулятор, которым она не стесняется пользоваться, когда садятся основные батарейки. И именно поэтому она всегда такая яркая и заметная. И именно поэтому я всё гадаю: что же она во мне нашла? Она вечно везде и со всем нашим маленьким городом на короткой ноге, а я мышь, которая таскается с работы до дома, рубится в приставку и изредка пропускает по пиву с такими же задротами с работы. Что это вообще? Та самая магия противоположностей? Просто магия? Она проспорила кому-то желание, и ради смеха её заслали знакомиться со мной? Всё гадаю, как так вышло, а она каждый раз смеётся. У неё всё всегда просто. Так надо было, и всё тут. У неё просто сложилось, и она меня любит. Она – меня, я – её, и всё чудесно. Слишком чудесно для такого неудачника как я. Всё жду подвоха, а его нет и нет. Всё никак и никак. Не случается никакого дерьма, и поневоле расслабляюсь и начинаю планировать, что же дальше. Как же потом, когда уже доучится? Скоро же уже. Ещё год – и вернётся назад, сюда. И не на лето, не на зимние короткие каникулы, а уже насовсем. Насовсем… Хотел бы я, чтобы в моей жизни кто-нибудь остался насовсем. Замыкаю квартиру, прячу ключи в карман, после перекладываю их в другой, чтобы не царапали экран мобильника, и спешно спускаюсь вниз. Сталкиваемся на крыльце, и едва не сбиваю её, успевая схватить за плечи в последний момент. Удержать на расстоянии вытянутых рук и, дождавшись, пока удивлённо сморгнёт, порывисто чмокнуть в нос. – Привет. Хлопает ресницами ещё раз, будто перезагружается, и, сбросив мои руки, поправляет лямку свободного, явно не предназначенного только для зеркальца и кошелька рюкзака. – Приветали уже! – Хватает меня за руку и, отступая спиной вперёд, тащит за собой. Как маленький буксир прёт и умудряется не запнуться о брошенную кем-то из шпаны широкую палку, а перескочить через неё. – Пойдём, есть важное дело. Выкручивается, ступает, опираясь только на носки своих лёгких недокед, скрещенных с босоножками, и, когда поравняюсь с ней, удобнее перехватив за пальцы, коротко целует в щёку, толкнув локтем по предплечью. Невозможно довольная и загорелая почти дочерна. Удивительно, как быстро она темнеет на солнце. И идёт ей и то, и другое тоже – невозможно. Послушно вышагиваю рядом и позволяю помахивать нашими сцепленными руками как ей нравится. Жду, пока начнёт заглядывать в моё лицо, и только тогда спрашиваю, зная, что вся в нетерпении. Горит ей рассказать, что там уже приключилось, пока я полз с подстанции до дома. – Это какое же? Что вообще может приключиться в маленьком городе с населением в тридцать тысяч человек? Тут же куст загорится – так уже все в курсе будут. – Маман разошлась со своим последним и попросила меня забрать у него остатки её вещей. А. Вот, значит, что за важные дела. – Это нормально вообще? Даже не знаю, стоило ли спрашивать вслух, но раз уже вырвалось, то куда деваться? – Что? Расходиться? – У меня вырвалось, а Катя и не поняла к чему оно. – Ну да. Почему нет? Катя не поняла, а мне так и хочется закатить глаза и поинтересоваться, всё ли нормально у её матери с головой. Так и хочется, но закусываю язык и предпочитаю формулировки помягче тех, что первыми пришли в мою голову. – Просить тебя забрать свои вещи у какого-то стрёмного мужика. Видимо, это звучит как-то не так, но реально херня же. Как можно посылать свою дочь к своему бывшему за каким-то тряпьём? Или что? Они расстались на максимально дружеской ноте, и он успел заменить Катьке отца на те два или три месяца, что выгуливал её маман? Да даже если и на полгода, то что? Стал от этого ближе и роднее? Я медленно закипаю, а она и не замечает даже. – Да не, он не стрёмный. Наоборот даже. – Помахивает нашими сцепленными руками и не то рассуждает вслух, не то пытается мне что-то объяснить. Очень мутно объяснить. – Если бы у меня была старшая сестра, то я бы настаивала на том, чтобы она срочно забрала его себе. Такое, знаешь ли, должно остаться в семье. Хихикает, а меня вдруг напрягает всё это. Очень сильно напрягает. Я нижней спинной мышцей ощущаю какой-то подъёб. Вот он, сейчас будет. Затаился где-то за одним из ближайших домов. – Я сейчас вообще ничего не понял. Катя косится на меня будто бы с подозрением, но после дёргает плечом, поправляя сваливающуюся с него лямку, и принимается пояснять уже более развёрнуто. И помедленнее, не тараторя. Как для «тупых», что вполне себе мой вариант. – Мама любит, как бы так выразиться, интересных мужчин. Таких, знаешь, с тараканами. – О, ну конечно. Какая неожиданность. Могла бы вообще ничего не говорить. Почему если интересный, то какой-то ёбнутый по умолчанию? – А Швецов… Я спотыкаюсь. На ровном месте и не зацепив носком кеда соседнего шнурка. Я спотыкаюсь и останавливаюсь, ощутив, как кровь отлила от лица. Схлынула вся, разом стало холодно и закружилась голова. С трудом сглатываю мерзкую вязкую слюну отчего-то с никотиновым привкусом и вполголоса, не в силах выдавить из себя ничего, кроме жалкого полушёпота, переспрашиваю: – Как ты сказала?.. Катя в недоумении, и, наверное, я бы тоже был. Я бы был… Да только у меня дрожат пальцы и спина от шеи до лопаток мокрая. Я сам не ожидал. Я всё давно забыл и уже столько не вспоминал. Так почему тогда так корёжит сейчас? Почему хочется сесть прямо на асфальт и сжать голову ладонями? Почему?.. – Швецов. Лёшка. – Повторяет немного растерянно и даже смаргивает вместе со мной. На моём облегчённом выдохе. – Вы знакомы? – уточняет с какой-то опаской даже, но я на неё не реагирую. Мотаю головой и замороженно улыбаюсь, продираясь сквозь охватившее вдруг наваждение. Заставляя его схлынуть и возвращаясь к прежнему неторопливому шагу. – Нет. Просто фамилия показалась знакомой. – А… – Вроде бы что-то поняла или делает вид. Вроде бы решает, что не стоит цеплять и выяснять, в чём же тут дело. Она вообще деликатная. Она молодец. Принимается болтать дальше, и меня это успокаивает. – Ну так вот, Швецов тот ещё кадр. Прикольный, но что-то мне подсказывает, что мать его послала, потому что с кем-то спалила. Ну или ей сказали, что он с кем-то спалился. Я не знаю точно, что у них там, но в общем вот. Идём забирать её вещи. Саш, ты нормально? Оборачивается ко мне и снова останавливается. Теперь только уже всем телом, а не через плечо. Теперь напрямую смотрит и выжидает. Может быть, и объяснений ждёт. Может быть, того, что хлопнусь прямо на тротуар посреди дороги. Видимо, побледнел всё-таки. Видимо, ещё не отошёл. – Да, жарко просто, – поясняю и, будто бы извиняясь, пожимаю плечами. Неловко мне перед ней за всё это. За все свои тараканы и заёбы из не самого светлого прошлого. – У меня весь день крыша едет, – поясняю и тут же нарываюсь на округлившиеся глаза и самый настоящий испуг. Вот блин, надо было что-нибудь другое ляпнуть. – Так чего ты вообще выперся?! – Вот именно поэтому. Вечно со мной всё криво и через задницу. То грипп, потому что обчихали, то солнечный удар, потому что полчаса на солнце. – Сидел бы дома! Пошли назад, я потом сама… Отпускает мои пальцы, перехватывает за локоть и уже пытается развернуть, как останавливаю её и, упёршись ногами, не даю отбуксировать себя в противоположную сторону. Это уж слишком жалко. Слишком чересчур. – Всё нормально. Правда. Нормально. – И не верит же. Щурится и недовольно морщит лоб, но хотя бы дёргать перестаёт. – Пойдём, заберём все зубные щётки, шампуни и что там ещё… Много твоя мать успела к нему перетащить? Меняю тему и надеюсь, что сработает. Надеюсь, что замнётся вся эта ерунда и я стану чувствовать себя придурком хотя бы на четверть меньше. – Ну, думаю, мебель всё-таки его собственная, а что там по тряпкам – я без понятия. – Катя всё ещё сомневается, будет ли от меня болезного какая-то польза, но домой больше не выпирает. Идёт вперёд и вместо пальцев держится теперь за мой локоть. Видимо, собирается ловить, если начну падать, стукнутый солнцем. Позорище, одним словом, а не мужик. – Поэтому и позвала тебя с собой. – Ага. Киваю, и какое-то время просто молчим, я стоически терплю постоянно бьющий меня по плечу рюкзак. Туда-сюда, туда-сюда… – Саш? Вы точно раньше не?.. – Точно. – Ещё бы мне забыть такое знакомство. Подумать только, какова сила ассоциаций! Всего одно короткое слово, а едва не вывернуло наизнанку. – Веди давай, сборщица чужого барахла. Ты после как, останешься у себя или?.. Запрокидывает голову, щурится от всё ещё жаркого, только-только начавшего опускаться вниз солнца и, решив, что я всё-таки не умираю, не то планами делится, не то задумчиво командует: – Или возьму купальник, сгоняем к реке, жуть как хочется немножко утопиться, а после пойдём к тебе. Ты же завтра дома? Впрочем, даже если и командует, то я вовсе не против. Киваю и вспоминаю, что у меня там с холодильником, есть ли что-нибудь кроме льда, и мысленно готовлюсь к новому стрёмному знакомству. С заведомо стрёмным Швецовым и его тараканами. *** Думал сначала постоять у подъезда, покурить пока, но после вспомнил, что Катька и сама не знает, что там по чужому скарбу, и решил подняться тоже, чтобы ей не пришлось переть какие-нибудь гружёные коробки. Мало ли у её матери там дорогая сердцу или просто дорогая лампа, какие-нибудь шкатулки или ещё что. Кто знает, как часто она ночевала у своего этого парня? Такой себе там поди парень, конечно. Наверняка хорошо за сорок и, если ещё не за центнер, то в то, что Аполлон, свято верует он один. Остальные милостиво определяют его как «ничего» и «сойдёт» на фоне прочих, как раз вот тех, кто уже отпустил пузо за брючный ремень. Может быть, ещё и лысоват, и с усами, и… Опомнившись, одёргиваю себя сам и просто запрещаю себе испытывать ненависть к человеку на основе одной только фамилии. Да и то не той, а просто созвучной. Да даже если бы и такой же, то что теперь? Одна она, что ли, в целом свете? Хватит уже. Вырос давно. Нужно перестать. Нужно перестать и взять себя в руки. Если этот мужик чем-то и провинился перед Катькиной матерью, то это уже их дела, и они с ними явно разобрались. Нам всего-то на второй, и Катя уже требовательно звонит, пока я мысленно разбираюсь сам с собой. Катя так вдавливает кнопку звонка, что я даже теряюсь сначала. Пальца вообще с неё не убирает. Давит и давит, чтобы противная заливистая и явно пародирующая соловьиную трель не затихала ни на секунду. И так добрых полминуты, если не больше. Так, пока у меня перед глазами не начнёт всё ехать от этой ужасной звуковой атаки. И ничего – никаких шагов за дверью, ругани или сонных бормотаний. Умер он там, что ли, или вообще дома нет? – Вы разве заранее не договаривались? – Договаривались конечно. Его иначе хрен поймаешь. Сейчас. Отступает на шаг назад, косится на соседскую дверь, пока я продолжаю барахтаться в своём непонимании, возится, расстёгивая свою сумку, а после долго копается внутри, добывая мобильник. Названивает так же яростно, как и в дверь, но добивается большего успеха. И набрасывается на него так, что я начинаю думать, что этот таинственный «Лёша» явно моложе, чем я себе представил по наивности. Ну не стала бы она наезжать на почтенного дядьку, который ей в отцы годится? Или стала?.. – Ну ты где?! Что значит дома? А почему я стою под дверью и трезвоню уже полчаса? – Не слышу, что ей там отвечают с той стороны, но растерянно моргаю с этой. – Да не вру я! Давай открывай! – Сбрасывает и с видом победительницы оборачивается назад. – В душ его, видите ли, понесло. Надо же! В душ! Срочно заявить и потребовать немедленного расстрела! И судя по обвиняющим интонациям в её голосе, о чём-то таком она и думает. Не меньше. – Нельзя было дать человеку спокойно домыться? Вопрос, судя по всему, выходит риторическим, потому что иначе она бы не стала усаживаться на ступеньки, предварительно бросив на них свой пустой рюкзак. – А ты думаешь, он прямо сейчас так всё бросит и побежит к двери? – спрашивает, глядя на меня уже снизу вверх, и мне не остаётся ничего другого, как просто привалиться к соседней стене и, глянув на экран мобильника, засечь, сколько же пройдёт, интереса ради. Нормальные люди не задерживаются в ванной, зная, что кто-то топчется под их порогом. «Нормальные» тут ключевое слово, видимо. Кто же знает, какой этот. – Он младше твоей матери, да? Сам не знаю, зачем спрашиваю, но больше нам вроде как и поговорить особо не о чем, учитывая, что ни у неё, ни у меня ничего нового не произошло, а объект обсуждений не спешит явить свою облитую старпёрским одеколоном задницу. А вывод напрашивается сам собой: всё-таки, если бы был старше, она бы не стала на него орать. Может быть. – Да. Лет на… сколько-то. Точно не знаю. – Катя даже хмурится, видимо, пытаясь подсчитать, но быстро отказывается от этой идеи, сочтя точность непринципиальной. – Это вообще довольно мутная история. Впрочем, у неё всегда так с мужиками. Одного она подцепила на работе, второго в баре, а этого вот в ментовке, когда она явилась разбираться за несправедливо, по её мнению, конечно, выписанный штраф и перепутала УВД и ГИБДД. О как. Действительно история всех историй. – А этот за что там оказался? Ей выписали штраф, а он беглый зэк или дебошир или… – Ни за что. Работает он там, при погонах. – А… Или всё ещё интереснее. – Ну и вот. Искра, буря, безумие. Я реально не знаю, как это ещё описать. Она мне по телефону рассказывала, я на учёбе была. Ну и вот… Я по-прежнему ни черта не понимаю. Ни в искрах, ни в людях. Ни в том, почему за своими шмотками нужно посылать дочь, а не выгадать минутку, подобрать сопли и забрать всё что нужно, раз уж это так важно. – И долго у них это всё продлилось? Эти искры с безумием? – Да года на два хватило, наверное. Пожимает плечами, а у меня в голове что-то щёлкает и трещит, как в неисправном щитке. Это в смысле на два?.. – И ты пришла за её вещами с рюкзаком? Это вот два года – и всё влезет в один рюкзак? Это как? – Так они же не жили вместе. Так, туда-сюда… Смаргиваю и, чтобы хоть как-то прикрыть свою растерянность, лезу за мобильником. Глянуть, много ли там прошло. И если я правильно помню, от скольки засекал, то уже четыре минуты. – А сама она как? Расстроенная, наверное? Опускаюсь на край ступеньки рядом с ней и вытягиваю ноги. Всё это кажется мне смутно знакомым и далёким одновременно. Уж чего-чего, а по чужим подъездам я реально не тёрся уже целую вечность. И стрёмно как-то, и соседи прямо за стенкой, но хотя бы не жарко, как на улице. Хотя бы один плюс. – Уже нового мужика завела. Некогда ей самой забежать забрать свой хлам. Как, оказывается, у людей всё бывает просто. А главное быстро. С глаз долой – из сердца вон, и пожалуйста – готова к новым свершениям по всем фронтам. – Я реально ничего не понимаю. – Да не заморачивайся. – И Катю вон тоже совершенно не парит. – Это моя маман. У неё с этим просто. Сегодня она убивается по очередной любви до гроба, а завтра уже махнула рукой и встретила следующую, случайно вылетев на даче из тапочка. – А он?.. – Киваю в сторону двери, которую нам не торопятся открывать, и она только жмёт загорелыми плечами. – А он мужик. Ему не положено страдать. У вас с этим как-то проще. – Да? Вот это сейчас норм такое заявление было. Охуенно вообще. Ты мужик, поэтому вот тебе станок вместо носового платка. Нехуй страдать, пиздуй работай. – Да, Саш, да. – Вот не надо сейчас говорить за всех мужиков на свете. – А что, не так? – Не так. – Если мы расстанемся, ты будешь страдать больше, чем я? У меня даже сразу и ответа не находится. Мне приходится сделать задумчивый вид и после непродолжительного молчания осторожно протянуть: – Возможно?.. – Будешь плакать и смотреть всякие глупые мелодрамы, лёжа под одеялом? – Других способов погрустить ты, видимо, не знаешь, да? Подтрунивает надо мной, но, даже понимая это, не могу отвечать не всерьёз. Мы с ней никогда не обсуждали эту тему. Мы с ней вообще мало серьёзного обсуждали. Наверное, именно потому, что из нас двоих более серьёзный как раз я, а она предпочитает не загадывать. Мне хочется уверенности во всём и стопроцентного железобетонного «насовсем», а ей всё «узнаем-поглядим». – Ну… Наверное, знаю, но согласись, как-то глупо ожидать того, что после расставания твой бывший вдруг бросит всё и сбежит куда-нибудь, только чтобы никогда больше не видеться с тобой? Слишком уж сильно. Так никто не делает. Вот это сейчас прямо иронично было. И уверенность, с которой она это заявляет, тоже. – Может, кто-то и делает, – возражаю и тут же натыкаюсь на новые аргументы. – В сериалах каждый второй, а так… Ни у одной из моих подруг парни не исчезали после расставаний. То есть все избегают всех какое-то время, но после нормально, понимаешь? Некоторые вполне ничего общаются. Я знаю, что моя мать перезванивается со своими бывшими. С Лёшкой тем же тоже. Ну да. Её мать, судя по всему, вообще очень колоритный персонаж, и не то чтобы я пытался кого-то осудить за глаза, но картинка вырисовывается ещё та. – А с твоим отцом? – спрашиваю и тут же жалею об этом. Катя грустнеет на глазах и отводит взгляд. Быстро и всего на чуть-чуть, но всё равно заметно. – С ним нет. – Опирается на моё колено ладонью, когда отвечает, и потягивается, чтобы смотреть вперёд, а не на меня. – С ним не может, хотя он спрашивает периодически, как у неё дела, когда мне звонит. А ты? – Что «ты»? Не понимаю, о чём она, и жалею, что переспросил, когда уточняет: – Общаешься с кем-то из бывших? Вообще с кем-нибудь из Питера? – Нет. – Нет на первое или на… – На оба вопроса, Кать. Жалею, что сразу не сказал «нет», и пускаюсь в объяснения, чтобы не обидеть. Максимально мягко и стараясь не напрягаться, чтобы не насторожилась, тогда уж точно расспросов не избежать. А кому они нужны, эти расспросы? Ну надурил и надурил. Прошло. Забыл. – Я же говорил, что с Питером не получилось. Не для меня всё это. Не смог приспособиться. Ни к городу, ни к людям. Надо было выбирать что попроще. – Жалеешь? – Нет. – Ещё одно отрицание, и улыбка на этот раз. Улыбка, которая должна ей понравиться. – Не вернулся бы назад, не познакомился бы с тобой. Как я могу жалеть? – Это я с тобой познакомилась, – возражает, как и всякий раз, стоит только заговорить об этом. Ну конечно же она. У меня бы не хватило смелости. – Да. Точно, всё время забываю, кто тут большой волосатый мужик с вот такенной инициативой. – Я лысый мужик, – поправляет меня, а я и не думаю спорить. Сдаюсь сразу же. – Как скажешь. Я открыт для абсолютно любых мужиков, если они упакованы внутрь такой маленькой красивой девочки, как ты. – Стрёмные у тебя, конечно, комплименты. – Какие умею уж. – Мог бы просто сказать, что я красивая. – Ты красивая. Соглашаюсь с ней сразу же, но и тут оказывается не как надо и не так. – Это не считается. Звучит так, будто я выпросила. – Потому что ты реально выпросила. – Тут не поспорить тоже, и хоть трижды глаза закати, ничего не изменится. «Выпросила» оно и в Африке «выпросила». – Знаешь, подъездная романтика – это, конечно, очень трогательно, но, может, ты ещё раз позвонишь? Может, он уже забыл про нас и завалился спать? – В начале восьмого? – Приподнимает бровь, и да, наверное, стоит с ней согласиться. Не столько из-за времени, а потому что надо быть обдолбанным или бухим или уже очень старым, чтобы спустя пятнадцать минут забыть о том, что кто-то нетерпеливо топчется под твоей входной дверью, ожидая, когда же ты явишься уже. И, надо же, стоит Катьке только договорить, как запирающий механизм дверного замка приходит в движение, и ручка со щелчком опускается вниз. – О! Ну наконец-то! Ну надо же. Дверь вот-вот откроется, и я наконец увижу, что же там за гибрид Аполлона с Посейдоном. Катька уже на ногах, а я только цепляюсь за перила, чтобы подняться. Что-то не хочется особо торопиться, да и не то чтобы было куда. Собирать чужие тряпки и баночки в ванной меня всё равно никто не обяжет. Даже скорее не так: меня никто не пустит собирать чужие баночки по чужой квартире, и не то чтобы я был этому возмущён или не рад. – Я бы спросила, что ты там тёр в своей ванне, но как приличная девочка предпочту этого не делать. Он ещё выглянуть не успел, а она уже нападает вовсю и толкает его в грудь. Хмурюсь и даже не сразу понимаю, что вообще-то бывшему хахалю её матери положено выглядеть явно иначе. Явно хуже и… Блять, можно было не выпираться в полотенце? Он бы что, сдох, если бы потратил ещё несколько секунд на то, чтобы натянуть штаны на задницу? Он просто не мог оказаться не конфетным светловолосым красавчиком с обложки журнала, не правда ли? Их всех фамилия, видно, обязывает? И чтоб я сдох, если этому уёбку больше тридцати. Чтоб я сдох, если это не очередной плевок от судьбы. – Вот и не спрашивай, как приличная девочка. – Подмигивает Катьке, заигрывает с ней просто на автомате и, приоткрыв дверь пошире, переводит взгляд уже на меня. Стремительно меняющийся, холоднеющий и тоже очень знакомый мне взгляд, от которого внутри всё сжимается. – А это кто? Твой распрекрасный парень? Судя по рассказам, он должен быть выше. Конечно же должен. Выше, накачаннее, сильнее, богаче. Лучше, чем есть. Не таким стрёмным. – Судя по рассказам, у тебя должна быть лысина и внушительная трудовая мозоль, – возвращаю подначку куда более зло и сквозь сцепленные зубы, но ожидаемо не пробивает. Куда мне его зацепить. Можно было и не стараться. Голова снова кружится. Я не хочу, но соревнуюсь с тем, кто даже не подозревает об этом. Я не хочу, а он рисовано удивляется и, приподняв светлую бровь, медленно проводит ладонью по своему животу, на который сам же и дрочит втайне, иначе зачем ему ещё эти кубики? Зачем вообще убиваться в качалке, если не для того, чтобы после любоваться на результаты? – Да? Вот здесь? Показывает где и вот-вот зацепит своё ёбаное полотенце. Показывает и чуть щурится, следя за моей реакцией. Кажется, что ждёт даже: посмотрю вниз или нет? Кажется, что это как-то слишком тупо и совершенно незачем, как Катя первой фыркает и, прервав это глупое меряние всем чем можно, шлёпает его по плечу и заталкивает назад в квартиру. – И вот здесь тоже. Давай, пускай нас и показывай, что мать оставила, и мы пошли. Покорно пятится и, кивнув мне, чтобы заходил тоже, пялится назад, вглубь квартиры. Тащусь следом только из-за Катьки, уже расстегнувшей свои босоножки, да так и замираю на пороге, не желая ни осматриваться, ни разговаривать больше. Не с ним точно. С ним всё как раз ясно. Очередной самовлюблённый уёбок, на которого не стоит тратить свои нервные клетки. Хотя бы потому, что уж с ним-то нам делить нечего. – У молодёжи важные дела? Не вижу их, но слышу голоса. Довольно приглушённо из коридора и, наверное, потому, что квартира у него, не в пример моей, далеко не маленькая. – А то же. Это у тебя, старпёра, уже нет никаких дел. Поневоле верчу головой в прихожей и старательно отвожу глаза от своего отражения в зеркале. Ну его на хер. Никогда бы не поставил себе ростовое. – Если бы так, Котенька, если бы так… – Кривлюсь от обращения, которым он её награждает, но так и не подаю голоса, напоминая себе о том, что это всё-таки не заигрывания. Вроде как. – Я бы, может быть, хотел остаться дома и просто залипнуть в телик под пивас, но… – Но приключения на задницу сами себя не найдут. – Катька, судя по акустике, шарит в его ванной и отвечает ему, стоящему где-то неподалёку, оттуда. Ему, согласно кивающему, наверняка сложившему руки на голой груди и не собирающемуся одеваться. – Какая ты умная выросла. – Ага. За полгода. – Приличный срок. У некоторых старшеклассниц за эти полгода знаешь как сиськи вырастают? – Тебя посадят за старшеклассниц. – Не-а, не посадят. Смотреть на них пока не запрещено, а спать с детьми мне не позволяют моральные устои, знаешь ли. – Уголовный кодекс. – И уголовный кодекс, – выдыхает с чем-то похожим на сожаление в голосе, и я, не утерпев, всё-таки разуваюсь и осторожно прохожу вперёд, чтобы убедиться, что они не слишком близко друг к другу. Я знаю, что она бы никогда… Но от таких, как он, блевать хочется до ужаса. Таких, как он, лучше держать в поле зрения. – Я бы рад предложить вам чего, но у меня реально планы на вечер и на ночь тоже, так что, Коть, ты давай, собирай банки с полок, и там в тумбочке всякое осталось, а на днях пересечёмся и уже нормально пообщаемся, ладно? И вот, пожалуйста, норм «батя». Она шмотки матери собирает, а он её уже «общает». И не то чтобы я не понимал, что он «общает» абсолютно всех вокруг себя, нет, я понимаю, я таких знаю, но… Но можно, пожалуйста, вот это всё подальше от меня? – Это куда это ты зовёшь мою девушку? – спрашиваю и тут же жалею о том, что вообще открыл рот. Спрашиваю, и он конечно же поворачивается ко мне и улыбается, как дядя Степа ребёнку, в трёхсот пятый раз закинувшему на крышу свой любимый мячик. – Так и тебя я тоже зову. Если ты не маленький, конечно, а то слышал: за детей, оказывается, наказывают согласно УК РФ? – Стрёмно звучит. – Ну что поделать… – Пожимает плечами, и мы оба оборачиваемся на шум. Ему, судя по выражению лица, вообще пофиг, что кто-то там роется в его спальне, а мне кишки в узел выкручивает от того, что это делает моя девушка. – Жизнь вообще тема стрёмная. Тебя как зовут-то? – Так ты же вроде наслышан? – не удержавшись, припоминаю и тут же нарываюсь на ответку. Ему нравится меня дразнить. Без всяких «если» и «может быть». Ему очень нравится скалиться и нависать, подступив на каких-то полшага. – Так у меня память избирательная. Лишний хлам сразу вылетает. Знаешь, сколько я таких мордашек, как твоя, за неделю вижу? – У меня не мордашка. Хлопает балконная дверь, и тон его голоса сразу же меняется. И то, что у нас оказывается всё абсолютно взаимно, становится очевидно. – А что? Еблище? – спрашивает уже с широкой улыбкой, и я ощущаю себя малолеткой на допросе. Впрочем, для него я и есть малолетка, к которой он не обязан проявлять никакого снисхождения. Да и кому оно тут нужно? Мне, что ли? Ни за каким хером. Пускай только не скалится. – Ты можешь разговаривать нормально? – Не нравлюсь и не нравлюсь. Хуй с ним. Только улыбаться не надо. – Без вот этого вот? – Дак я и так вроде нормально, это ты дёргаешься, нервничаешь чего-то. – Потирает плечо и не то нарочно, не то по инерции перебирается пальцами на свою грудь. Слежу за ними только потому, что двигаются, и только чтобы не в глаза. Отчего-то не хочется мне смотреть в его глаза. – Ты как, не накуренный, случаем? Не хотелось, а теперь вот приходится. Из чувства противоречия прежде всего к самому себе. – А ты что, идейный мент? Шпилька должна быть острой, но не царапает. У него даже лицо не дёргается. Только свои сохнущие волосы ерошит и после касается ладонью уже шеи. И это я замечаю тоже. Отслеживаю взглядом. – Да не особо. Это Катька скорее идейная. У нее отец нарк со стажем, и вряд ли она стала бы спать с парнем, у которого какие-то приколы с запрещёнкой, – поясняет вполголоса и тут же спрашивает уже вполне серьёзно. Какой заботливый, надо же. Какой заботливый и вот так запросто, не уточняя, в курсе я или нет, открыл чужой шкаф со скелетами. А если бы она не хотела мне говорить? Тогда что? – Так как? У тебя нет приколов? – Нет. – Это хорошо. Мне бы не хотелось, чтобы её обижал какой-нибудь обмудок. Я ей сразу сказал, чтобы жаловалась, если что. А это уже вполне тянет не то на угрозу, не то на предупреждение. Не то и на то, и на другое в смеси. – И что, посадишь? Мне бы, наверное, промолчать, но уточнить больно уж хочется. Да и, чувствую, больше такой возможности может не представиться. Когда ж мы теперь с ним увидимся, если семейные вечера обломились? – Ебало разобью, – обещает, вдруг наклонившись ко мне и глядя прямо в глаза. Обещает доверительным шёпотом, а сам даже глазом не ведёт и всё так же улыбается. Спокойно. – А после да. Посажу. На подумать для начала, а дальше видно будет, по поведению. – Основательно. – Киваю в знак уважения и, не удержавшись, пробую достать его ещё раз. Не то потому, что бесит он меня, не то по старой памяти. – А сам что же? В чём ты так проебался, что тебя бросили? – Может, мне тебе ещё что-нибудь рассказать? – интересуется весьма вежливо и всё так же негромко. Негромко и близко, почти на моё ухо. – Пин-коды от карточек? Пароль от учётки на «порнохабе»? Правой или левой рукой я дрочу? – Так это было настолько стрёмно? – Не смущаюсь, как он думал, и не отваливаю от него. Дрочит он, надо же. Нашёл чем смутить. – Причина, по которой вы расстались? – Не сошлись характерами. – Ну да. Конечно же. Что ещё отвечают, когда всё ебало в пуху? – А мать у Катьки, ух, огонь. Смотри, щеночек, не пускай на неё слюни, а то неловко выйдет. По щеке хлопает, и я, вздрогнув, пытаюсь увернуться от его руки, да только поздно. Сам уже убрал и отодвинулся в сторону. – Я никогда не… – Никогда не заглядывался на женщин? – подсказывает с сочувствием в голосе, а я давлюсь собственным языком. Прикусываю его чуть ли не до крови и дышать себя заставляю, только когда он договорит после паузы. Как ни в чём не бывало ещё будто бы. После затяжного зевка, за которым и заминки-то не заметил. – На взрослых? Клацаю челюстью, выискивая хотя бы какой-то подходящий ответ, но тут Катя возвращается с его балкона, и он сразу же переключается на неё, оборачивается и чуть ли не сюсюкает с ней, весь такой радушный и ласковый. Демонстративно игнорирует меня, а я радуюсь, потому что футболка к груди и спине прилипла. Мокрая насквозь. – Ну что, Котенька? – Мне уже плевать, как там он её зовёт, только бы убраться побыстрее отсюда и никакого больше двусмысленного дерьма. Никаких больше холёных влюблённых в себя же уродов. Пожалуйста, быстрее на улицу. Быстрее захлопнуть за собой его входную дверь, и я буду абсолютно счастлив. – А, лампа ещё вроде бы была нужна. Или нет? Ты возьми с собой на всякий случай, а после, если что, выбросите или оставишь себе. – А мне она зачем? – А мне? – Норм такой ответ. Чья она вообще, эта лампа, шнур которой он уже сматывает и прямо в Катькины руки пихает? Не похуй ли, а? – Можешь прям сейчас на мусорку унести. Может, заберёт кто. Так что насчёт пересечься? Мы послезавтра собираемся пожарить кого-нибудь с пацанами. Так уж и быть, попрошу их не обижать твоего стукнутого парня, а ты возьми кого-нибудь из девчонок, чтобы было повеселее. Только чур чтобы все совершеннолетние. Отворачиваюсь и ухожу обуваться. Пускай вот дальше как-нибудь без меня весь этот трёп. – Мне двадцать, папа. Ей двадцать, ему около или чуть за тридцать. Да, неплохо бы вышло. Наверное. Только почему-то же не вышло всё ещё? Почему-то она предпочла не такого как он, а такого как я. Кто вообще в здравом уме выбрал бы такого как я? – Я помню, но подружки-то у тебя могут быть разнокалиберные. – Пихаю ноги в обувь и стягиваю шнурки. Невольно закатываю глаза. – Малолеток не цепляй, ладно? – Нет у меня подружек-малолеток. – Ну вот и славно. Всё, целуй меня, и валите. – Сжимаю челюсти и поворачиваю задвижку на нехитром замке. – Иначе у меня будет самый модный лук в этом селе. Я позвоню тебе. Выхожу в подъезд и, уже стоя на лестнице на пролёт ниже, ругаю себя за то, что не додумался подождать её, навьюченную всяким хламом. Ругаю себя за то, что мне так не терпелось убраться, что я просто вышел, не сказав ни слова. Как какой-то невоспитанный подросток. Выдыхаю и жду. Жду, пока хлопнет дверь и послышатся торопливые шаги. Улыбается мне и даже ничего не говорит про то, что я взял и смылся. – Ну как? Клёвый? – спрашивает, и могу только покачать головой в ответ. – Не это слово. – Да ладно тебе. Ну болтает много, и что? Надо же ему как-то отключаться после работы. Он прикольный, правда. Поедем вместе с ними? Это вот всё серьёзно было, что ли? Не в порядке обязательного трёпа ради трёпа, который никогда не случится? Вот же сука… – Жарить невинно убиенного порося? – переспрашиваю и, придержав подъездную дверь, первым выхожу на улицу. Стало куда терпимее, и поднялся приятный прохладный ветер. – Если ты хочешь… – Ну вот, началось. Что это за «если ты хочешь», сказанное умирающим голосом? Если ТЫ не хочешь, то мы никуда… – Мы поедем. – И никакого умирающего голоса. Люди так люди. Клёво. Обожаю незнакомых людей. – Будет весело. Давай сюда свой рюкзак.