О мальчике, которого никто никогда не любил

У меня всегда было не то чтобы очень с социумом, но в разумных пределах. Никаким мизантропом или ещё кем похуже я себя никогда не считал, но несмотря на то, что рос не один, никогда душой компании не был и стать ею не стремился. Напротив, всеобщее внимание скорее пугало меня. Заставляло внутренне ёжиться и перебарывать желание стать меньше ещё и физически. Сгорбиться и боком отползти куда-нибудь в угол. И чем старше, тем не незаметнее это, тем просто проще перебарывать. Проще запинывать куда-то внутрь себя и не чувствовать, как взгляды тычут под рёбра. Катя не такая от слова «совсем». Кате хорошо среди толпы. Кате чем больше людей вокруг, тем лучше. Она и не садилась почти, всё от одного к другому, потрепаться то о том, то об этом, и всё с одним стаканом сока в пальцах. Со смешными короткими хвостиками, в которые только-только начало собираться её каре, и широкой футболке, накинутой на мокрый купальник. Туда-сюда, периодически возвращаясь ко мне, чтобы посидеть рядом, наверное, чтобы я не чувствовал себя совсем брошенным. Правда, по-настоящему брошенным мне за целый день побыть и не удалось. То кто-то из её подружек крутился рядом – то спину намазать, то пофотать их всех вместе, – то кто-то из парней постарше подваливал пообщаться. Перезнакомился почти со всеми местными из нашего оперативного отдела УВД, кто остался в городе на время отпуска, и надо же – нормальные ребята. И этот вот, который без зазрения совести клеит девчонок на десять лет младше себя, тоже опер. Хрен знает только, в каком звании, да и разве важно это? Мент и мент. Чёрт с ним. Главное, что к Катьке у него исключительно платонические интересы, и можно успокоиться на этом. Но какой же козёл, а! Только и делает, что рисуется, отсвечивая то зубами, то прессом, будто невзначай задирая свою майку. Небось в ведомственной качалке полсмены торчит, а после уходит с таким видом, будто только что спас вселенную. И чёрт бы с ним, но… Старался даже не смотреть лишний раз, но стоило ему только открыть рот или засмеяться, как поворачивался и невольно косил глазами. Просто потому что. Просто потому что будто насмешка такая. Кого-то, кто больше и много выше. Кого-то, кто невидимый и завис сверху и подсунул мне его, чтобы поиздеваться, наблюдая за тем, как меня дёргает каждый раз. И чуть только выдохну, так какой-нибудь мелочью тут же напоминает о том, что вон, существует. Что вот он, и не в моей весовой категории. Позвал Катьку пообщаться, и действительно же общаются. С живейшим интересом выспрашивает у неё и про учёбу, и про соседок по комнате в общаге, и про оценки, и даже про то, не мёрзнет ли она в своём Сибе зимой. И выспрашивает, и будто заигрывает сразу. Будто не замечая этого. И не то меня правда глючит, не то ОНИ все такие. Типаж это или проклятие созвучной фамилии или же это просто моё персональное проклятие. Натыкаться на таких вот, как он. Во всём превосходящих меня. Громких, высоких и более сильных. И знаю же, что никакое это не соревнование, что ничем мы не меряемся, но всё равно раздражает. А ещё раздражает то, что он играет со мной в какие-то странные гляделки. То ловит мой взгляд, то ждёт, пока я поймаю его, и будто куда-то за мои зрачки смотрит. И неважно, говорит с кем-то в такие моменты, жуёт или ещё чем занят – всё равно нервирует. И бесит тоже. Бесит по нарастающей, и если утром всё было нормально, днём – так себе, то к вечеру уже глаз дёргается. И в город назад попадаем только к самой ночи, и кто бы знал, как я радуюсь, что мой дом в одной из первых линий стоит, почти на окраине. Кто бы знал, что, получив дежурный короткий поцелуй в щёку от Кати и наскоро пожав все протянутые руки, я могу хлопнуть дверью чужой машины, порадоваться, что он в другой, и забежать в свой подъезд. А там уже, поднявшись на этаж и ввалившись в квартиру, не включая света в коридоре, прямиком до ванны. Разуваюсь на коврике и через борт переваливаюсь как был, в одежде. Отчего-то очень жарко, и ощущение налипшего на кожу тряпья, припалившегося к ней, не отпускает. Выкручиваю кран с холодной водой, переключаю на душ, едва не заорав, принимаюсь поливаться, как только что ёбнувшийся. С ума сошедший. Хватает только на пару секунд такой встряски, а после пальцы сами тянутся добавить горячей воды. Встряхиваюсь, как собака, смаргиваю и понимаю, что даже телефон не достал из кармана. Спешно вырубаю воду, выдёргиваю успевшую намокнуть, но всё ещё работающую трубку, наспех протираю её схваченным со змеевика полотенцем и, оставив в нём же на стиралке, выдыхаю, медленно раздеваюсь, чтобы сполоснуться уже нормально, с задёрнутой шторкой и закрыв глаза. Сам не понимаю почему, но спину так и сводит, будто от ненормально сильного напряжения. Так, будто весь день кабеля таскал и теперь не могу разогнуться от усталости. Какая-то нездоровая фигня, ей богу. Как будто весь день лазал по канату или бегал на стадионе, сдавая бесполезные нормативы. Как будто… давно забытое ощущение именно ТОЙ унизительной усталости вернулось. Я никогда не был ни выше, ни сильнее всех. Я никогда не был даже в общей массе и твёрдым середняком. Я плёлся в конце и, сколько себя помню, ловил издёвки и подзатыльники за это, и сейчас, вот прямо сейчас, стоя под струёй прохладной воды, я именно так себя и чувствую. Получившим по макушке в очередной раз. Я чувствую себя отпихнутым назад очередным удачливым Жнецовым, для которого все мои достижения не более чем привычная разминка. Я чувствую, как плавлюсь на жаре, и будто бы уже было так не год и не два назад. Было так в другом месте и с другими людьми. Было… Вздрагиваю и, бросив пару холодных пригоршней воды на своё лицо, перекрываю воду. Всё, хватит. Надо сделать себе кофе или хотя бы крепкий чай и написать Кате, которой этот качок до фонаря. Катя просто со всеми дружит. Со всем городом. Ей чем толпа гуще, тем лучше… А я… Я просто дефектный, видимо. Я просто счастливчик, раз уж она на меня позарилась. Я просто счастливчик, и пора бы уже перестать всё вот это вот. Пора бы всё-таки попробовать пожить вместе. Пора бы познакомиться с её роднёй и хотя бы выведать размер пальца. Она клёвая. Она – лучшее, что со мной случалось в этой жизни с момента её начала и по сей день. Она клёвая… Я просто не могу позволить себе проебаться с ней. Я просто не могу позволить себе лишиться её. Потому что лучше наверняка никогда уже не будет. Просто потому, что такому, как я, никогда не достаётся ничего хорошего. Ничего из другой, более высокой категории. Проверяю телефон ещё раз, не намок всё-таки, и, бросив мокрые вещи в стиралку, одеваюсь в первое, что попадётся под руку. Всё так же в темноте почему-то, не включая света. Только на кухне щёлкаю по выпуклой широкой кнопке, расположившейся над микроволновкой, и то только после того, как сбросил дежурное «Тебя не украли?» в «вотсе». Щёлкаю по кнопке и тут же едва не роняю телефон, подскочив на месте от неожиданности. Кому-то приспичило с силой ударить кулаком по моей входной двери ввиду не работающего дверного звонка, и я, перепугавшись, какое-то время просто не шевелюсь. Дышу только и смотрю прямо перед собой, почему-то на навесные шкафчики своего почти нового кухонного гарнитура. Смотрю прямо перед собой, а когда стук повторяется, уже не так громко и по наличнику, а не по самой дверной облицовке, выдыхаю и, очухавшись, вспоминаю, что сосед снизу изредка поднимается стрельнуть сигарету-другую. Покачав головой, выруливаю в коридор, оставив телефон на выключенной конфорке. При Катьке я не курю особо, да и вообще не то чтобы всерьёз курю, но так иногда, под настроение, всё ещё балуюсь, и потому пачка-другая то и дело болтается в ветровке. Вытаскиваю её левой рукой и одновременно отпираю замок, решив, что тоже выскочу посмолить на крыльцо. Вытаскиваю пачку, шагаю вперёд и давлюсь своим привычным: «Ты задолбал, Михалыч». Давлюсь вторым же слогом, потому что Михалыч-то, может, и задолбал, но сейчас он явно у себя дома. А если и нет, то не под моим порогом точно. Смаргиваю раз, второй… Но мой ночной кошмар никуда не исчезает. Мой новый ночной кошмар, который мне подкинула жизнь. Только теперь не студентом-добряком, а кадром похлеще. Только теперь всё иначе, но я всё равно хочу бежать на край света. От одного только его взгляда. Знакомого тоже. С насмешкой. – Привет. Я зайду? – спрашивает и, не дожидаясь ответа, просто пихает меня в грудь. Заталкивает в квартиру и сам же захлопывает дверь. Осматривается в коридоре и, оставив джинсовку на вешалке, разувается, теснит меня в кухню. Меня, у которого чуть ли не паника. Меня, у которого воздуха не осталось совсем, а как по новой лёгкие наполнить, я от растерянности и иррационального страха забыл вообще. – Нет. Мотаю головой и сам не понимаю зачем. Мотаю головой и ощущаю себя отброшенным лет на десять назад. В школьные коридоры. Загнанным в угол куда более сильным противником. Ещё есть куда отступать, и я пячусь на кухню, а он идёт за мной и непонимающе поднимает брови: – Что нет? Ни напряга в голосе, ни насмешки. Усталости тоже нет. Просто голос и голос. Очень спокойный и ровный. Будто бы он и не пил ничего. Будто бы безалкогольное вообще можно считать за пиво. – Не зайдёшь. Я против, слышишь? – Всё ещё спиной вперёд. Всё ещё пячусь, пока не ударюсь ею о вросший у стены холодильник. – Давай, на выход. Мне завтра на работу и… – Так зашёл уже. Ему всё нипочём, а мне так страшно, что я не сразу соображаю, как обогнуть холодильник. Ему так похуй, что я его выгоняю, что вот он уже в кухне и озирается по сторонам: – Не суетись, я так, почти по-родственному. Есть что-нибудь кроме чая? Косит в сторону навесных шкафчиков, а я никак не могу осознать смысла фигни, которую он несёт. По какому нафиг родственному? Что за ерунда? Беру себя в руки, кое-как сглатываю, мысленно убеждаюсь в том, что ничего страшного сейчас не происходит, и наконец отлипаю от белой дверцы. И жаль даже на миг, такая она приятно прохладная. – Для тебя даже чая нет. Кухня у меня типовая, чуть больше пяти квадратов. Cовсем небольшая, и чтобы развернуться в ней и держать дистанцию, приходится отступить ещё, к подоконнику. Отступить и на всякий случай задёрнуть самые дешёвые светлые жалюзи, которые висят прямо на стеклах вместо крадущих пространство тряпок. – Я же ничего тебе не сделал, а ты уже меня ненавидишь. – Это должно было быть обвинением, наверное, но, судя по всё тому же неизменному тону, ему всё так же похуй. Выдвигает табуретку из-под стола и, кинув очки с мобильником на стол, опирается о его же край локтем. Весь такой невозмутимый и ЛИШНИЙ на моей стрёмной, разом сжавшейся, неуютной кухне. – Назовёшь причину или будем сидеть вместе, пока я не угадаю? И, господи, как же мне становится плохо. От его взгляда и запаха. От НЕГО самого. Как стремительно развивающаяся аллергия или вроде. Фобия или того хуже. Я не знаю, что это. Я готов на многое, лишь бы он убрался и не лез ко мне. – Я ментов вызову, если ты сейчас же не уйдёшь, – не придумываю ничего лучше и сначала выдаю и хватаюсь за свой телефон, а уже после осознаю, что же именно ляпнул. Он, в отличие от меня, догоняет сразу. И улыбается даже. Снисходительно и ехидно, растягивая только один уголок рта. Кивает в сторону коридора, и от того, как его волосы заваливаются набок вместе с движением шеи, мне хочется провести по своему, остриженному максимально коротко затылку. Просто так, ни с того ни с сего вдруг хочется. – У меня там удостоверение в куртке, набирать будешь, продиктуй номер и скажи, что я притащился стрельнуть пакетик чая и перетереть за твою тёлку, – издевается с настолько серьёзным видом, что мне хочется ёбнуться головой о стену от своей беспомощности. Просто… Вот что мне нужно сделать? Огреть по башке его? Так не получится же. Куда мне против него? – Тогда точно приедут, вместе с ГРУ и СОБРом. И моргает ещё так доброжелательно, с полуулыбкой на губах. Моргает и молча ждёт, что я скажу в ответ. Забавляется, прекрасно зная, что ни в одном из известных смыслов я ему не соперник. – Что тебе нужно? – Ну вот так уже лучше, – опускает голову, опирается руками о свои колени и хмыкает вдруг, будто вспомнил что-то смешное, – а то «вали, ментов вызову». У тебя какой-то незакрытый гештальт, а, мальчик? Хочешь грозно покомандовать? Интересуется, чуть вскинув бровь, а мне не по себе становится ещё больше. Дурно мне становится. Ощущение один в один с тем, когда вот-вот рухнешь, перегревшись на солнцепёке. – Ты себя слышишь? Что ты вообще несёшь? – Я? – переспрашивает без толики удивления и с готовностью отвечает: – Мир и спокойствие в жизни порядочных граждан. А вот то, что несёшь ты, меня порядком беспокоит. – В каком смысле? Можно уже прямо сказать? Можно без всех этих запугиваний и туманных изречений, от подтекста в которых меня так и тянет забраться за холодильник? – Ты мне чая нальёшь или нет? Опять двадцать пять… – Может, мне тебе ещё и пожрать приготовить? – предлагаю с издёвкой в подрагивающем голосе, а он будто и не замечает её. Тут же подкидывается и переспрашивает с искренним интересом: – А что, можешь? – Ладно, – выдыхаю и позволяю себе на секунду прикрыть глаза, мысленно убеждая себя в том, что ему не хватит всего одного мгновения на то, чтобы и подкинуться, и сожрать меня, если что. – Давай попробуем с самого начала как адекватные люди: чего тебе от меня надо? – Может, психовать перестанешь для начала? – Я не психую! – взрываюсь сразу же и, сам едва ли осознавая, перехожу почти на крик. Огрызаюсь и, упиваясь невесть откуда взявшейся смелостью, вываливаю на него разом всё то, что так и крутится в голове. Вываливаю и не замечаю, что меня несёт уже. Не туда и не в ту сторону. – Ты мне не нравишься! И фамилия твоя дебильная не нравится, и… Морщится и рывком поднимается на ноги. – Ладно. Толкается от столешницы и выпрямляется во весь рост. Меня невольно отбрасывает назад, припирает спиной к подоконнику, но так как там и было-то всего полшага, надеюсь, что всё-таки не так уж это и заметно. Не слишком бросается в глаза. – Всё-таки уходишь? Уже радуюсь, глядя на то, как он, опустив взгляд, направляет его на свои солнечные позерские авиаторы и вместо того, чтобы подцепить их и вернуть на ворот футболки, отталкивает от края столешницы. Отталкивает и, хрустнув шеей, шагает отчего-то не назад, а вперёд. Потерялся он что ли? – Эй, входная дверь там! Согласно кивает, показывая, что понял, и наступает на меня. И с таким видом, будто собирается убивать. – Я… Я… И пятиться-то уже некуда. И убегать тоже. И плевать мне уже, что это по-девчоночьи и опять же как в школе. Как в раздевалке или в толчке, когда зажали в углу. Когда дальше уже некуда. Только сжаться и прикрывать лицо. Он один, но мне тут сполна хватит. Всего. – Что? – переспрашивает с живейшим любопытством и затаившейся усмешкой. Затыкаюсь и сжимаю заведёнными за спину ладонями край подоконника. – Что ты? Челюсти сжимаю тоже, обещая себе не издавать больше ни звука, и тут же предательски вскрикиваю, когда он, сделав ещё шаг, не бьёт, но, вздёрнув меня вверх, усаживает на пустой, отродясь не видевший никаких цветов подоконник. – Ещё и заикаешься? – спрашивает проникновеннее любого из штатных психиатров, и я, опустив взгляд, вижу, как коротко остриженными ногтями проводит по плотному пластику, почти что коснувшись моих ног. – Ты от макушки до пяток, что ли, кривой? Сглатываю и мотаю головой. Лицо горит. Шея и грудь тоже. Страшно, как перед прыжком с вышки. Просто страшно безо всяких сравнений. Страшно так, что вот-вот застучат зубы и сведёт пальцы на босых ногах. И надо же… с левой слетел тапочек. Господи, почему я всегда такой жалкий? А этот знай себе нависает, смотрит всё так же в упор и интересуется как ни в чём не бывало: – Отпустило? – Так, будто между нами больше чем десять сантиметров. Так, будто он меня не трогает. Совсем нет. Не касается кончиками указательных пальцев моих сжавшихся вместе, подрагивающих коленок. – Можешь теперь не блеять? Киваю быстро-быстро и пока не затошнит. Киваю, и киваю, и киваю, пока за подбородок не схватит, останавливая на середине движения, и, задумчиво склонив голову набок, не протянет: – Не нравлюсь я тебе, говоришь? А может быть, дело как раз в том, что нравлюсь?.. – Что?! – Отбиваю его руку и, выдохнув, понимаю, что наконец-то вернулась речь. Понимаю, что могу двигаться, и пытаюсь отпихнуть его, но перехватывает за дёрнувшуюся коленку и стискивает её, запрещая толкаться и дёргаться. – Нет! Я не из этих! Я!!! Задыхаюсь. Натурально захлёбываюсь паникой. Почти не соображаю. Почти не понимаю, что несу и что делаю. Не понимаю, что толкнул его раз или два. Не понимаю, почему он всё ещё стоит рядом, и как встряхивает меня, как собачонку, уцепившись за плечи. Встряхивает и, дождавшись, пока снова сфокусирую взгляд на его лице и начну голосить, просто зажимает мне рот ладонью. – Будешь так паниковать, и сердечко выскочит, – предупреждает и, дёрнув на себя, спрашивает ещё раз, уже серьёзнее и тише: – Нам же не нужно непредумышленное, правда? Мотаю головой, и отнимает пальцы, решая не дожидаться, пока укушу или напускаю слюней. Даже думать не хочу о том, что же из этого унизительнее. Что вообще может быть унизительнее того, что уже происходит сейчас? – Отойди от меня. Всё ещё трясёт, и зубы стучат друг о друга. Нервничаю, как ни на одном из экзаменов или при приёме на работу. Нервничаю, и плевать уже, заметит или нет. Такое невозможно не заметить. Пускай уже решит, что я припадочный, и отвалит. – Да я бы с радостью, да снова орать начнёшь, как будто тебя тут режут, – тянет будто бы с сожалением, но всё-таки отодвигается немного. Подпирает теперь плечом мой холодильник, тем самым увеличив расстояние между нами до целых тридцати сантиметров. – Не буду, не издевайся только. Хватит. – Если сначала корёжило от одной мысли о том, чтобы о чём-то просить, то теперь… Плевать уже. Пускай отвалит. Внутри всё сворачивается и умирает, будто пожранное плесенью. Хочется сжаться в комок и так и просидеть до самого утра. – Да вообще-то и в мыслях не было. – Вроде серьёзен и глядит с какой-то затаённой жалостью, спрятав ладони в задние карманы своих джинсов. – Утвердиться в своих догадках хотел – и только. Мотаю головой, принимаясь отрицать всё по новой, и тем и сыплюсь. Сыплюсь, ещё не понимая этого. – Это не то, что ты думаешь. – Это не то, что следует говорить. Это не то, как следует реагировать, и я всё это знаю. Я знаю, но ничего не могу с собой поделать. Слова сами цепляются за язык, и я просто выплёвываю их одно за другим, чтобы избавиться. – Это не… Я люблю Катю. Звучит жалко, но ему вдруг оказывается достаточно для того, чтобы серьёзно кивнуть и перестать высверливать дыру промеж моих глаз взглядом. – Вот мы наконец-то и добрались до самого главного. Ожидаю того, что сейчас заявит, что я могу идти на хуй, потому что он решил переключиться с матери на дочку или чего-то в этом духе, и уже собираюсь перебивать, как в последний момент решаю всё-таки дослушать. – Видишь ли, я тоже люблю Катю, но не в том смысле, который ты вкладываешь в эти слова, так что можешь не напрягаться. Не по этому поводу. Дослушать и выдохнуть на секундочку. Выдохнуть и тут же, опомнившись, зацепиться за его будто бы невзначай брошенное уточнение. – А по какому тогда? – А по тому, что прикрываться девчонкой, которая уверена, что у вас всё взаимно и абсолютно серьёзно, крайне херовая идея. Сглатываю сначала, а после щёлкаю зубами, прихватив кончик языка. Сглатываю и, лишь повторив про себя то, что он мне сейчас выдал, могу осознать это и возмутиться: – Да не прикрываюсь я ей! Мы взаправду встречаемся! Всё по-честному! Возмутиться совсем всерьёз и абсолютно уверенно. Потому что если кто из нас двоих сейчас и гонит, то это не я. Совершенно точно не я. – Ага. Я заметил. И не верит же мне. Зарится только всё с тем же скепсисом и даже какой-то жалостью. Щурится так, что я поневоле начинаю оправдываться: – Ты не… Ты всё не так понял. Я не знаю, что ты там себе придумал и с чего вообще взял, но я не по парням. Правда. Честное слово. Произношу вслух то, что он подразумевал всё это время, и смотрю на него с такой надеждой, как никогда и ни на кого не смотрел. Ощущаю себя беззащитным животным, подставившим уязвимое брюхо. Ощущаю себя наизнанку вывернутым и в такой опасности, что словами не передать. Желание сжаться в комок становится так сильно, что не выдерживаю и, отодвинувшись назад, подтягиваю колени к груди. Закрываюсь и забываю напрочь о том, что мне уже двадцать три. Забываю о том, что вообще-то сам верю в то, что ему говорю. Искренне верю. – Ага. – Кивает и глядит снизу, не поднимая подбородка. – А губку в унитаз смыл классный гном и в футбик геранью погонял он же. – Что? – Отмазки у тебя школьные, что, – поясняет, а я борюсь с желанием ещё и футболку натянуть на коленки. Борюсь только потому, что никогда в жизни себе потом не прощу этой попытки впасть в детство, и умру, задохнувшись под одеялом. – Я за тобой весь день наблюдал, и если тебя интересуют девчонки, то я готов прямо сейчас сожрать свои кроссовки. Звучит очень смело, и несмотря на то, что я уверен в том, что собираюсь сказать, усмешка отчего-то не липнет к губам. Напротив, ощущаю себя так, будто мне снова двенадцать и меня вытащили погулять по первому ломкому льду. – Я же сказал, что люблю одну конкретную девушку. Зачем мне пялиться на других? Всё вроде бы логично и понятно до самой крайней крайности. Всё логично и правильно. Почему-то только в моей голове, но не убеждает, будучи сказанным вслух. – Ну на парней-то ты пялишься. – Это не… – Да, мне показалось, – с готовностью кивает и поджимает губы, изображая нечто смахивающее на доверие. – Мне так много всего кажется. – О’кей… – выдыхаю и, пройдясь ладонями по лицу, стараюсь успокоиться и казаться максимально убедительным. Теперь, когда первый испуг прошёл, это кажется не таким уж и невыполнимым. – Ещё раз, самый последний: я не понимаю, что тебе ёбнуло, но… Выдыхает так, будто его что-то очень сильно заебало, и, толкнувшись от пошатнувшегося холодильника, возвращается ко мне. Ему тут один шаг. Ему тут один рывок на то, чтобы опустить мои ноги вниз и, стиснув колени, пальцами развести их в стороны. Я понимаю, что значит быть парализованным. Понимаю сейчас несмотря на то, что никогда в жизни не испытывал настоящий паралич. Я понимаю, почему зверьё замирает, заворожённое светом фар. Я сам замираю. Дёргает ближе к краю и вообще ничего не спрашивает. Смотрит в упор и, усадив ещё ближе, мои ноги тянет немного вверх, сжимает ими свои бока. Сразу с обеих сторон и пальцами поднырнув под сустав. Давит, но не больно. Давит, сам же себя моими коленками сжимает и, усадив на самый край, хватает уже за подбородок. Своей правой. Я мог бы ударить его по руке. Я мог бы… Наверное. Если бы помнил, как это вообще. Всё ещё смотрит в упор и не опускает взгляда ниже кончика моего носа. Всё ещё смотрит в упор и, убрав и левую руку, находит ей мою мёртвую правую. Перехватывает поперёк кисти и прижимает к себе. Неловко, топорно, куда-то под грудиной. Неловко, топорно… Мои пальцы начинают дрожать. Мои пальцы будто в ледяной воде и горят, перекрученные судорогой. Я и касаюсь, и нет почти. Я и касаюсь, но не пальцами, а скорее костяшками… Я не понимаю зачем, но расправляю ладонь, которая сама – я готов поклясться, что сама! – скатывается ещё и ложится на его живот. На то самое место, где должна быть пресловутая «трудовая мозоль». И смотрю я тоже на свои пальцы. На распрямившуюся пятерню, которой бы отдёрнуться как ошпаренной, а не продолжать его трогать, ногами стискивая бока. Сглатываю, и в приглушённой кухонной тишине оказывается очень просто провести ладонью выше. По груди и плечу. Оказывается очень просто коснуться даже шеи и мазнуть по ней взглядом. По подбородку тоже и, поднявшись чуть выше, остановиться. Вздрогнуть и, наконец-то очнувшись, отпрянуть, больно стукнувшись затылком и о стекло, и о ничуть не смягчающие удар жалюзи. Промаргиваюсь и таращусь на него уже с ужасом. – Вот поэтому мы расстались с Катькиной матерью, – поясняет с какой-то странной задумчивостью и проводит ладонью по моей ноге. От нижней строчки на шортах и почти до кармана. И главное так естественно, без палева или страха, что я не знаю, как на это реагировать. Я настолько в раздрае, что заставляю себя просто моргать, и это уже сойдёт за нехилое достижение. – Я устал и решил, что какое-то время можно будет побарахтаться и одному. Она клёвая и всё такое, но если окружающих наебать можно, то вот себя… Пожимает плечами, и понимаю, что и сплетни, про которые мне рассказывала Катька, ему ничего не стоило распустить самому. Что он мог просто покатать какую-нибудь девчонку в своей машине. Он мог просто обнять кого-нибудь или засосать всё в том же баре – и всё, и здравствуйте. Он мог всё это и одновременно ничего. Мог болтнуть кому-то, чтобы понесли дальше, а мог просто честно сказать, что всё, хватит с него. Про то, что его последняя пассия не знает истинной причины, даже не сомневаюсь. Ни одна из них не знает. Он бы уже не работал, если бы спалился. Он бы уже спешно уматывал, побросав большую часть шмоток, и квартиру чёрта с два продал бы. Сглатываю, и теперь всё вроде как на своих местах. Всё вроде как там, где и надо. И его схожесть с ТЕМ самым, так раздражающим меня парнем с созвучной фамилией, только усилилась. Этот тоже красавчик и мечта. Этот тоже любую окрутит без труда. Только вот по иронии именно таким, как он, как ОНИ, девушки не интересны. Но это им, а не мне. Я другой. Другой во всех смыслах. – У меня всё не так, – возражаю и получаю очередную полную сарказма усмешку. Как по щеке снисходительно похлопали, вот честное слово. – Не так? Что ты мне тут лечишь? Тебя только потрогай и всё. Вот здесь, и здесь, и… – И тут же в подтверждение своих слов начинает касаться тоже. Ожившими ладонями ведёт вверх, по моим бокам и рукам, касается шеи, уцепившись за неё, заставляет задрать голову и так и держит. Так и держит, а я едва ли не молюсь, чтобы только не попёр снова к краю. Хватит и того, что он всё ещё между моих ног стоит. Того, что я слишком много его касаюсь. – Давай, колись, щеночек, долго уже держишься? Или не держишься? Это не намёк даже, это прямой вопрос, на который я могу ответить, только помотав головой. На который я могу ответить только так же, как и на все предыдущие: – Нет, ты не… – Я что «нет»? – обрывает сразу же и неожиданно зло. Надоело ему слушать моё блеянье. Надоели мои жалкие «нет» и «не». – Не так делаю? Не так спрашиваю? – Не… Обрывает снова, на этот раз хорошенько дёрнув за челюсть и возвращаясь к своим вопросам: – Так давно? Со своего Питера? Щурится, и я понимаю, что он, прежде чем заявиться, как минимум хорошенько расспросил Катю. Минимум… И это вдруг придаёт мне сил. Злости придаёт. – Не было у меня никого в Питере, ясно тебе?! Отпихиваю и руки, и самого его тоже. Толкаю в грудь и едва удерживаюсь от того, чтобы не ударить по морде. Едва, потому что, может, первый он и пропустит от неожиданности, но после мне гарантированно придёт пиздец. Жалеть не будет. Да и шёл бы он на хуй со своим «жалеть»! – У меня вообще никого кроме Катьки не было! И я с ней прекрасно сплю! Она меня возбуждает! – последнее выкрикиваю, забив на тонкие стены, и едва не задыхаюсь от наглости, с которой был брошен следующий вопрос. – Что? Так же сильно? – Ты мне вообще не нравишься! – выплёвываю как самое страшное оскорбление, а он только плечами жмёт и то же самое возвращает в ответ. – Ты мне тоже, – только без эмоций, будто констатируя сухой факт. – Рассказывай давай, горе на максималках. Сдуваюсь тут же и, не выдержав, поправляю его: – «Неудачник» ты хотел сказать. – Хотел. Не стал. – Подтверждает, поморщившись, будто бы психует и разводит руками в стороны. – Так можно я уже налью себе хотя бы чего-нибудь? Говори давай. Обречённо киваю и наблюдаю уже за его спиной. За тем, как её хозяин шарит по моей кухне, и с тоской понимаю, что у меня такой спины никогда не будет. Даже если я сдохну в качалке. – Я действительно не по парням. У меня никогда не было ничего с кем-то своего пола. Оборачивается с моей любимой кружкой в руке и смотрит так, будто ей же и собирается забить меня до полусмерти. Предупреждающе и остановившись уже потянувшейся к упаковке пакетированного чая рукой. Сдаюсь, опасаясь, что он её оставит и снова шагнёт ко мне. Сдаюсь и, как бы глупо это ни звучало, правда боюсь, что будет ещё раз. И от первого ещё немного заикаюсь. – Но я вроде бы как был влюблён в парня, – говорю и понимаю, что это впервые. Впервые в жизни разговариваю с кем-то об этом. С кем-то, кто, закинув заварку в чашку, просто кивает, показывая, что слушает, и принимается лазить по моим шкафам, выискивая, что бы сожрать. – Не знаю уже, может быть, и не был, сейчас уже неважно. Находит запечатанную пачку «юбилейного», которую я сам не увидел, потому что забросил ближе к стенке верхней полки, и, распечатав её, возвращается на табуретку. – И что же не срослось? – Надо же, точит внаглую, и ничего его не отвращает. Жрёт моё печенье и даже ради приличия не спросил, можно ли было вообще. – Он оказался яростным Санефобом? – Он – нет. – Пожимаю плечами и против воли вспоминаю, как же выглядел мой единственный близкий друг, которого я сам же и проебал, напридумав себе чёрт знает чего. – Его парень – да. Его парень… Ох, как же легко сейчас представить именно его, крошащего на мой стол. Как же легко и вместе с тем сложно одновременно. Забавно, но, наверное, и лица-то до мельчайших черт не вспомню, но вот эта наглость, которую окружающие почему-то принимали за обаяние… Вот эта самая наглость, у которой мне необъяснимо хочется отбить назад свою кружку. Казалось бы, не трогает – и уже благо, но нет же, точит что-то. Нашёптывает… – Так ты запал на уже забитую половинку. – Кивает и шуршит упаковкой. Весь такой понимающий и жующий. Добрый и безопасный. Только вот почему я ощущаю себя как на допросе? – И что дальше было? – И ничего не было. Я бросил учёбу, себя бы с удовольствием тоже куда-нибудь бросил, но… – осекаюсь, решая не углубляться, и снова поднимаю ногу. Только правую на этот раз. Обхватываю её пальцами и подтягиваю поближе к себе. – Но пережил как-то. Вернулся сюда, подался в местное ПТУ, когда понял, что грузчиком со своей физухой долго не протяну. И, собственно, всё. Кивает, делает очередной глоток и, когда я уже решаю, что так вроде бы и ничего, можно с ним разговаривать, выдаёт новую гадость: – А после Катьке не повезло тебя встретить и решить, что вот оно, её счастье. Выдаёт новый вывод и даже улыбается мне. Мне, у которого просто уже не осталось никаких сил на препирательства и пустые глупые доказательства. – Ты можешь прекратить меня втаптывать? Вопрос вроде бы такой, с явным намёком. После него вроде бы как положено бросить хотя бы «извини» сквозь зубы, но он только качает головой. – Не могу. – Ну спасибо за честность. Больше явно не за что. – Видишь ли, друг Саня, в чём дело… Тебе не обязательно быть стопроцентным геем для того, чтобы тянуться к своему полу. Чтобы тайком смотреть мальчуковое порно и мечтать, чтобы тебя тоже хотя бы разок вот так выдрали. А потом ещё разок, и ещё… Ты можешь так никогда и не попробовать, нарожать с Катькой кучу детишек и с течением времени начать обвинять уже её во всех своих бедах и отсутствии яиц в штанах, а можешь всё-таки нашарить их по кармашкам и шататься налево. И я не желаю ей ни первого, ни второго, – договаривает и как ни в чём не бывало отхлёбывает из кружки. Крошит на мой пол моим же печеньем. Не то потому, что просто свинья, не то нарочно. Он договаривает, даже не меняясь в лице, а мне будто бы только что половой тряпкой повозили по лицу. Мне так мерзко и грязно, что хочется засунуть голову под кран с кипятком и тереть её, пока вся кожа не слезет. Мне мерзко и страшно. Мне мерзко. Я таким, как он тут живописал, никогда не буду. Ни за что. Теперь у меня всё будет как положено. Как у нормальных людей и в нормальных семьях. У меня всё будет, как должно было быть. Всё будет правильно, потому что мне не хочется всего этого дерьма. Я это пережил. Я просто когда-то перепутал. И всё, всё на этом. – Есть ещё варианты, – сглатываю только после того, как проговорю, и заставляю себя смотреть на него. Заставляю себя смотреть в ответ и выдыхаю, когда медленно кивнёт. – Есть. – Спрыгиваю на пол, но пока остаюсь около надёжной опоры. Не хочется признаваться, что колени от напряжения подрагивают. – Только твои – вот эти два. – Ты больной. – А у тебя на лбу написано, что ты не «надёжный» и «верный», а просто шуганный. А как только осмелеешь, так сразу и начнёшь… Как бы так выразиться, чтобы не ранить твои чувства? Бегать на поиски себя? – Здесь некуда бегать, – очередная глупость, но ничего умнее в голову не пришло. Он, наверное, понимает и потому отвечает всерьёз, а не цепляется. – Да нигде некуда, родной. Но тем не менее желающий ищет возможности. Ты думаешь, я по соседям побираюсь, когда припрёт? – Не цепляется, но всё равно высмеивает. – Да ты ещё и наивный, как деревенская варежка. – Пускай так. Называй меня как хочешь, но я точно знаю, что мне совершенно не хочется… – Потрогать какого-нибудь мужика, пока твоя благоверная отворачивается накрасить губы? – Кривлюсь так, будто предложил мне расчленить виляющую хвостом собаку, и отворачиваюсь, предпочитая смотреть на стену. – А может, не только потрогать? Дай-ка мне свой телефон. Давай глянем, что же за чудесные видео ты смотришь на ночь? – Я вообще никакие не смотрю. И это абсолютная правда. Это можно было бы назвать даже поводом для гордости, если бы не причины, по которым я не притрагиваюсь к роликам для взрослых. Но ему я ничего не стану объяснять. Я не стану говорить ему о том, что боюсь даже искать то, что меня по-настоящему цепляет. – Где же она тебя такого нашла вообще? – В баре. – А я был уверен, что ты и не пробовал ничего крепче кефира. Ну да. Конечно. Очень неожиданно. А если упомянуть сигареты, то он издевательски бросит что-нибудь о том, что решил, что они жевательные. Всё. Хватит с меня этой чудесной родственной встречи. И так уже раскатан по линолеуму слоем тоньше бумажного листа. – Дверь, через которую ты сюда вошёл, всё ещё никуда не делась. Воспользуйся ей, пожалуйста. – Указываю ладонью в сторону коридора и даже не моргаю, пока не ответит. – А ты осмелел. – Уйди, пожалуйста, – повторяю и получаю уже улыбку в ответ. Такую же широкую, как и предыдущие. Снова меня дразнит. – Как много «пожалуйста» за полминуты. Ты уверен, что всё ещё знаешь, о чём просишь? Снова дразнит… Для него это естественно. Он вообще разницы не видит, с кем разговаривает. Совершенно не фильтрует. Я ему не нравлюсь, а он меня и травит, и заигрывает. Я ему не нравлюсь, а он меня натурально унижает и тут же подмигивает. Чтобы ещё хуже сделать. Хер знает, осознанно или нет. Скорее да, чем нет. – Я сейчас блевану, если ты не уйдёшь, – предупреждаю на полном серьёзе, и он наконец-то поднимается на ноги. Наконец-то после того, как допил свой чай и дожрал всю пачку моего печенья. – Ты подумай, может, всё-таки решишься попробовать. Сейчас, а не через пять лет. Я буду нежен как в сериалах, обещаю. Можем даже поставить на фон какую-нибудь волнующую музыку, – предлагает, задумчиво разглядывая выбеленный потолок и одинокий желтоватый плафон, и, прихватив очки, договаривает уже в дверном проходе: – Впечатлишься, отвянешь от Катьки, она пострадает немного и найдёт себе нормального парня? Оставляю всё это без ответа, не желая комментировать то, что, видимо, я под категорию «нормальных» не попадаю. Снова нет. У этого тоже нет. Недостаточно я хорош. А ему и не нужно, чтобы я отвечал. Ему и свой голос нравится слушать. – Видишь ещё в чём проблема: она жалостливая, с детства всё, что похуже, домой тащит… – Если он не заткнётся, меня реально вывернет. Только желудком или всего наизнанку. Может, во всех смыслах. Если он не заткнётся… я ударю его табуреткой по голове. – То собачек, то кошечек, а теперь вот тебя завела и хрена с два сама бросит. А надо бы. А надо бы… Да за что? Просто в очередной раз за что мне это? Сглатываю, смотрю, как он обувается, и, выдохнув, зачем-то спрашиваю: – Ты за рулём? Сам ещё не знаю зачем, но он угадывает первый. Угадывает и, заправив шнурки за язычки кроссовок, улыбается: – Здесь разъебаться негде, родной. Не стоит желать невыполнимого. Я закрою за собой. Убирается, наконец, а меня складывает на четыре части прямо у подоконника. Меня пригибает к полу, и я не знаю, совсем-совсем не знаю, что теперь делать. Я так хотел, чтобы всё правильно. Так хотел с кольцом и всеми положенными «согласна» и «люблю», а этот явился и всё мне испоганил. А этот СНОВА, как проклятие. Не такой же, но близко. Ирония, что теперь Швецов.