О мальчике, которого никто никогда не любил

Мне вдруг стало важно, как я буду возвращать намоченные вещи. Я или Катя будет. Катя, которая ничего страшного и не сделала, просто оказалась не моей принцессой в итоге, а я это понял в такой неподходящий момент. Я, как вечный тормоз и идиот, оказался сейчас в чужой гостиной с незаконченным ремонтом и на старом неудобном диване, замотанным в колючий плед. С голым задом и в полной растерянности. Зато злости нет. Алкоголь ещё гуляет по крови, но все синие бредни ледяной водой будто выбило, и желание истерить куда-то испарилось. А вот пожалеть себя – отнюдь нет. Покопаться внутри ещё как хочется. Поцарапать по и так раскроенному. Сдерживаюсь изо всех сил, напоминая себе, где нахожусь, и раз за разом возвращаюсь взглядом к лежащему рядом с диваном телефону. Разрядился, конечно, ещё чёрт знает когда, но оно и к лучшему, наверное. Не полезу, куда не следует. Куда столько лет не лез. Вытягиваю шею, запрокидываю голову, чтобы глянуть, что там этот за приоткрытой дверью делает, и, убедившись, что ничего не рассмотреть, укладываюсь назад. Ему тоже меня не видно. Оставил же у себя. Я на него с бутылкой, а он меня всё-таки оставил. Я его ударил почти, а он меня оставил… Идиот, блин… Он или я?.. Я, наверное. Я, который устроил какую-то херню и, ощущая себя ещё более нелепым, чем обычно, крутится с бока на бок. Крутится и крутится, снова в чёрт-те знает какой раз принимается заниматься самым идиотским из всех занятий на свете. Я сравниваю их. Этого взрослого циничного мужика невнятной ориентации и Жнецова, которому повезло встретить свою половину или судьбу, тут уж как угодно, ещё в школе. Я сравниваю их и чем дальше закапываюсь в это дерьмо, тем больше понимаю, что за разворотом плеч и привычкой трепаться больше-то ничего и нет. Разве что волосы у этого Лёхи, которого в пору величать по имени-отчеству, светлые не от краски, как у Влада, который, может быть, давно уже и не блондин, каким я его запомнил, несмотря на то что он довольно быстро подстригся. Какой он вообще? Какие они? Я так ни разу и не смотрел. Не подглядывал. Даже вполглаза. Ни за страницами в сине-белой, ни за «инстой». Ни разу за все эти годы. Даже на свою старую страницу «вконтакте» не заходил. Будто так меня можно будет схватить и вычислить. Будто не нашли бы и без соц. сетей, если бы он накатал заявление. Я почему-то был уверен, что накатает. Несколько месяцев после уверен был, а он не стал. Он, видимо, пострадал не так сильно, как мне бы того тогда хотелось. А может, наоборот, всё намного хуже?.. Хотя разве дал бы мне кто уехать, если бы он свернул себе шею или остался перекорёженным на всю жизнь? Вспоминаю этот момент как один из самых ужасных и отвратительных в своей жизни и медленно перекатываюсь на живот, чтобы прижаться щекой к ворсистой, декоративной, а вовсе не предназначенной для сна подушке. Как затмение нашло… Вся обида разом проснулась и сконцентрировалась. Почти не помню даже, как пихнул его в спину. Не помню, что было после, как добрался до города и вернулся в Питер. Вообще почти ничего не помню. Нельзя было делать этого. Нельзя было подслушивать и убеждать себя в том, что подглядывать вполглаза почти не зазорно. Что если не касаться пальцами, то… Сажусь рывком и едва не падаю, запутавшись ногами в намотавшемся одеяле. Сажусь и складываюсь напополам, прижимаясь лбом к прикрытым коленям и выгибая спину. Столько лет прошло, а всё ещё стыдно. Стыдно и отвратительно от самого себя. Стыдно и хочется верить, что я нормальный. Только из-за этого и хочется… Только из-за этого… Они мне ненормальными не казались ни минуты. Ни Жнецов, ни Кирилл. Напротив, это вот всё, все эти нежности и зажимания казались мне чем-то естественным и абсолютно не стрёмным. Нормальным, как у других парочек. Ну парни и парни, что с того? Я, глядя на них, и поверил в то, что всё и вправду нормально, ничего неправильного и уродливого. Глядя на них, я верил, что можно вот так любить парня и ничего за это не будет. Окружающие будут принимать и улыбаться вовсе не внатяг, а искренне. Вместе они сейчас или?.. Поворачиваюсь снова, долго смотрю на свой телефон, даже беру его в руки и, только попытавшись разблокировать, вспоминаю, что разряжен. Тут же бы уже покачать головой, натянуть выданное одеяло повыше и попытаться уснуть, но засевшая в голове мысль не отпускает. Я просто должен узнать. Должен, и всё тут. Можно же и зарядку попросить, если хозяин квартиры всё ещё не спит. Я бы, наверное, не спал, если бы оставил у себя какого-то дегенерата, явившегося со стеклянной бутылкой наперевес. Мало ли что ещё ему ёбнет в голову? Господи, как я опять к этому пришёл? Опять… Понимаю и крупно вздрагиваю, зажмурившись и подтянув колени к груди. Как же стыдно… И хочется извиниться. Поднимаюсь на ноги, наверное, даже больше из-за этого, а не потому что мне срочно стукнуло порыться в чужой жизни. Не порыться даже, а так… Просто одним глазком. Просто убедиться. Придерживаю одеяло натянутым на плечи и чувствую себя невообразимо глупо, но лучше уж так, чем голому. Лучше так, чем в насквозь отсыревших трусах, которые ещё и диван намочили бы. Швецов мог бы и дать мне что-нибудь, но не предложил, а я язык себе откусил бы просить. А я пробираюсь сейчас к его спальне и почему-то прихватываю губы. Замираю около притворённой, не захлопнутой двери и скорее скребусь по наличнику, чтобы меня заметили. Не спит же, смотрит на что-то в своём телефоне, прижавшись затылком к высоко задранной подушке и согнув колено к груди. В отличие от меня, даже не пытался спать и не выдёргивал из-под себя одеяло. Валяется в явно домашней футболке и светлых спортивках и тут же вскидывает на меня взгляд. Вскидывает, с секунду изучает, а после опускает снова, будто движение в коридоре ему и вовсе почудилось. – Ты… занят? – Понимаю, что звучит как бред, но вопрос про сон кажется ещё дебильнее. Вижу же, что нет, не дрыхнет. Понимаю, что не готов к тому, что стану делать, если он ответит, что спит, и снова уткнётся в экран. – Очень. – Даже взгляда не отрывает от того, что смотрит, и чудится, что даже не моргает, настолько сосредоточен на транслируемой картинке. – А что? У тебя там нож под хламидой? – Нет, конечно нет. – Представляю на секунду и даже шутить на эту тему не хочется. Дебилизм, блин. И я дебил тоже. – Ты прости меня за эту выходку с бутылкой. Я не хотел, правда. – Не хотел? И взглядом мажет поверх экрана. Раз – и снова уткнулся в телефон. – Ладно. Очень хотел. – И сейчас, наступая на край одеяла, тоже немножко хочу, но это уже такое, вторичное. – Просто я не знаю, как объяснить так, чтобы ты понял. – Словами через рот? – предлагает, а мне уже хочется обойти эту чёртову кровать и отобрать у него игрушку. Чтобы не делал вид, что страшно занят. И это хочется, и убраться назад на диван тоже. Останавливает только заботливо подкинутая подсознанием картинка о том, как клёво при этом будет смотреться моя накидка из одеяла. Мне хочется думать, что только это. – Ладно, я хотел извиниться – я извинился. Твоё дело – принимать или нет. Выжидаю пару секунд перед тем, как всё-таки отступить, и он – о, чудо! – отодвигает от себя смартфон. И глаза поднимает тоже. – Да я не то чтобы обиделся. – Ну ещё бы. Клёвые так не делают. Крутым мужикам вообще не ведомы обиды. – Мне скорее забавно, насколько сильно ты веришь в то, что мифический образ из твоего прошлого влияет на настоящее. – Не понял. – Ну как же, родной. – Улыбается, и это даже мягко. Это ласково. Было бы, если бы после он меня натурально не огрел следующим предложением: – Ты так вопил, что фамилия у меня дурацкая, что грех было не покопать. – Блять… Нет. Пожалуйста, не говори, что… – Едва не роняю одеяло в попытке сжать виски двумя руками и спешно опускаюсь на край его кровати, спасаясь от приступа головокружения. Даже дыхание перехватило. – Ты нашёл его, да? Ты нашёл?.. – Мельницу, с которой ты борешься? Ха-ха… Очень смешная отсылка. Очень, блять. Забавно, просто пиздец. – Я не борюсь. – Упрямо гну своё и опускаю вторую руку. Зябко кутаюсь в одеяло, поправляя его на плечах, и гадаю: слишком будет, если я подогну под себя ноги или нет? – Я никогда не мог бороться с этой мельницей. – Потому что с ними не нужно бороться. Ты просто влюбился не в того парня, а мог запасть не на ту девчонку. – Опускает наконец свой телефон и выпрямляет спину. Садится на постели, скрестив ноги, и действительно не понимает. А может быть, просто очень талантливый и мастерски делает вид. – Ну и что? Жизнь-то продолжается. – Не моя. Моя жизнь замерла там, в Питере. Я, считай, больше и не жил, как ни пыжился. Я, считай, всё только и делал, что ждал чего-то. Лета, зимы, окончания шараги, разряда в бригаде, когда Катька приедет, когда уедет, когда любовь станет не только смайликом, отправленным на ночь… – Только потому, что ты сам так решил. – Тебе легко… – Что мне легко? – прерывает до того, как раскручу свою любимую шарманку, и смотрит так, что стыдно становится. Смотрит как на маленького дурачка, и это оправданно. Его интонацией хотя бы уже. – Ты думаешь, меня не бросали? Да только во время учёбы с десяток раз. Ты думаешь, у меня всё просто, почему? Потому что я ростом вышел или мне хватило мозгов прикупить протеина? Я никогда не был нужен тем, кого любил. А теперь, вот здесь, в этой дыре, мне приходится делать вид, что я абсолютно такой же, как все, и нравится мне то же самое. Уж тебе ли не понимать, о чём я, а, мистер «я люблю Катю»? И смотрит сразу иначе. Обхватывает своё колено, на которое опирался до этого ладонью, и разве что щекой не укладывается. Смотрит напрямую и ждёт: попытаюсь ли как-то отмахаться? Вставить какое-нибудь глупое «это другое», «это не так» или ещё что. Только передёргиваю плечами, признавая, что крыть особо нечем, и задаю другой, уже куда более логичный вопрос: – Почему ты не уедешь? В кои-то веки правильный, судя по грустной, прорезавшейся на губах улыбке. Уставшей и словно обречённо-затравленной. Я такой у него никогда не видел. Какую угодно, но только не такую. – У отца рак. Он болеет, а мать рогом упёрлась и собирается торчать здесь до последнего рядом с ним. А он у меня ещё тот персонаж. Колотил её, пока она ему сына не родила. Сына это меня, если ты не понял. Настоящего мужика с лычками на погонах, как у полковника папы. Ух, иронично, правда? – спрашивает, а сам ухмыляется уже. Широко и в пустоту. Ухмыляется и теперь-то тянет на свои тридцать с хвостом. Может быть, даже этот хвост гуще, чем я изначально думал. Лет эдак на пять. – Почему ты просто не заберёшь её? Может, и бестактно, но… Но, блять, он такой крутой и взрослый. У него же и лычки, и должность, и протеин он свой жрёт не просто так. Почему нет? – А как? Выкрасть посреди ночи? В багажнике увезти? Не верю сначала в то, что слышу, а после, выдохнув, понимаю, о чём он говорит. Понимаю и медленно киваю, заставляя себя смотреть на его лицо, а не на руки. Не на вторую, которая сейчас стискивает пододеяльник. – Плачет она, любит его, говорит. Умоляет не уезжать, пока он живой. Вот такая вот сказка о счастливой семье. Четыре старшие сестры, зашуганная вусмерть мать, которую я то ли люблю, то ли ненавижу, и обожающий меня батенька, которому я непременно шепну на ухо на смертном одре, что предпочитаю мальчиков и, может даже, успею показать чего позабористее с собой в главной роли. – Да… – вот и всё, что удаётся протянуть. Вот и всё, что удаётся из себя выдавить и закономерно почувствовать себя идиотом, которого задавило скелетами из чужого, гостеприимно распахнувшегося шкафа. – Да, – повторяет за мной, трясёт головой, будто надеясь, что избавится так от неприятных мыслей, и, сморгнув, смотрит уже почти как прежде. Помягче и немного насмешливо. – Всё ещё хочешь попищать мне чего про везение в этой жизни? – Нет, я… – Мотаю головой, неосознанно делая так же, как он только что, поправляю свой колючий разваливающийся балахон и начинаю с одной из самых дебильных присказок: – Я просто… – Что у тебя там ещё «просто»? Ничего у меня. Больше ничего. Я же по делу, вроде как. По очень важному делу. Сижу тут такой почти при костюме на краю чужой кровати и держу уголки одеяла, чтобы не чувствовать себя без него ещё дебильнее. – Можно твой телефон? На моё счастье, не удивляется подобной просьбе и только пожимает плечами. – Если скажешь зачем. И, к несчастью, любопытный. Но я это и раньше знал. – Не для того, чтобы разбить, если ты об этом подумал. – Ну кто же тебя знает, истеричку. – Нет, я нормальный. Правда. Большую часть времени я нормальный. – Принимаюсь убеждать, объяснять, доказывать и сам не очень-то верю в то, что говорю. Вернее, даже не так: всё правильно. Большую часть времени я действительно нормальный. Ну а счастливый-то я или хотя бы довольный когда? Бываю ли? – Просто иногда отчаяние захлёстывает, и тогда мне хочется, чтобы виноват был кто-то другой, понимаешь? – Тебя, судя по всему, не расхлёстывает. – Сжимаю зубы и проглатываю чужую остроту только потому, что он прав. Только потому что после того, что я ему устроил, отпираться как-то тупо. – Уже года как три. – Больше. – Ну так Катька-то зачем? – Всё не понимает… Не может взять в толк. Он с девушками играет, и то не потому, что ему самому нравится, а на публику, а я искренне хотел. Я пытался по-настоящему и верил в то, что говорил и делал, тоже. – Зачем вернулся сюда? Оставался бы в Питере. Там тебя не сожгут заживо и не забьют камнями, если спалят с парнем, а вот здесь могут. – Я знаю. Может, поэтому и вернулся. Доказать себе, что я нормальный. А может, чтобы наказать себя. За то, что сделал. Может быть. Только вот вслух я этого не скажу. Ни за что и никогда. – Парень, в которого ты влип, что, нормальным не был? А этот только и знает, что гнёт своё. Этот думает, что понял, в чём моя проблема, и на больное давит. Топчется по давно огрубевшей, но так и не рассосавшейся мозоли, но это оказывается не так уж и страшно. Говорить с кем-то о них. Рассказывать о них кому-то. – Кир как раз самый нормальный из всех, кого я знал. И даже этот его… Жнецов. Вы очень похожи. Он тоже звезда. Красавчик, везде свой и так далее. – Так я красавчик? – Поигрывает бровями и даже сейчас умудряется кривляться. Заигрывает со мной не потому, что нравлюсь, а просто потому, что может. Киваю в ответ и даже почему-то не злюсь на все эти неуместности. – И такой же самодовольный. – Этого вообще не отнять. Этого у каждого из таких «красавчиков» по полтонны. – Я его ударил как-то, а он мне простил. Позволил съездить себе по лицу и ничего не сказал Кириллу. Знал же, гад, что я люблю его парня. С самого начала знал и молчал, чтобы смотреть на то, как мне плохо. Говорю вслух вроде абсолютно очевидную вещь и нарываюсь на скептично приподнятую бровь. – Может, чтобы не отнимать у него друга? Сразу хочу возразить, а после, взяв паузу и задумавшись, нехотя соглашаюсь. – А знаешь, может. Всё-таки его-то он любил. Или любит, я не знаю. Собственно, для этого и нужен твой телефон. У моего аккумулятор сдох. После того как сбежал, я ни разу не искал и не следил ни за одним из них, а сейчас… Сейчас мне реально стрёмно после всего. Сейчас у меня в очередной раз ничего не получилось, и хочется верить, что где-то есть эта всратая любовь. Та, которая взаправдашняя, а не как у «нормальных» людей. – В общем, дай, пожалуйста, я просто поищу странички. Гляну, и всё. Только фотки гляну вполглаза, – убеждаю и верю, что его. Убеждаю и верю, что не боюсь. Не боюсь того, что они могли расстаться. – Зачем? – Хочу знать, вместе они или нет. – А если нет, то что тогда? – Ничего. – Реально же ничего, но он, судя по взгляду, не верит мне. Впрочем, тут большой вопрос: стал бы я на его месте верить? – Я не брошусь написывать Кириллу. Просто буду знать как факт, и всё. – Я дам тебе трубку, но ты скажешь мне ещё кое-что. Считай, обмен. Идёт? Поразмыслив с секунду, утверждающе моргаю, решая, что и так уже выдал столько всего, что ещё пара предложений меня не убьёт. – Почему ты бросил учёбу и вернулся? Или убьёт. Вот сейчас я бы с удовольствием отвернулся. Не смотрел ему в глаза, но меня будто приклеило. Прицепило к нему и приморозило. Прямо к зрачкам. – Только не ври мне, – предупреждает, а я уже знаю, что можно и не говорить ничего. Всё уже. Уже всё. – Ты же знаешь, – утверждаю в четверть севшим голосом и сглатываю, хотя во рту абсолютно сухо и в глотку пихать нечего. – Ты всё раскопал. – Я знаю. Но хочу, чтобы ты сказал. Проговорил вслух, значит? Ну что же. Ладно. Почему бы и нет. Ниже мне всё равно уже некуда. – Что я слабое завистливое чмо, которое получило по роже, а после не выдержало и совершенно мерзко и низко спихнуло обидчика с лестницы? – Оказывается, пододеяльник не однотонно зелёный. Если вглядываться, можно заметить, что там есть ещё и какие-то полосы. Различие-то всего в полтона и в свете ночника такое, что ни один здоровый человек не различит, но мне сейчас вот только о таком и думать. Мне сейчас пиздец как важны полосы на чужом застеленном пододеяльнике. – Это ты хотел, чтобы я сказал? – Примерно. – Надо же, никаких изменений в голосе. Ни брезгливости, ни даже жалости. Удивления тоже нет. Действительно знал. – Из-за чего он тебя ударил? – Ты же сказал, что один вопрос. Полосы, полосы… Оказывается, не два оттенка, а три. Кто бы мог подумать, а? – Я не говорил, что один. Ну так? – Я завидовал. Я представлял себя на его месте. Я хотел быть им или быть с его парнем. Я… я не знаю, чего именно хотел, не понял даже, когда начал тайком фотать Кира. Начал следить за ним и украдкой записывать на видео. – Вспоминаю, и самого жуть берёт. Я не верю, что это вот всё я мог. Что это я делал. Что я мог ёбнуться настолько сильно и до таких крайностей дойти. Я не верю, но было же… Было. – Я сам не заметил, как пихнул телефон под подушку в комнате Влада, когда мы все вместе ночевали на даче его родителей. Я думал, не спалят, утром заберу и… Беспомощно развожу руками, не считая нужным договаривать. Сказанное вслух звучит много отвратительнее, чем просто прокрученное в голове. Сказанное вслух будто становится реальнее, становится уже произошедшим и всплывшим снова. Уколовшим ещё раз. Уколовшим так больно, будто шило вонзили куда-то в живот и тут же выдернули назад. Обожгло этим ударом из прошлого. Я понимаю, насколько это всё стрёмно звучит. Я понимаю сейчас и не понимаю, как я дошёл до этого тогда. Как докатился до почти мании и не заметил. Не заметил, что начал считать живого человека, реального и дышащего, чужой собственностью, и так злился, что эта собственность не моя. Собственность… Как же передёргивает. Спустя столько лет всё ещё передёргивает. – Да. – Вздрагиваю, выдранный из своих мыслей, и смотрю на человека, замершего напротив. На человека, которого мне даже нравилось считать Жнецовской копией. Именно потому что его можно было во всём обвинять. По накатанной, так сказать. – Странно, что он разбил тебе лицо, а не убил на месте. – Ты бы убил? Вопрос из тех, что не требуют ответа, наверное. Логичнее было бы спросить: стал бы он прятать тело или всё-таки сразу сдался? Я вот бы испугался. Не рискнул. Я вообще страшный трус по жизни, и это ещё один повод из длиннющего списка причин моей самоненависти. – Просто чем ты думал? А думал ли я вообще? Было ли мне чем думать? О, вопросы, на которые теперь нет ответа. Вопросы, которые я себе столько раз задавал до того, как смирился и начал просто тихо и тухло не жить, а просто существовать дальше. Просто как есть. Как пойдёт. – Я не знаю. Я хотел только, чтобы меня любили тоже. Смотрел на этих двоих, на Кира, и представлял, что у меня тоже могло быть что-то подобное. Что меня тоже можно было так любить. А после, когда всё рухнуло, я испугался и сбежал. Убедил себя в том, что никаких чувств и не было, так только, один постподростковый бред детдомовского мальчика, и познакомился с Катей. – И вцепился в неё как клещ, – подсказывает, и мне хочется ему врезать. И за сравнение, и за то, что проезжается по больному. – Да кто бы не вцепился?! Она хорошая! Красивая! Весёлая! – продолжаю защищать то, чего уже и нет, и даже как-то грустно становится. Не оттого, что не смогу его убедить. Оттого, что он меня смог. – И я думал, что у нас сложилось, получилось всё как надо. Как у нормальных… Последнее слово и вовсе на языке почему-то как ругательство теперь. И перед глазами картинка того, что «нормальные» люди, оказывается, делают на собственных свадьбах. Хотя откуда мне было знать, что они там делают? Я что, на них был? Что я вообще, по сути, знаю о том, как оно, в этом социуме? – Только проблема в том, котик, что ей, как и тебе, нужен мужик, а не подружка. Да и что-то не больно ты весел явился с мероприятия «нормальных» людей. Прекрасный ангел явил себя не в лучшем свете? Допытывается, а мне так не хочется в это всё. Не хочется вспоминать ещё и сегодняшний вечер, что я уже рад перевести тему на что угодно: – Познакомился с её матерью, кстати. Надо сказать, что внешне ты всё-таки попонтовее, чем её нынешний. Комплимент выходит неоднозначный, но это всё-таки комплимент. И самое удивительное в нём то, что я вовсе не собирался его делать. Хвалить его ещё, ага. Сам справляется прекрасно. За троих. Да и реагирует на него как-то странно и хмыкает тоже непонятно. Не то самодовольно, не то нет. – Ага, мне говорили. Как «Бэху» на «Жигули». Даже не знаю, стоит отворачиваться или нет. Хотя бы потому, что не вышло не скривиться. Хотя бы потому, что так и чешется напомнить ему, что мы вообще-то о людях говорим, да и сам он не такая уж и «Бэха». Хотя, в полотенце, может быть. Не то чтобы я принялся вспоминать, как оно там, в полотенце. Совсем нет. – Отвратительное сравнение. – Так что там с Катькой? Почему ты явился ко мне пьяный и чуть ли не с тушью на щеках? – Понял, что слишком её идеализировал. – Мне не хочется ему признаваться в этом. Мне вообще не хочется с ним обсуждать её. Всё-таки не чужая. Всё-таки по-своему люблю, а этот вот мистер «я же говорил» сейчас всё размажет в ничто и усугубит. С Катей мне ещё тоже предстоит разбираться. Но тут уже я справлюсь. И без побегов. И без него. – Представлял другой, вот и всё. – Ты с ней спал вообще-то больше года и непрерывно общался всё это время. Что ты там мог представлять? Не знаю, что выдать в ответ, но, к счастью, от меня и не ждут никакого трактата. Глядит на экран смарта, морщится и, не глядя, смахивает пришедшее сообщение. – Давай смотри, что ты там собирался. Только здесь, чтобы, если вдруг дойдёт до сопливых сообщений, я успел отобрать у тебя телефон. – Я трезвый вообще-то. – Молча наклоняется зачем-то и ставит поднятую с пола пустую бутылку на тумбочку. Ту самую, надо же, забрал в спальню. – Ну хорошо, уже почти совсем трезвый. – Иди сюда, ужравшийся мартини мальчик. – Сдвигается к подушкам и опускает ладонь на место рядом с собой. Медленно склоняет голову влево, показывая, что я могу устроиться под этой рукой, и я никак не могу понять, зачем он вот это вот. Ну правда, не думает же он, что если буду сидеть в метре, то успею наделать каких-нибудь гадостей с его мобильником или грохнуть его о пол? – И, к слову, если вдруг совершенно случайно я увижу край твоей коленки, то не наброшусь, возжелав до потери пульса. Фыркаю, но одеяло держу совершенно так же. Опускаю только немного на плече, когда, неловко повозившись, заползаю на кровать с ногами и усаживаюсь рядом с ним. И то только для того, чтобы было удобнее держать телефон. Телефон, который он всё ещё задумчиво вертит в своих пальцах. – Мог бы и дать мне что-нибудь из одежды, вообще-то. Я даже надеюсь, что сейчас он встанет и найдёт что-нибудь в шкафу. Молча. – Так ты попроси. Ага. Именно это он и сделал. Безо всяких ответок. Ну нет уж, просить я не буду. По его милости сейчас мои тряпки в его ванной на складной сушилке, а я ещё и проси. – А без упрашиваний никак? – Ну оставайся голым, я что, против, что ли? Ну да. Конечно. Ему-то что быть против. Не он же как гейша без пояса тут передвигается исключительно мелкими ползками, следя за тем, чтобы не светануть своей непривлекательной стеснительной тушкой. – Давай, истеричный Шерлок, глянем, что там у твоих бывших. – Они не… Пытается забросить руку за мои плечи, и я, начавший говорить, осекаюсь и подаюсь вперёд, уходя от прикосновения. Просто потому что. Прикоснулся к шее и затылку, и до меня дошло, насколько мы близко. – Ты дашь мне себя потрогать или как? И возмущается ещё, надо же. Не нравится ему. – А это обязательно? Мне вот, может, тоже не нравится, когда меня пытаются облапать за затылок и голые плечи. Когда пытаются стащить одеяло с этих самых плеч. Я вообще, сам того не желая, начинаю тихо паниковать. – А ты не хочешь? – Отбивает, как изрядно задолбавшийся непонятками человек, и мне приходится быстро опустить глаза. Сделать вид, что корпус телефона рассматривать в разы интереснее его лица. Меня же только царапины на нём и интересуют. – Если честно, без воплей про гетеро и то, что мне привиделось? – Я слишком устал для того, чтобы с тобой спорить. – И это даже правда. Даже почти абсолютная. – Давай сюда телефон. Протягивает наконец свою звонилку, которая конечно же не просто чёрный кирпич со стрёмной камерой, и даже милостиво касается указательным пальцем сенсора на задней панели. И, надо же, какая-то абстракция на заставке, а не его лицо. Вот это да. Нахожу иконку «инсты» и притормаживаю, вспоминая нужную мне фамилию. Достаю её из своей памяти да и просто собираюсь с мыслями. – У тебя страница-то есть? Ага. Три. С первой выкладываю обои в своей квартире, со второй – пятна на своей рабочей робе, ну а третья… Третья так, просто на всякий случай. – Нет, я с твоей посмотрю. – Ну… Вообще-то у меня тоже могло не быть «инсты». – Молча поворачиваюсь и смотрю на него так выразительно, что получаю такой же долгий недоумевающий взгляд в ответ. – Что? Почему обязательно должна быть? – Потому что. Хмыкаю, и он жмёт плечами, такой весь не при делах. Такой весь «ну и ладно, ну и с чего бы ей обязательно быть». У него-то бы и не было, ага. Без сотни фоток из качалки, сотни же подписок на всяких авторитетных качков и кучки фитомисс для вида. Разумеется, всё есть и именно в том виде, в котором я думал. Разумеется, мне некогда пялиться и листать уже его страницу, и поэтому сразу же ухожу в поиск и вбиваю фамилию Кирилла. На моё счастье, не придумал себе никакого дикого ника и находится в общем списке шестой строкой. Находится, и у меня внутри всё сжимается в косой комок. Все снимки, как один, смазанные или безличные. Все снимки, как один, просто непонятные. Не разобрать даже, что на них порой. Пролистываю вниз и, не задерживаясь, открываю список его подписок. У Жнецова явно с фотками должно быть получше. У Жнецова, на которого Кир не был бы подписан, если бы они расстались. Не был же бы? Находится в списке. Находится, а я замираю и далеко не сразу второй раз пальцем на строчку жму. Страшно узнать, что он остался инвалидом после моей выходки. Страшно узнать, что они всё-таки разошлись и теперь «дружат», а красавчик Влад обхаживает кого-то ещё. Не знаю почему, но реально страшно. Наверное, дело в том, что если уж их «навсегда» развалилось, то что уж говорить про возможное моё?.. На то, чтобы набраться смелости, уходит минута, не меньше. Минута и три глубоких вдоха. Клацаю и… Расстались они, как же. Ха. Только и у Влада тоже ни одной нормальной фотки Кира нет. Тот уворачивается постоянно. Прячется. То лицо капюшоном, но всем корпусом, то ещё как… И, блин, всё в «инстаграмм»! Все фотки слиты! И только идиот бы не допёр, что они вместе! И похер же Владу! Похер на то, что вся тысяча его подписчиков знает, что он гей и явно живёт вместе с парнем, фотки которого выкладывает вместе с дебильными подписями. – Красивый мальчик. – Вздрагиваю от задумчивого комментария и понимаю, что успел забыть, что вообще-то не один на этой кровати. – Второй, наверное, тоже ничего, да только ни одной нормальной фотки нет, чтобы посмотреть. Выдыхаю и поворачиваюсь вправо. Поворачиваюсь и неловко заморожено улыбаюсь. Увы, облегчения от того, что Влад цел, обзавёлся татуировками и горой мышц, я не почувствовал. Только новый прилив зависти. Только её. – Да… Кирилл не то чтобы большой любитель фотаться, – объясняю и всё смотрю на экран чужого телефона, вместо того чтобы вернуть его назад. Самое главное я уже увидел, надо бы отдать. Надо бы, а пальцы не слушаются. Сжимаются всё сильнее и сильнее. – И что значит «мальчик»? Целый лось, а не мальчик. – Не девочка же, значит мальчик, – парирует, и я вдруг понимаю, к чему это всё. Я понимаю и давлюсь враз оказавшимся слишком большим для моего рта языком и невесть откуда взявшейся обидой. Обидой на того, кто мне ничего и не должен и даже не мой. – И ты туда же… – ляпаю, не подумав, и отодвигаюсь на сколько выходит из-за дебильного колючего одеяла. Мог бы и не заморачиваться уже, но мысль остаться с ним голым сейчас корёжит меня ещё больше, чем раньше. Необъяснимо корёжит. – Куда же? Делает вид, что не понимает, щурится в полумраке, и мне очень хочется, чтобы вдруг пробки выбило и лампа погасла. Чтобы стало совсем темно, и мне не приходилось держать лицо. – Он тебе понравился. И плевать я хотел, что это звучит как наезд. Мне правда плевать. Пускай думает, что хочет. Я устал. Я ощущаю себя несчастным на все девятьсот процентов из ста. – Мне вообще парни нравятся, – и подтверждает, и нет. Вот же жук. – И чем дольше я вынужден играть в повёрнутого на сиськах альфа-самца, тем больше они мне нравятся. И, нет, самовлюблённые красавчики не моя тема, я же сам такой, куда ещё больше прекрасного в одной койке? Подмигивает, а мне вдруг так грустно и странно холодно. Меня будто подморозили изнутри и бросили вот так на полке холодильника, не дав оттаять. – Ты бы мог захотеть меня? – спрашиваю и медленно втягиваю голову в плечи. Спрашиваю, и становится невообразимо стыдно за это. Будто я клянчу что-то или того хуже. Хотя куда уже хуже-то?.. Поворачивает голову ещё и, несмотря на то что и до этого лицом сидел, прежде чем ответить, долго изучает меня взглядом. – Почему ты говоришь это так, будто ждёшь, что я тебя ударю или обсмею? И, нет, это вовсе не то, что я ожидал услышать. Это даже близко не то. И, блин, это слышать тоже такое себе. И тупить взгляд, изучая катышки на коричневом, не заправленном ни во что одеяле тоже такое. – Ты знаешь почему. – И это тоже правда. Он знает. У него же есть глаза. – Я же стрёмный, как… – Нет, – отсекает категорично, но я категоричен не меньше. В конце концов, никто не сможет обидеть тебя больше, чем ты обидишь себя сам. – Да. – Никто не ранит тебя, пытаясь убедить в том, в чём ты и так уверен. – Мы оба знаем, что да. – С чего ты взял? С того, что уже занятый и плотно влюблённый в другого парень тебя завернул? Упорно пялюсь в стену, делая вид, что его вопрос из серии риторических, но помогает мало. Выдыхает через ноздри и запрокидывает голову, обращаясь уже к потолку: – Господи, если бы в нашей дыре был хоть один нормальный психиатр, клянусь, я бы тебе его оплатил. Он тебе очень, очень, очень нужен! – Так ты бы мог? – Один хороший засос, пара прикосновений – и любой правильно настроенный свободный парень уже хочет тебя. Прекрати вбивать себя в пол, это бесит. Хмурится, снова выпрямившись, и, будто невзначай, касается моей коленки указательным пальцем. Совсем не так, как тогда, на моей кухне. Касается словно случайно и едва заметно улыбается, когда замечаю это. – Так себя, не тебя же, – отвечаю, а сам, повернувшись, смотрю на его пальцы. На кончики пальцев, которые только что были расслабленными, а теперь вот нет. Теперь медленно сжимаются и давят сверху, заставляя меня опустить ногу. – Ты не ответил. – Я ответил. – Нет, ты сказал «любой», а не что мог бы. – А ты всё-таки хочешь попробовать, да? Сейчас? – Ну я же испортил тебе вечер. Должен чем-то компенсировать. – Как благородно. Только вот пугливый, толком не целованный девственник – это не такой уж и дар небес, если ты не в курсе. – Я не девственник. Эй! Что ты глаза закатываешь?! Я с девушкой больше года встречался вообще-то! – С девушкой. Я не девушка. – Так ты, когда предлагал вот это всё на моей кухне, то, выходит, блефовал? – Нет. – Нет? Серьёзно? – Абсолютно. – Тогда почему тормозишь сейчас? Вздыхает, как бычок из небезызвестной сказки, и, подпихнув руку под мою голову, нависает сверху. И какой же красивый, если смотреть вот так, фактически запрокинув голову. Красивый… Как ни смотри, но с этим я, пожалуй, ещё не смирился. Это я ещё не принял. Не до конца сдался. – Потому что у нас не будет общих фоток в «инсте», родной, – говорит негромко, вполголоса, и смотрит мне прямо в глаза. Говорит твёрдо и вдруг погладив мою щёку тыльной стороной своей ладони. – Я не буду готовить тебе завтрак с утра и просто вышибу тебя за дверь в семь, потому что мне на смену. Это будет одноразово, а ты впечатлительный и будешь страдать следующие полгода. Жестоко должно быть, наверное, но отчего-то не пугает. Внутри ничего не ёкает и не сжимается. – Я не буду, – отвечаю, даже не моргая, и тянусь пальцами в ответ. Тянусь вверх, наконец выпустив из рук его проклятый телефон, который стискивал всё это время. Смешно, но мне кажется, что Жнецова, свою неприязнь к нему, самую настоящую ненависть, законсервировавшуюся на целые годы, я в этот момент отпускаю тоже. Она мне оказывается не нужна. Она оказывается как-то мимо. Вне поля моего зрения. Вне того, на кого я хочу смотреть на самом деле. Безо всяких параллелей и сравнений. Да и что сравнивать, если из общего у них только несколько букв в не самой хитрой фамилии? – Конечно будешь, и поэтому лучше бы тебе всё-таки уйти на диван, – убеждает, что лучше бы мне свалить, и даже кивает в сторону приоткрытой двери, а сам отчего-то и говорит вполголоса. А сам всё ещё нависает и не делает попытки убрать руки. Даже попытки. – Нет, я правда не стану морочиться. Я не стану… Я не буду… Мне просто надо. Надо остаться здесь. В этой вот комнате. Мне нужно остаться сегодня с ним. Может быть, для того, чтобы расставить все точки на положенные места. Может быть, для того, чтобы окончательно в себе разочароваться. – Не в этот раз. Только… – запинаюсь, и он тут же ожидаемо переспрашивает. Он, которого мне хочется называть по имени вдруг. – Только что? – Только ты… – Объяснить сложно, но просить не так уж и страшно, оказывается. Просить не страшно, если не ждёшь, что тебя пнут в ответ. – Ты покажи, что со мной и вправду всё не так плохо. А я уже не жду. Я начинаю верить ему. Верить в то, что ему это ни к чему. Не интересно. Не нужно. Он по другой части. Он наклоняется ещё и, якобы задумчивый, спрашивает почти на моё ухо, прикоснувшись к моему виску самым кончиком своего носа: – И зачем я с тобой так рискую? Вместо ответа улыбаюсь, как радостный дурачок, и, наверное, впервые в жизни ощущаю себя тем, ради кого и вправду можно это вот самое. Тем, ради кого и вправду можно рисковать. Званием, не такой уж и маленькой тайной, своим спокойствием и ещё кучей вещей. Вместо ответа затихаю и ощущаю, какой большой становится грудная клетка. Её просто растаскивает в стороны. Наполняет чем-то изнутри. И стучит внутри тоже «что-то». Что-то мне неведомое. И так здорово сразу всё. Не страшно и волнительно. Интересно. Не смотрит на меня, просто касается краем лица моего, прижимается к виску своим, и, не удержавшись, сам цепляюсь и тащу на себя, укладывая сверху. Притягиваю, избавляясь от колючего распахнувшегося одеяла, и держусь за свои же локти пальцами. Обнимаю и охаю, когда и вправду оказывается тяжёлым. Оказывается, не собирается удерживаться на руках и вдавливает меня всем весом в застеленную постель. И это странное ощущение. Это приятно. И тепло, и будто бы под живым одеялом. Только вот… – Я не уверен, что смогу как парни из порно… – шепчу ему на ухо и получаю щекотный смешок в ответ. – Ты же не смотришь порно? Подтрунивает, но не ранит. Сейчас совсем нет. – Раньше смотрел. Понимающе кивает и, чуть нахмурившись, изображает глубокий мыслительный процесс: – Дай угадаю: с одним маленьким смазливым мальчиком с большими оленьими глазками и кучей огромных, маскулинных… – Нет! Смеётся надо мной в открытую, над тем, что краснею и принимаюсь защищаться, над тем, что тут же отталкиваю его назад, заставляя опереться на локти и привстать. Смеётся и даже щурится, разглядывая меня. – Я… Не заканчиваю. Не заканчиваю, потому что, прикусив губу, съедает свою улыбку и, склонившись по новой и боднув меня в лоб, целует. Сначала над верхней губой, куда попал своими, а после и пониже, куда нужно, и начисто проигнорировав то, как я вздрагиваю. От неожиданности больше, чем от страха. От неожиданности… Он бы сказал, что я смешной. Сказал бы, что я глупый, если бы сейчас слышал то, о чём я думаю. Я настоял на том, чтобы остаться в его кровати, и не ожидал, что он меня поцелует. Прижимает к матрацу снова, не торопит, не пытается затолкать мне язык до самых гланд, но почему-то даже от касания прошивает дрожью. Почему-то пальцы сами вцепляются в его плечи, а согнувшаяся в колене нога прижимается к его боку. Будто я боюсь, что рывком отодвинется, и я не успею его удержать. Не успею остановить. Ничего вроде бы не происходит, а я… Я вообще не могу дышать. Ни ртом, ни носом – никак. Я будто снова в своих неловких шестнадцати, когда не случилось никакого первого поцелуя, как у всех нормальных подростков. Когда я не нравился никому, и никто не нравился мне. Я будто снова там, где никогда не был, и снова чувствую то, чего никогда не чувствовал. Задыхаюсь без дураков, по-настоящему, задыхаюсь под ленивыми прикосновениями чужих губ просто так, просто едва-едва водящими по моим, и понимаю, почему он был так уверен насчёт меня и Катьки. Понимаю, чего он не видел, а я не чувствовал. И понимаю, что мне бы да, действительно свалить на хер на его диван. Чтобы после без сцен вполголоса и ночных бдений на подоконнике с кружкой кофе. Я понимаю, что мне бы вот прямо сейчас хмыкнуть, посмотреть на него, покачать головой и, не глядя в глаза, подобрать ебучее колючее одеяло и… Распахиваю веки, своими стрёмными карими смотрю в его даже в тусклом мерцании ночника голубые и никуда не ухожу. Раз так раз. Ладно. В конце концов, лучше уж знать, что в итоге потерял, чем никогда не попробовать. Заглянуть в эти самые глаза и понять, за что так любил свои Кирилл, и не гадать. Не жалеть себя больше. Не вытирать сопли, лелея прошлые выдуманные обиды. Да и кто меня обижал? Не сам ли? Только я сам. Только я сам… Выдыхаю, перевожу взгляд ниже, смаргиваю, жмурюсь, будто решаясь, и в следующий поцелуй втягиваю его уже сам. В настоящий уже, в засос, без полуприкосновений и намёков-обещаний на какие-то нежности. Не надо мне их. Не до снисхождений. Не хочу. Не надо меня беречь. Лучше пускай сжимает. Тискает. Кусает. Лучше пускай поменяет нас местами. Меня наверх усадит, избавив от мешающего одеяла, и сам тоже сядет, придерживая за бока. Так прикольно, оказывается. Смотреть на него сверху вниз. Смотреть на него, запрокинувшего голову, и гладить по немного растрепавшимся волосам. Приятно, не страшно, и ставший рассредоточенным ответный взгляд завораживает. В кои-то веки не чувствую себя неловко полностью голым. В кои-то веки не горблюсь и не хочу казаться незаметнее. Напротив, я хочу, чтобы замечали только меня. Мне нравится, что больше в этой комнате нечего замечать. Шкаф, шторы да кровать. Кровать, на которую он привык всякое разное таскать. Мне бы про это и не думать вовсе. Меня это и не касается, зачем злиться и всякое воображать? Я же тут на один раз. Я же тут так, походя, можно сказать. Чтобы скрипнуть зубами, обидеться невесть на что и за волосы его потянуть, а после, опомнившись, уцепиться за ворот футболки, пока не выперли, и дёрнуть за него вверх. Стащить её через голову и уложить ладони на его плечи. Оказывается, легко быть смелым, когда что-то бесит. Вот это открытие, надо же. Без футболки касаться приятнее. Гладить по плечам и шее, по позвоночнику вести и находить пальцами все косые и твёрдые, ради которых такие, как он, пропадают в качалке. Трогать совсем невинно, просто на пробу. Трогать, словно привыкая. И он, конечно же, ждёт, пока я налапаюсь. Ждёт, пока я всё исследую, и знай себе улыбается, покусывая уголок рта. Такой весь хитрый и предвкушающий в полумраке. Я бы раньше непременно попросил погасить свет. Я бы стеснялся, скорее всего. Действительно уступаю на его-то фоне. Всё-таки не такой, но… Так восхитительно пофиг, и это просто окрыляет. Никто не меряется. Мы же здесь не за этим. Мы же здесь за другим. Гладит по бокам и опускает ладони на мои ноги. Придерживает за бёдра и ждёт того, что я буду делать дальше. Ждёт, что я решу делать. И отпустит, наверное, если всё-таки струшу и соберусь уйти. Только вот не соберусь. Я не хочу уходить. Я хочу обнять его покрепче и делаю это. Прижимаюсь всем телом, опираясь коленями о матрас, и, склонив голову, прижимаюсь лбом к его. На секундочку. Просто так, потому что порывом накрыло. Накрыло и отпустило тут же. Отстраняюсь и, боясь упустить свою же смелость, цепляю ладонями за лицо, потащив его вверх, втягиваю в поцелуй. Неторопливый и во всех смыслах непривычный. Ощущений больше, чем много. Ощущений, от которых колет и сами губы с языком, и спину, которую он обхватывает руками. Смешно, но моя поясница – это почти две его ладони, а может быть, даже и не почти. Смешно, но от этого дышать ещё тяжелее. Это возбуждает – ощущать себя таким маленьким. Не тощим, а хрупким, что ли. Дёргает ближе к себе, и я ойкаю, невольно разрывая поцелуй. Улыбается в ответ на это, хмыкает даже, самую малость самодовольно, и, потянув меня в сторону, укладывает на бок, а после и на спину. Снова нависает, но теперь можно погладить его по груди и животу. Почти как у меня дома на подоконнике, но только без футболки. Можно осторожно потрогать и с готовностью забраться под одеяло, когда без единого слова предложат, отогнув край. Предложат, а после обнимут уже и под ним. Помогаю ему окончательно раздеться и обнимаю снова – и за шею, и чуть ниже лопаток. Такой тёплый и приятно тяжёлый. Я вдруг пугаюсь того, что голый, но он щекотно пробегается пальцами по моим рёбрам, и от испуга не остаётся и следа. Попробуй обмирать и фыркать одновременно! Отбиваюсь, оказываясь на боку, приваливаясь к чужой груди лопатками, пытаясь сгруппироваться, и ойкаю, когда он, фиксируя, не нежничая, пережимает своим предплечьем моё горло. Заставляет запрокинуть голову, уложить её на своё плечо, и тут же медленно, чтобы не напугать, кусает меня за плечо. Сначала за него, а после и за шею тоже. С обратной, открытой стороны. Кусает, давит на кожу своими зубами, и это и больно, и очень-очень волнующе. Это заставляет задыхаться куда сильнее, чем всё ещё удерживающая рука. Неосознанно, пытаясь уйти от чужих клыков, подаюсь назад и прижимаюсь теснее, вплавляясь в него всеми своими изгибами. И к животу, и к груди. И к паху тоже. И да, когда дёргает ещё ближе, когда вжимает в себя так, чтобы почувствовал в полной мере, чтобы ощутил, что у него на меня стоит, мне это нравится. Боже, как сильно мне это нравится… Так нравится, что сердце заходится в груди. Я очень, очень сильно хочу ему нравиться. Хочу, чтобы он с ума от меня сходил. От такого, как есть. Без понтовых кубиков, завидного роста и ехидного ответа, заранее готового на любую реплику. Оставляет на мне неторопливый укус за укусом, перемежает их с засосами, а свободной рукой гладит. Проходится пятернёй по моей неширокой, абсолютно не мужественно гладкой, как у школьника, груди и зажимает сосок между пальцев. Покручивает его и отпускает, чтобы проделать всё то же самое со вторым. Видно, хочет проверить, стану ли я нетерпеливо ёрзать. Стану ли жаться теснее. Стану ли жаться к нему, чтобы ощутить горячий, налившийся кровью член, от одной мысли о котором я густо краснею. Потому что, блин… Потому что губы пересыхают сами собой. Потому что так и тянет укусить их, стоит только подумать о нём. Стоит только подумать о том, что вот эта упругая длинная штука, которая елозит по одной из моих ягодиц, может оказаться и между ними. Окажется. Безо всяких «может». Сглатываю раз за разом, и когда вдоволь наиграется с моими сосками, когда они начнут гореть, раздражённые не очень ласковыми прикосновениями, устремится ладонью вниз, чтобы совсем везде потрогать, очень вовремя вспоминаю им же брошенную фразу. Совсем недавно и очень зло. В его же ванной. Меня тогда тоже в жар бросило. Только теперь вот не страшно. Только теперь, когда он находит мой член своими пальцами и сжимает его, я взвизгиваю, как девчонка, которой задрали юбку, и понимаю, что тоже хочу потрогать вот эту касающуюся меня штуку. И губами тоже. Хочу, очень хочу, только, наверное, не всё сразу. Боюсь, что на «сразу» меня просто не хватит и я сдохну на хрен или упаду в обморок. Ощущений слишком много. Трогает снизу, ритмично сжимает и тут же, ослабив хватку наверху, касается пальцами моего будто воспалившегося от температуры рта. Легонько совсем очерчивает контуры губ, но я послушно опускаю нижнюю челюсть, стоит ему только взяться за неё, и спустя секунду уже касается моего языка. Гладит его средним и указательным пальцами. Осторожно и едва-едва, не надавливая. Мне снова шестнадцать сейчас, и я натурально горю. Горю во всех смыслах. Горю и, потерявшись в ощущениях, принимаюсь толкаться в его руку, которую он тут же поворачивает поудобнее и просто позволяет мне двигаться и тереться об себя. И подушечки на языке… Подушечки, которые можно прикусывать, лизать, обхватывать, затягивая поглубже… Я сам не понял, когда схватил его за запястье, чтобы не отнял руку. Я сам не понял, как, извиваясь и поскуливая, кончил в его кулак, прикусив за фаланги, и чуть не умер при этом. Не умер, потому что с сексом у меня так не было, а теперь не отдышаться, и судороги всё ещё гуляют по телу, начинаясь от пальцев ног и затухая где-то в районе шейных позвонков. А этот ещё и растягивает мою сладкую агонию. Этот… Швецов продолжает лениво двигать кулаком, склонившись, дышит мне в шею и, когда пытаюсь отодвинуться, снова кусает. Только не так, как в прошлый раз, а всерьёз уже, до задушенного в глотке полувопля-полукрика. Зажимаю свой рот рукой, а он перекатывает меня на лопатки. И снова сверху. Только не укладывается, а нависает, рассматривая, склонив голову набок. А он нависает и улыбается, рассматривая, а взгляд у него совсем-совсем рассредоточенный и мутный. Опирается о подушку по обе стороны от моей головы, и похуй ему, что он её только что испачкал. Ему сейчас, кажется, вообще на всё похуй. Он губы кусает и только и ждёт, когда же уже и ему тоже перепадёт. Задерживается сверху совсем ненадолго, совсем немного рассматривает и падает. Подхватывает под бёдра, тянет на себя, пальцами чуть ли не до боли впивается и, укусив за плечо в чёрт знает который раз, неразборчиво на ухо шёпотом спрашивает: – Ты всё ещё не хочешь уйти на диван? Спрашивает, а сам чуть ли не от простыни отдирает, приподнимая для того, чтобы пройтись ладонями по моей спине, и уже лапает за задницу. Спрашивает, вроде как чтобы дать мне возможность передумать, а сам тащит в новый поцелуй. Кусает за губы, дразнит, попеременно затаскивая в свой рот то одну, то вторую, показывая, насколько ему не терпится, и кончиками указательных пальцев проходится по ложбинке между моих ягодиц. Гладит, уже там размазывая успевшую подстыть сперму, и да, конечно, я блять очень хочу уйти на диван. Только вот на сарказм никаких слов не наскрести, и поэтому могу только яростно помотать головой и получить совершенно шальную, даже какую-то нездоровую улыбку в ответ. Улыбку человека, который бы вряд ли сейчас услышал слово «нет». – Хорошо… Очень хорошо… – шепчет, а сам, потянувшись вперёд, шарит под подушками. – Только придётся немножко потерпеть, родной. Ты же знаешь, правда? Знаешь, что придётся потерпеть? Ещё бы мне не знать. Кто вообще не знает о том, что такое анальный секс? Только кому в этой комнате сейчас не пофиг на все эти «немножко» и нет? Отвечаю так же, спешными рассредоточенными кивками, и он отпускает в ответ. – Хорошо. Хватай подушку и на живот. Не бойся, будет приятнее, чем от дрочки. Распоряжается, но, нетерпеливый, переворачивает меня сам. И треклятую подушку заталкивает тоже, заставляя меня встать не много не мало, а почти домиком. Заставляя меня выпятить зад. Лицо, только-только переставшее пылать, тут же снова становится пунцовым и таким горячим, что можно яичницу пожарить. Ещё и ноги мои растягивает в стороны, усиливая ощущение беззащитной открытости. Закусываю губу, понимая, что возбуждение от этого только усиливается. Оттого, что рассматривает меня с такого ракурса и вот-вот прикоснётся. Потрогает везде, где ему захочется. И странно, должно было отпустить после разрядки, а нет. Совсем нет. Предвкушение слишком сильно. Предвкушение, волнение, по новой зарождающееся, так и не угасшее до конца возбуждение. Копается всё под оставшимися двумя подушками, даже отгибает матрац, выгребает что-то из-под него и возвращается наконец ко мне. Походя целует в плечо, а после в лопатку. Черёд поясницы, линии позвоночника… Заставляя ойкнуть, прикусывает за ягодицу и выпрямляется, отстраняясь ненадолго. Отстраняясь для того, чтобы вернуться уже прикосновением скользких, прохладных от смазки пальцев меж ягодиц. Гладит меня там, и я нарочно не оборачиваюсь, а смотрю в сторону, прижавшись щекой к прохладной простыни. Гладит меня везде, где дотягивается, и сверху, и снизу, а я царапаю ногтями ткань и прикрываю глаза. Страшно и нет одновременно. Страшно, но вовсе не потому, что может быть больно. Страшно, что он передумает вдруг и решит, что я для него недостаточно хорош, но… Но с чего бы ему передумать? С чего бы, если он едва сдерживается? Мысль шальная и будто какая-то чужая уже. Мысль, от которой я избавляюсь сразу же, стоит только захотеть этого. Стоит только почувствовать кончики его пальцев, гладящие чуть более настойчиво, чем секунду до этого. Круговыми движениями против часовой стрелки и вверх-вниз… Так приятно тоже и пока не больно. Так приятно и хочется большего. Хочется всего-всего. Прочувствовать и понять. Трогает меня, не торопится, но мне хочется, чтобы поторопился. Мне хочется знать, что он не может больше тормозить, пускай даже придётся и пошипеть ради этого. Мне хочется знать, что всё это Я. Я – причина его нетерпения. Причина, по которой этот красавчик не удержит себя в руках. Только вот… – Погоди… – Замирает, и до того, как он подумает что-то не то, торопливо прошу: – Можно лицом к лицу? Прошу, и ответ не заставляет себя долго ждать. Тоже не самый чёткий, но очень-очень довольный: – Хочешь меня видеть? И вот сейчас да. Сейчас мне хочется польстить. Сейчас ему можно и быть уверенным в том, что он – центр этой вселенной. – Очень хочу. Хмыкает и сам же и перекатывает. Хмыкает и, убрав подушку, целует, опустившись. И это определённо классно. Вот этот момент, когда давят сверху. Эта секунда самого касания. Кажется горячее, чем был. Кажется безумно классным. Ощущаю себя его чокнутой поклонницей, из тех, кто после приходит скандалить под дверью. Ощущаю себя бесконечно влюблённым, когда целует, а я кончиками пальцев веду по его рукам и сжимаю коленями его бока. Ощущаю себя впервые в этой ёбаной жизни любимым кем-то, когда берёт меня. Медленно и так аккуратно, что в пору заплакать от переизбытка эмоций. И потому что больно тоже. Потому что это действительно первый во всех смыслах раз. Первый раз, который я по-настоящему хотел. Больно, это да. Больно до медленно вспыхивающих искр перед глазами и судороги, пробежавшей по лицу и исказившей линию рта. Невольно распахиваю его, и он, Лёша, которого я чуть ли не впервые даже мысленно называю по имени, ловит это движение и отзеркаливает. Кривится тоже, будто бы от сожаления, и замирает на середине. Тогда мотаю головой и хватаю его за плечо, дёргая вперёд. Говорить не хочется и не выходит. Говорить не хочется, а вот потянуть я его могу. Могу схватить за руку и сжать её в вытянувшейся своей. Перехватывает пальцы, разворачивает их и протаскивает по прохладной простыне. Заводит за мою голову. Ни на секунду не отводит от моего лица своего взгляда. Глаза в глаза. И выражение у него такое, будто… Будто не просто наблюдает, а любуется. Будто ему и правда, без дураков и притворства, нравится. Я ему сейчас очень нравлюсь. Это помогает выдохнуть и снова вдохнуть. Это помогает податься ему вперёд ещё и замереть во мне, войдя уже полностью. Не двигается, а у меня рот никак не закроется. Кажется, и вовсе разучился дышать через ноздри. Кажется, всё – растянул меня, как резиновую перчатку, и ощущение жжения не пройдёт никогда. Ну, или пока не отвлечёт, коснувшись губами сначала кончика носа, а после уже и моих губ. И куда только всё нетерпение делось? Теперь ему будто бы хочется только целоваться. Он только и делает, что целует меня, прикрыв глаза. Медленно, тягуче, ни разу не пустив зубы в ход. Это будто игра. Это будто нарочно так сладко, чтобы заныло всё. И гнуться хочется ещё больше. Гнуться, жаться к нему, двигаться. Самому хочется двигаться. Елозить туда-сюда. Насаживаться и подниматься. Я не помню, когда он успел натянуть резинку, но, как сопливая идиотка, испытываю какое-то смутное разочарование из-за того, что нет этого глупого «кожа к коже». Я сам взрослый, я всегда предохранялся, каким бы смехотворным ни был мой опыт по сравнению с его, но… Но внутри почему-то жжётся что-то. Царапается. Совсем немного, настолько немного, что выходит отогнать и не думать вовсе. Просто ощущать. Сразу всё и везде. И внутри, и снаружи. И то, как давит будто сразу везде, и как сжимает пальцами мою руку. Дискомфорт отступает всё дальше и дальше, становится лучше, и, наверное, да… Наверное, я мало чем буду отличаться от его бывших. Разве что никаких сцен на лестничной клетке не будет. Разве что грустно курить я буду на своём подоконнике. У себя дома. Это, наверное, синдром Жнецова. Я не очень его понимал, пока не встретил своего собственного. Не встретил того самого, который мне объяснил, что же именно тут нужно понимать. Без слов объяснил, одними только ласковыми взглядами и касаниями губ. Становится лучше и лучше. Становится лучше и приятнее оттого, что обхватывает поперёк пояса, подпихнув под меня руку и заставив немного выгнуться. Становится лучше оттого, что целует глубже, чем до этого, и будто натягивает на себя, когда хватаю его за волосы своей свободной рукой, а после что-то мычит мне в рот, когда неосторожно царапаю, уцепившись за спину. Становится куда приятнее и… ближе. Просто ближе. Друг к другу. И так притиснуты и вжаты, но ощущение именно такое. Ощущение, что притянуло ещё. Сцепило и врезало. Ощущение того, что так надо. Правильно, и всё тут. Просто правильно. И не больно уже совсем. Смотреть на него здорово. Смотреть на него хочется, вовсе не опуская век, но целоваться хочется тоже, и я выбираю второе. Я выбираю поцелуи ещё и потому, что не нужно, чтобы нас слышали, а молчать уже сложновато. Я выбираю поцелуи, потому что они нас обоих глушат, и это нечто невероятное – давиться не только своими, невесть когда проклюнувшимися всхлипами, но и его дыханием тоже. Хриплым, с надрывом и будто бы кусками слов. Наращивает темп, таскает меня спиной по простыне, и во время очередного такого рывка становится очень-очень хорошо. Становится до скулящего выкрика непривычно приятно, и он тут же запечатывает мой рот своим, и продолжаем уже так, почти кусаясь. Уже так, каким-то комком, и мне хочется, чтобы это не заканчивалось. Мне хочется, чтобы так и продолжалось, но, отпустив мои пальцы, находит мой член своей ладонью и сжимает совсем как в первый раз, подставляет её, позволяя толкаться. И вот так, вместе, – это космос. Это прекрасно. Это прекрасно даже несмотря на то, что я не могу нормально дышать или, может быть, даже поэтому. Это прекрасно несмотря на то, что хочется покричать, а нельзя. Нельзя чтобы соседи услышали и поняли, что сегодня, на свой страх и риск, он тут не с девчонкой. С ума сойти… Просто сойти и не вернуться… Ни за что и никогда. Ни за какие блага. Сойти прямо сейчас и запомнить на веки вечные. Ещё немного… Ещё чуть-чуть… Ещё один томный ласковый поцелуй, и, затрясшись куда сильнее, чем в первый раз, сжимаю его внутри себя, вцепившись в плечо пальцами, вцепившись зубами в своё же запястье, бурно кончаю, ощущая, как всё сдавило внутри грудной клетки. Задыхаюсь и ничего не могу с этим поделать. Задыхаюсь, потому что рухнул на меня сверху и, вдавив в матрас, сжал так, что рёбра не хрустнули только чудом. Дёрнулся ещё пару раз, задышал тяжело и громко сквозь стиснутые зубы и затих, рискуя обнаружить меня откинувшимся от удушья. Задохнувшимся, синим и с идиотской улыбкой на лице. Я бы, наверное, не жалел, если бы действительно задохнулся. Я никогда не узнаю, как оно было бы на самом деле, потому что поднимается так же резко, как и навалился, выходит, придерживая резинку. Стаскивает её и, завязав, не глядя выкидывает куда-то на пол. После тянется к ночнику и, вырубив его, прикатывается назад, без единого слова набрасывает одеяло на нас обоих. Я же не знаю, что сказать, и просто замираю на месте. Когда подкатывается ближе и забрасывает на меня свою руку, молчу тоже. *** Утро наступает не так быстро, как я того ждал, и это даже странно. Где очередной пинок от судьбы? Где обещанное «я выставлю тебя в семь, потому что у меня смена»? Мы что, проспали на пару? Открываю глаза и понимаю, что, вероятно, да. Проспали. За единственным в комнате окном давно день, и совсем такие себе шторы нисколько не сдерживают раздражающий солнечный свет. Жмурюсь, всё жду толчка между лопаток или по плечу и, так и не дождавшись, сам перекатываюсь на спину. И да, больно. И да, удивление оттого, что я один в небольшой комнате, оказывается сильнее какой-то там тянущей физической боли. Он где вообще? В душ свалил, что ли? Красавчик всегда должен оставаться таковым, даже если смертельно опаздывает на свою важную службу? Серьёзно, что ли? Прислушиваюсь и качаю гудящей головой. Вроде нет, тихо в квартире. Совсем тихо. Не ходит никто, не шумит в ванной. Нет его дома. Видимо, свалил, а меня внутри запер. А как же пресловутое «выставлю в семь утра»? В голове начинает ворочаться что-то, но отмахиваюсь пока и сажусь на матрасе, а после, подбадриваемый тем, что один в чужой квартире, отправляюсь на разведку. Так же, как и ночью, замотавшись в одеяло. Только в другое на этот раз, в неколючее, в пододеяльнике, из спальни, а не с каких-то там антресолей. Осторожно высовываюсь в коридор, а после и к дивану, на котором мне вроде как было положено спать. И, походу, на это «положено» тоже было положено. Возникшее в голове выражение вызывает улыбку. Только вот она не очень-то радостная. Я же всё помню и про его «никаких «инстаграммов», и про «одноразово». Помню и понимаю, но всё равно на душе очень пакостно. Забредаю на кухню, решая, что уж за взятую из сушки кружку-то меня точно никто не убьёт, и цепляюсь взглядом сначала за оставленную на плите сковородку, а после – за лежащий рядом, на разделочном столе, сложенный надвое лист формата А4. Чтобы уж заметил наверняка. Мне что же, оставили записку? И что, завтрак? Тот самый, который он не будет готовить?.. Сгребаю листок, но вместо того, чтобы сразу глянуть, что же там, опускаюсь на выдвинутую табуретку и, проигнорировав все сигналы своего организма о том, как сильно ему не нравится и сидеть, и конкретно этот стул, просто смотрю в одну точку какое-то время. Просто моргаю и боюсь читать, взглядом то и дело цепляя стеклянную крышку на тяжёлой сковороде с высокими бортами. Серьёзно?.. Вот серьёзно, что ли?.. Выдох. Я всё-таки не ребёнок уже. Я один, и что бы мне там ни накорябали, я буду вполне в состоянии пережить это, учитывая, что договаривались на берегу. Только всё-таки на всякий случай закусываю губу, прежде чем опустить взгляд и правильно повернуть сложенный листок. Дождись меня, ладно? И не написывай, пока я на работе. Если всё-таки соберёшься написывать, то я поставил твой телефон на зарядку и вбил свой номер.