О мальчике, которого никто никогда не любил

Я всё ждал, что решит поговорить по-другому и притащит меня в отделение сам или попрут на хрен с работы. Я всё ждал какой-нибудь подляны, но её всё не было. Мы даже не пересекались ни разу после того, как он ко мне заявился. Только на левой коленке остался смазанный синяк от одного из его пальцев. Я всё ждал и почти не спал первые две недели. Трясся от любого шороха и дёргался от любого входящего сообщения. Думал, что вот уж сегодня-то точно ОНА меня бросит. Мало ли чего этот Швецов может наплести. Он же способный – пиздит как дышит. Я эту породу хорошо знаю. Язык без костей, улыбка до ушей и далее по списку. Одно сплошное обаяние и мешок мышц в подарок. Такого хочется слушать. Такому легко поверить. А я? А какой я? Блеющий невпопад дистрофик со сколиозом. Подобрашка, как он сказал. Подобрашка… Знает же всё про меня наверняка. Всё разведал. И про детдом, и про то, как у меня обломилось с лучшей жизнью. Уголовки вот только не было: смилостивился Жнецов, не стал подавать заявление. Дал мне просто сбежать. Вспоминаю, и кишки выкручивает от омерзения. От отвращения прежде всего к себе. Надо же было так низко пасть. Надо было до самого дна дойти. Столько времени от самих воспоминаний прятался, убеждал себя в том, что не было ничего, приснилось почти, и вот на тебе, расшевелили. Почти заставили вспомнить. Заставили прогнать через себя не раз и не два и проанализировать против воли. Каждый унизительный день. Каждый разговор, и не с Кириллом вовсе. Не с ним… Голова кругом, от самого себя блевать тянет, и потому хватаюсь за единственную спасательную соломинку, которая у меня есть. Хватаюсь за Катю и уверен в том, что именно люблю её, как никогда. Она добрая, она умная, она красивая, что ещё нужно? Что ещё такому, как я, вообще может быть нужно? Подобрашке… Слово из головы не идёт. Никак не могу от него избавиться. Как клеймо или печать на лоб. Чудится, что теперь все его видят. Чудится, что себе его поставил. Не уверен, что именно он его произнёс, а не я после додумал. Он больше не объявляется, Катя в одну из ночёвок оставляет у меня в ванной свои побрякушки на стиралке, и я всё-таки решаюсь. Решаюсь доказать и себе, и всему миру, что всё-таки правильный. Что неправильно было испоганить всё с Киром, перепутав любовь и дружбу. Что тогда всё было вкривь и вкось, но не сейчас. Покупаю заветную коробочку, и всё складывается. Складывается совсем как нужно. Катя зовёт меня на свадьбу своей троюродной сестры и считает это прекрасным поводом познакомить наконец-то и с матерью, и со всем прочим семейством. Шутит о том, что начинать с бывшего матери было такой себе идеей, но как уж есть. Шутит о том, что я непременно сбегу от неё, после того как узнаю, сколько у неё родственников, и я только улыбаюсь в ответ. Не говорю ей, что никогда в жизни бы не отказался от ватаги дядь и тёть. Не говорю, что всё ещё помню свою родню, но никогда не видел их после своих шести лет и искать не собираюсь тоже. Не всегда стоит. Не всегда нужно. Ей в этом плане повезло больше. Кому угодно повезло больше. Притаскивает мне костюм, накануне одолженный у кого-то из своих многочисленных друзей, галстук под цвет своего синего платья и долго крутит меня так и эдак, рассматривая со всех сторон. Придирчивая, надо ей, чтобы всё подошло. Чтобы было хорошо и красиво, а не как на дебильном сельском выпускном. Ей хочется, чтобы красиво, а мне, чтобы просто было. Был костюм с галстуком, пускай даже и так, напрокат, а не свой собственный. На день и вечер. Она зовёт меня с собой, а я не знаю, как же лучше влезть уже со своим кольцом. В какой момент. Прямо там или после, уже дома, когда останемся вдвоём? В этот же день или на следующий? Может, вообще стоит накануне или, напротив, через неделю? Может, стоит сейчас, пока она ходит кругами, разглаживая несуществующие складки на пиджаке? Может быть, и стоит, но что-то тормозит меня. Что-то останавливает, и потому только качаю головой, когда спрашивает, из-за чего я так часто висну сегодня и почему иногда улыбаюсь. Что-то останавливает и в этот день, и на следующий. До непосредственно праздника, запланированного в самых что ни на есть традиционных традициях, и потому все мои романтические настрои сдуваются уже в девять утра, когда я оказываюсь перед чужим подъездом, впихнутый в нестройные ряды «друзей» жениха. Радует только то, что друзья они все такие себе и знакомы между собой весьма шапочно. Так, просто компания парней, которых спихали в одно место и вынуждают ждать начала невесть кому нужных конкурсов. А вот жениха мне даже немного жалко в первое мгновение. Жених кажется мне самым потерянным на всём этом мероприятии и не знающим, куда деть себя во время ожидания. И видно, что нервничает: кусает губы, постоянно дёргает сдавливающую шею бабочку и бесконечно потеет в тесном чёрном костюме. Представляю себя на его месте и, молча отдёрнув галстук от шеи, подхожу познакомиться. Всё-таки и время есть, и неудобно как-то прийти пожрать на праздник к незнакомому человеку, и плевать, что Катя-то его хорошо знает, а мы так, пару раз издалека виделись и, может, здоровались когда-то. Тоже оказывается Сашей и невротиком до кучи. Оказывается, курит, но сейчас без курева, и потому мы, как два идиота-десятиклассника, решаем сгонять до ближайшего круглосуточного, пока не позовут непосредственно на украшенную шариками лестницу. Решаем, и, разумеется, только два шага в сторону, как уже зовут. Он бледнеет от волнения, а мне любопытно. Мне любопытно, как же это всё у нормальных людей с кучей родственников и через сколько же «отдадут» невесту. Катя вчера показывала мне её фотки в «инсте». Сначала её, а после и платья на вешалке. И не то чтобы я там что-то сильно понял или рассмотрел, но по умолчанию ожидаю увидеть принцессу и то, как обомлеет счастливый жених. Так же положено?.. Меня почему-то просто закоротило на этом «положено» и никак не отпустит. Никогда раньше не сёк, в чём же смысл этого «как у людей» или почему всем так важно выебнуться перед соседями, а теперь, выходит, понял. Понял и погрустнел. Только другие окружающим доказывают в первую очередь, а мне бы себе доказать то, в чём я и так в общем-то уверен. Уверен же? Иначе зачем мне и костюм, и коробочка во внутреннем кармане пиджака? Всё правильно, я уверен. Всё будет как надо. Как у остальных нормальных людей. Как у всех. Утро проходит довольно бодро, я старательно улыбаюсь и хлопаю, когда надо. Я старательно восторгаюсь невестой, когда её наконец выпускают многочисленные подружки, и делаю вид, что не ожидал увидеть ничего другого. Делаю вид, что не думал, что платье превратит её в нечто сказочное, а макияж скроет все неровности и пятна на коже. Я верю, что всё чудесно и как надо. Что блёстки к месту, стразы не отваливаются, а уж после загса будет совсем весело. И духота отойдёт на второй план. Я верю, что мне станет так же интересно и празднично, как и остальным. Верю по дороге в зал торжественных регистраций, до которого всей процессии пешком десять минут, верю во время затянувшейся фотосессии на ступеньках и даже во время самой церемонии. Жду и ощущаю, как медленно прижариваюсь кожей к плотной рубашке, но держусь пока ради пресловутых памятных фоточек и завидую девчонкам в лёгких платьях. Почему нельзя было надеть одну рубашку? Почему обязательно душный пиджак? Столько вопросов в голове, и ни на один нет ответа. Коробочка с кольцом моментами на грудь давит. Мобильник тоже. Народу много. Нервничая, пытаюсь понять, кто из присутствующих женщин Катькина маман, но вслух не спрашиваю. У нас, вроде как… Как оно? Общий образ? У неё синее платье до середины бедра, у меня синий галстук. У неё целая прорва фоток, у меня всё больше и больше поводов, чтобы признаться себе в том, что мне тут не нравится. Но это всё потому, что долго, верно же? Потому что людей много и жрать хочется. Жрать и покурить бы где тайком. Вместе с женихом или его батей. Да хотя бы и с невестой – плевать уже. Просто выйти из здания загса, и уже хорошо. Но и тогда оказывается не так просто: впереди ещё один сеанс групповых фото, на которых всенепременно надо быть счастливым и излучать энтузиазм, гуляя по скудным городским достопримечательностям. От фонтана до площади, от чахлого сквера до моста через мутную речку… К четырём хочется уже удавиться на собственном галстуке или потихоньку отстать от общей процессии и куда-нибудь сбежать. И не то чтобы я один такой, нет – остальные парни тоже то и дело закатывают глаза и матерятся сквозь зубы, но все как-то больше на расслабоне. Просто для поддержания вида, что ли? Потому что настоящему мужику положено быть недовольным и всё такое. Потому что кореша могут не так понять, если вдруг бритому ещё короче моего мордовороту вдруг зайдёт фоткаться, понравится… А там уже и до разноцветной одежды недалеко, а уж от неё и до патл и пирсинга рукой подать, а потом и моргнуть не успеешь – уже даёшь кому-нибудь в задницу. Это же всегда так работает. Только так и работает… Невеста, которая, как по секрету мне шепнула Катька, оказывается классической во всех смыслах, а именно на втором месяце беременности, сжаливается, и вся процессия наконец может двигать к арендованному на всю вторую половину суток кафе. Пытаюсь вспомнить, есть ли в нём кондиционер, и надеюсь, что если и есть, то где-нибудь в углу, и получится забиться поближе к нему. Остыть, стащив наконец-то ненавистный пиджак и закатав рукава… Теперь-то можно уже и галстук снять. Или нет. Не можно. У нас же с Катей всё под цвет, Катя напоминает об этом и о том, что фотограф будет щёлкать ещё несколько часов, и поэтому руки-прочь-от-галстука-он-очень-красивый. Выдыхаю и киваю, показывая, что смирился. Выдыхаю, получаю поощрительный поцелуй в щёку и, переступив порог заведения, тут же прощаюсь со своими мечтами и о кондере и о тихом угле. Сразу как-то и не подумал о том, что делать фоточки потащили только родителей счастливых брачующихся и тех, кто помоложе. Сразу как-то и не подумал, что старшее поколение могло начать отмечать заранее. Не подумал, а теперь впал в ступор и понял наконец, где же Катькина мать, которую я всё-таки видел мельком в загсе. Со спины точно – узор узнаваемый на платье. Именно к ней и невнятного вида мужику в светлом костюме меня и тащат за руку. К ней и двум свободным стульям за придвинутыми друг к другу столами. – Ну наконец-то! – Женщина вскакивает на ноги, и я сначала даже теряюсь немного – настолько они с Катькой смахивают на очень отдалённых по возрасту сестёр. Обе с коротким каре и вытянутыми лицами. Обе такие похожие друг на друга, что сразу и не поймёшь, кто тут под кого подстраивается краской для волос и макияжем. – А то всё не вела и не вела! Обнимает меня, притянув к себе, а я даже и не знаю, куда девать руки. А я держу их строго опущенными вниз и извиняющимся взглядом смотрю на её кавалера, на месте которого мне бы такое не очень понравилось. Если бы я, конечно, оторвал башку от тарелки, чтобы заметить что-нибудь кроме того, что там дали из пожрать. – Здравствуйте, а я… Отпускает меня наконец и крепко пожимает мою неловко протянутую руку. Я сам даже не знаю для чего и протянутую-то. – Саша. Я знаю. – Кивает и улыбается так радушно, что мне ещё больше не по себе. Как-то не так я себе представлял будущую тёщу. – Марина. – А по отчеству? – уточняю, и она тут же кокетливо морщит нос. – А зачем тебе отчество? – Павловна. Марина Павловна. – Кате, видно, надоело наблюдать за всем этим действом, и потому голос, которым она отвечает на заданный вовсе не ей вопрос, поистине похоронный. Да и взгляд тоже. – Не заигрывай с моим парнем, мам. Обвиняет будто в шутку, но мне всё-таки немножко не по себе становится. Слишком часто я принимаю подобные выпады за чистую монету. Вообще слишком плохо разбираюсь в людях и потому напрягаюсь там, где не следует. – Даже в мыслях не было. У меня свой есть и, надо же, тоже Саша. – Оборачивается, чтобы указать на мужика позади себя, и мы с ним обменивается быстрыми кивками. Уже второй Александр за день, надо же. Только вот Катя, что продолжает стоять за моей спиной, явно ни разу не впечатлена таким совпадением. Ни сейчас, ни была тогда, когда ей представили этого типа. – Не самое редкое имя. – И не говори, – мать соглашается с ней сразу же и наконец садится назад на свой стул. – Что Саш, что Лёш на каждом шагу как со… – Мам! – Как одуванчиков у дороги, я хотела сказать, – поправляется и, улыбнувшись, благосклонно кивает на соседний с собой стул. – Вы давайте, рассаживайтесь. Устали, наверное, шататься по жаре? Саш, налей чего-нибудь тёзке. Вскидывается только сейчас и, мельком пожав мою руку, деловито осведомляется: – Тебе чего? – Да пока ничего, – отказываюсь максимально вежливо и решаю, что такому лучше и не говорить, что я вообще не пью. Такие не понимают. Для таких ты сразу дефектный и «не мужик». Ты сразу «не пацан» и «не уважаешь». Лучше просто слиться, мне же не с ним жить, в конце концов. – Воды бы и отдышаться. Кивает и передаёт ближайший прозрачный графин. Катя, как и мать, выбирает сладкое красное. Катя вообще на мать поглядывает не слишком-то добро, но все комментарии оставляет при себе. Должно быть, если и хочет ей что высказать, то потерпит до дома. А вот её новый «временный» папаша явно не потерпит. – А родители твои что? – Смотрит на меня исподлобья и спрашивает так, будто и вправду озабочен судьбой своей приёмной дочурки, которую и знает-то от силы месяц-полтора. – Батя где работает? – Я… Я и ответить не успеваю, как влезает достопочтенная Марина, которая Павловна. Влезает всего одной короткой поясняющей репликой, в которой мне явственно слышится если не пренебрежение, то нечто очень похожее: – Детдомовский он. Поясняет, а сама на меня так и косится. Ждёт реакции, может, или того, что начну оправдываться. Может, что сожмусь или поморщусь. Кто же её знает? В итоге только киваю, подтверждая её слова, и её Саша опускает подбородок тоже. Он всё-таки попроще, чем она. – А. Понял. Тут вырос? – Тут. – И чё, как оно? – Даже не знаю, как именно отвечать на такой вопрос, но мне уже помогают, уточнив, что же именно стоит сказать. О чём именно. – Трудно было? И смотрит ещё так внимательно, ни дать ни взять престарелый натуралист с лупой в руках, готовый поджарить ножки маленькой беззащитной букашке. Смотрит и ждёт, что я начну жаловаться или что? – Нормально. – А если и нет, то плешивый хер с пузом вовсе не тот кандидат, с которым я собираюсь обсуждать это. – В детских домах тоже люди работают. – Ну не всегда, – возражает, и по глазёнкам видно, что разочарован. Видно, что надеялся даже на какую-то интересную историю, способную скрасить скучное, всё никак не начнущееся празднество. Или на то, что драка станет причиной, а не венцом ещё только намечающейся пьянки. – Ломаются многие после твоих людей. Ой, ну да, конечно. Куда же без расхожих фраз и житейской мудрости от левого дяди, который случайно оказался со мной за одним столом? Удивительно ли то, что он мне совсем не нравится? И вовсе не потому, что имеет бульдожью морду? – А забрали тебя во сколько? Родителей-то помнишь? – И любопытный прямо как ребёнок. И непосредственный тоже. И, надо же, моя девушка не выдерживает первой и тем самым спасает меня от необходимости грубить. Грубить совершенно левому мужику, которого лёгким движением руки заменят на кого-нибудь другого. – Мы можем поговорить о чём-нибудь другом? Его заменят, по-любому же. На кого-нибудь более привлекательного и молодого. Её маман такое может, как показала практика. – Да ничего, Кать. Можем и об этом поговорить, если так хочется. – И всё-таки лучше о другом. – Катя, очухавшись, всё-таки решает, что лучше обойтись без напряга, и переключается на любимую родительницу. Напускается на неё со всей своей любовью и чуть ли не шипит: – Я же просила тебя другое платье надеть! – А это-то тебе чем не нравится? – Длиной! – Да красивое же платье! Саш, скажи! – Красивое! – «Саш» с готовностью тут же говорит всё, что от него требуется, да только она почему-то морщится и закатывает глаза. Локтем его зачем-то толкает тоже. – Да не ты! – А, вот оно что… – Ты, Саша, – улыбается мне только для того, чтобы побесить свою давно взрослую дочь, но я, прекрасно зная, что другого правильного ответа тут нет, просто соглашаюсь с ней. – Да, красивое. – И не короткое? – не отстаёт от меня, и потому подтверждаю и тут тоже. Подтверждаю и утыкаюсь в свою тарелку, надеясь, что кто-нибудь из гостей уже схватится за микрофон и начнёт нести какую-нибудь слезливую хрень. – Не короткое. – Вот, слышала? – Победно кивает и, потеряв ко мне всякий интерес, обращается к дочери, перегнувшись через мою спину. – Твоему парню нравится. Сама могла бы тоже что покороче одеть. К дочери, которая медленно сглатывает и прокручивает в пальцах вилку: – Надеть, мам. – Да неважно. – Отмахивается и тянется к сумке, а там, порыскав в ней наощупь, находит не то пудреницу, не то зеркальце, желая проверить, не размазалась ли помада. – Нужно успеть всякое поносить, пока не разнесло, а то не сегодня завтра залетишь, как Настька, а там до родов одни балахоны и таскать. Да и после тоже, кто знает, может, ещё больше растащит? – Мама… – Да что? Все же свои. Или что, вы год туда-сюда и всё несерьёзно? Серьёзно же? – Это уже мне и с таким взглядом, будто у неё в сумке стилет припрятан как минимум. Будто она априори не приемлет легкомысленных отношений. Ирония почти во плоти, только на её очередной вопрос я всё-таки отвечаю без шуточек. Не умею я в них и чувствую себя идиотом, пытаясь хохмить. – Серьёзно. – Ну вот, слышала? – Видимо, не в первый раз они уже так. Не в первый точно, раз одна прёт как танк, а вторая закатывает глаза. – Говорю же, залетишь, разнесёт, мини после не поносишь… – Начинает перечислять, и мне становится не по себе от уверенности, с которой она загибает пальцы. Мне становится жутко, и помощь приходит оттуда, откуда её совсем не ждали. – Ты куришь? Саша, который из старшей серии, вскидывает кустистую бровь и указывает подбородком в сторону выхода, и я сначала едва не вскакиваю, согласный бежать почти куда угодно, а после, спохватившись, уточняю: – У меня с собой нет. – А у меня есть. Пойдёшь? Киваю и, оставив пиджак на спинке стула, резво сматываюсь на улицу. Лицо горит так сильно, что убедить себя, что это всё из-за духоты, нет никаких шансов. *** Чем дальше, тем «лучше». Чем дальше, тем тяжелее делать вид, что всё замечательно. Чем дальше, тем веселее окружающим и больше тошнит меня. Проблема в том, что никогда не мог влить в себя больше, чем пару бутылок пива, да и то для того, чтобы не казаться белой вороной, не отрываться от коллектива и всё такое. Проблема в том, что более градусное вызывает стойкое отторжение, и лицезрение чужих красных морд не добавляет мне ни радости, ни энтузиазма. Поздно уже, темнеет, а тусня в самом разгаре. До утра арендовали же, как тут уйти? Правда, из старшего поколения только единицы остались. Те, кто не против потусить и иного отдыха и не предполагает. Катькина мать, например, задорно поймавшая брошенный невестой букет. Я даже выдохнул в этот момент. Выдохнул и тут же себя отругал за это. Потому что коробочка-то вот она. Всё ещё в кармане. Всё ещё лежит и никак не дождётся, пока я решусь, улучив момент. Может, всё-таки лучше дома уже?.. Наедине? Если я переживу вторую волну развесёлых конкурсов. Свалить бы, да Катька не хочет, а оставлять её одну слишком некрасиво. Да и непорядочно тоже. Мало ли что может случиться? Как и все остальные, навеселе же. Ей такое нравится. Она хочет танцевать, а я – забиться в угол своей норы и остаток суток провести в тишине. Терплю потому, что ей нравится, и даже общаюсь с кем-то, постоянно выбегая на улицу, чтобы перекурить. Выбегая только затем, чтобы спастись от долбящей по ушам музыки и ставшей слишком уж навязчивой подвыпившей «тёщи», которую потащило потанцевать, стоило куда-то запропаститься бдительной Катьке. Да уж, мать у неё реально та ещё. И как только с одним мужиком продержалась два года? Или, может, она и не держалась? Может быть, дело в том, что этому Швецову было просто по барабану, с кем она там путается? Хотя, наверное, нет. Не было. Репутация же и всё такое. Как же ему такому всему охуенному и в рогоносцах?.. Да и смысл виснуть на ком-то ещё, когда вот он, такой весь из себя, под боком? Им явно хвастать было приятнее, чем нынешним. Да и что в костюме, что в форме выглядит он явно лучше, чем этот вот, с начавшей появляться плешью. Ирония во плоти, надо же… Не шило на мыло даже, а шило на… даже не знаю, что. Хотя, может, он человек хороший, а я тут так про него. Может, и хороший, только бестактный донельзя, ну да что ожидать от простого прямолинейного мужика? Как говорится, «что вижу, то пою» и безо всяких там увёрток и вуалирований. Безо всяких додумок и ночных визитов с последующими хватаниями за коленки. Безо всяких… – Привет. – Вздрагиваю и тут же поворачиваюсь на уже знакомый, порядком уставший голос. Опознаю в говорящем на удивление не слишком-то и синего, но крайне заебавшегося жениха. – Всё-таки нашёл курево? – Ага. Будешь? Кивает, и я молча протягиваю ему открытую пачку. Наблюдаю за тем, как прикуривает, и только после того, как затянется, спрашиваю, присев на край покрошенного временем бордюра: – Ну и как оно? В семейной жизни? Неопределённо ведёт плечами и выглядит даже немного виноватым. – Пока не понял. Киваю и, не желая возвращаться внутрь обратившейся танцполом цивильной дневной кафешки, достаю ещё одну сигарету. – Расскажешь после того, как поймёшь? – А тебе очень надо? – Ну так вроде всем надо, – не совсем понимаю его, ну да это, наверное, и не странно. Я и себя-то сейчас не очень понимаю после целого дня среди не самых интересных, но зато до ужаса общительных людей. – Разве нет? – Это с какой стороны посмотреть. – В смысле? – Забей. Жену мою не видел? Пожимаю плечами и киваю. Забей так забей, я-то уж точно не гордый и не прилипчивый. А что до жены…Так, может, её спрятали куда-то? Катя вроде что-то такое говорила, когда перечисляла утверждённые забавы. Что-то такое тоже должно было быть. – Не-а. А что, конкурсы ещё не закончились? – Да хер знает. Может, и сама куда-то спряталась, чтобы потом обидеться, что я её не ищу, а может, и засунули куда. Хотел спросить, куда вообще можно спрятаться в пышном белом платье, да вовремя вспомнил, что невеста переоделась ещё несколько часов назад и теперь рассекает в блестящем мини. – Пойдёшь искать? Кивает и, докурив в пару тяжек, возвращается назад, а я всё остаюсь на улице. Я всё тяну, так и эдак прокручивая в руках сигарету, и понимаю, что мне бы тоже надо идти искать. Ношу же я зачем-то с собой красную, обшитую бархатом коробочку в кармане весь день. Может быть, теперь самое время? Теперь, когда уже поздно и по идее можно было бы и домой?.. Можно было бы и поговорить с ней уже. О нас и о самом главном. Нужно уже. Тушу оставшуюся половину сигареты об асфальт, выбрасываю окурок в урну и тянусь следом за новоиспечённым мужем и главой скоро уже и не такой маленькой семьи. Целых три человека – это разве мало? Вот один – это мало, а три – это вполне себе. Три – это достаточно. Внутри так же темно, как и снаружи, только ещё и стробоскопы откуда-то выперли, и вообще ни черта не разобрать. Внутри фонит и куревом, и всякими добавками для кальяна, и пролитой алкашкой. Внутри веселье в самом разгаре, и не понять, где кто и за каким из столиков. Большой в форме буквы «П» давно раздвинули, и те, кому прибило посидеть, сбиваются в кучи за многочисленными прижатыми к стенам. Решаю сначала помыть руки, чтобы ни коробочка, ни рукава чужого пиджака не провоняли куревом, и направляюсь в мужской туалет, а уже после – на поиски Катьки, которая виснет где-то с подружками. Матери её тоже не видно, но то и понятно, та вовсе не на каникулах и не в отпуске, кто ей даст отгул посреди недели? Коридор, ведущий в комнаты для девочек и мальчиков, довольно широкий, и, видимо, в его конце есть ещё и какой-то склад. А может быть, подсобка или вроде того. Рядом никто не трётся, но я вместо того, чтобы свернуть, куда собирался, почему-то останавливаюсь рядом с открытой дверью. Прислушиваюсь и, для самого же себя пожав плечами, всё-таки ухожу мыть руки. Фигня какая-то приглючилась. Тормознула меня. Пока вожусь с кранами, кто-то заглядывает внутрь, и оказываюсь совсем не удивлён, когда, обернувшись, сталкиваюсь взглядами с так и не обнаружившим свою уже законную жену Сашей. Чуть хмурится, будто действительно ожидал увидеть свою наречённую среди пустых кабинок, и снова исчезает в коридоре. Пожимаю плечами и, перекрыв краны, тщательно вытираю руки. Сушилка сломалась, и приходится пользоваться самым обыкновенным бумажным полотенцем, которых и осталось-то всего пара штук на картонной катушке. Вытираю и вдруг слышу весёлый, полный энтузиазма Катькин голос, вещающий что-то из коридора. Вот и сама нашлась моя пропажа. Выдыхаю, в чёрт-те какой раз мысленно посылаю ёбаного Швецова с его кончеными проповедями и, развернувшись на каблуках узких, неудобных после привычных кроссовок и кед туфель, выруливаю в коридор, собираясь схватить свою судьбу, пока она снова не удрала. Судьбу, которая сама уже вцепилась в локоть, видимо, собиравшегося пройти дальше по коридору уже-не-жениха и что-то весело чирикает ему, перекрикивая не такую уж и громкую музыку. Чирикает быстро, а главное так много, что он теряется и только моргает в ответ. Моргает и послушно отходит назад, возвращаясь в общий зал. А Катька знай втирает ему что-то и держит под руку. Катька кивает будто сама себе и даже не замечает меня – так сосредоточена. Они проходят мимо, а я, глянув на ровную линию замка на её спине, напротив, сворачиваю к подсобке, где оказывается сбита задвижка. Где оказывается не одно, а два помещения. Я сам не знаю, зачем иду туда, просто странно мне это. Просто ну нафига она там стояла всё это время? И одна ли вообще? Прохожу вперёд и осматриваюсь. Коробки-коробки-коробки и ещё закуток, где раньше холодильники стояли или что-то вроде того. И ещё закуток, приблизившись к которому, можно явственно различить негромкие охи и ахи. Приблизившись к которому, можно сразу же смекнуть, что к чему, а опустив взгляд на пол, заприметить сброшенные серебристые туфли и увидеть кусок короткого блестящего платья. Ну надо же, сняли полностью, а не задрали вверх. Слышу негромкий мужской выдох и, дёрнувшись, выхожу, решив, что и минуты для того, чтобы сделать выводы, хватит. Чтобы понять, и где шатает уже не невесту, и почему моя благоверная запропастилась тоже. Надо же, как трогательно. Стояла на стрёме, почти как в школе, карауля сосущуюся невесть с кем подружку, чтобы её ревнивый парень не заметил. Я умудрился не зацепить ни одну из стоящих на полках банок. Умудрился не издать ни звука. Умудрился ни фыркнуть, ни выдохнуть. Погано внутри, пиздец. Вот тебе и свадьба. Всё по классике. Как у всех. С выкупом, конкурсами и пьянкой в конце. Выхожу в коридор и почти сразу же сталкиваюсь с вернувшейся назад Катькой. Вроде бы до искал её, собирался с мыслями, а сейчас, когда понял, где она пропадала последние полчаса, что именно делала… И норм ей. Так и надо, видимо. Ничего страшного. Сестра же, хоть и троюродная. Как не прикрыть её милую шалость? А муж – это так. Муж – это чтобы было. Чтобы всё как положено. Как у людей. Смотрим друг на друга, и она неловко улыбается мне. Она задирает голову, несмотря на то что на каблуке не настолько-то и ниже, и будто бы собирается пожать плечами. Будто бы собирается сказать что-то, но молчит. И я молчу тоже. Я в кои-то веки не могу заставить себя просто пропихнуть образовавшийся в глотке ком и сделать вид, что всё как и надо. Что мне если и не не нравится, то хотя бы всё равно. Потому что блять нет. Мне не похуй. Я не хочу этого. Я не хочу так же. Я не хочу с той, для которой то, что происходит сейчас в подсобке за моей спиной, вариант нормы. Я не хочу так сильно, что начинает тошнить. Внезапно и от всего сразу. От всех них. Катя пробует позвать меня и спросить, что случилось. Может быть, и не пробует, может быть, и спрашивает, я не то чтобы уверен. Точно знаю, что подаёт голос, уже когда огибаю её и, не сказав ни слова, направляюсь к выходу, бездумно цепляя со стола попавшуюся по пути бутылку. Не знаю, чего. Просто пальцы сами сжимаются на узком вытянутом горлышке и так и держатся за него, когда я выхожу на улицу. Она выбегает следом меньше чем через минуту. Догоняет и хватает меня за локоть. Пытается остановить, а у меня кровь шумит в ушах. У меня так шумно в голове, что я просто отмахиваюсь и не сбавляю шага. Я всё думаю о том, что убеждал себя столько времени, что вот оно – это моё ёбаное заветное «нормально». Моё «как надо» и «как у всех». Как у всех… Отхожу всё дальше и дальше и представляю себя на месте этого Сани, которого лёгкой рукой моей девушки отправили искать свою новоиспечённую жену совершенно в другом направлении. Представляю, как шатаюсь, как идиот, по парковке или, того лучше, уверенный, что моя половина поехала переодеваться в очередной раз, уматываю катать шары в бильярдный зал. Представляю, как пожимаю руку тому уёбку, который трахал её в подсобке и после наверняка будет периодически трахать тоже. А ты – это так… Тебя она тоже любит. Может быть. Первый глоток проходит незаметно, следующий за ним тоже. Вкуса того, что пью, не чувствую вообще. Так, немного отдаёт спиртягой и ударяет в голову. Ведёт в сторону, но не сильнее, чем от разочарования. Вот и развалились к хуям все мои замки. Вот всё и по ветру. Просто прахом. Вспоминаю её взгляд и понимаю, что всё. Понимаю, что ни хуя я себе уже не придумаю. Она такая вся клёвая, она такая вся молодец… Только вот идеалы у нас явно разные. И как же иронично, что всё по пизде пошло не из-за того, что мне предрекал этот обмудок, не из-за того, что я весь из себя такой пидор, которому не утерпелось, а потому, что всё иначе, чем я себе напридумывал. Потому что она не такая, как я хотел. Потому что это не у нас «как у людей», а у ёбаных людей всё не так. Но в одном мне везёт. У моих несчастий есть имя. У моих несчастий есть тело и лицо, которое можно разбить. О да, я счастливый. Я блять такой счастливый! И ноги сами несут, куда мне совершенно сейчас нельзя идти. Мне вообще там делать нечего. Ни сейчас, ни когда-либо ещё, но отчаяние, замешанное на алкоголе, – самый стрёмный коктейль из всех. Самый стрёмный, но почему-то только его я и пью. Только в отчаянии и пью. И сам же себя после ненавижу за это. Пьянею всегда быстро. Теряюсь тоже. Решения принимаю неправильные. Творю явную херню. Всё как у всех, ага. Всё как у всех… Только эти «все» после не собирают свою жизнь по кускам и не испытывают желания шагнуть с моста, раскинувшегося над протекающей снизу говноречкой. Лучше бы уж тогда в Питере. Там хотя бы была Нева. Ноги сами несут меня вперёд, и выбранное ими направление самое ебаное и неправильное из всех. Я его почти не помню и надеюсь даже, что ошибусь домом, подъездом или хотя бы квартирой. Я надеюсь – и в то же время нет. Я знаю, что получу по лицу раньше, чем замахнусь, но с собой ничего не поделать. НЕ-НА-ВИ-ЖУ его. Их обоих ненавижу так, что никаких сил просто дышать уже нет. Их обоих! И первого, и второго! Никого так сильно не ненавидел, как этих холёных удачливых уёбков, которым просто повезло в этой ёбаной жизни родиться с правильным телом и зубами, посветив которыми можно получить всё на свете. Можно получить всех и жить себе, не зная бед. Легко быть уверенным в себе, когда ты двухметровый красавчик, в которого все влюблены по умолчанию. Легко раздавать советы, когда тебе всё досталось за так и за спиной не сосущая пустота и обшарпанные стены местного детского дома. Легко… Поднимаюсь на его этаж и какое-то время туплю перед дверью. Висну, понимая, что не глянул на окна – может, его и вовсе нет дома или спит, но после, мотнув головой, всё-таки стучу. Похуй мне должно быть, спит он там или ебётся с кем-то. Похуй, разгадывает кроссворд, как старый дед, или… Сжимаю кулак и впечатываю его в облицовку раз за разом, пренебрегая звонком, и пустая бутылка всё ещё почему-то в левой руке. Так и пёр её с собой через весь город, вцепившись в узкое горлышко. Не разбить бы теперь об его башку. Образы в голове путаются. Стучу и стучу. Образы путаются… Не знаю уже, чьё именно лицо покажется в дверном проёме, когда откроет, Швецова или?.. Я не знаю. Я ничего не знаю! Всё из-за него по пизде пошло. Из-за них. Из-за них обоих. Нельзя мне было и к Кириллу соваться тоже. Нельзя было из-за его сияющей пассии. С самого начала же было известно, что меня он не выбрал бы. Никто не выбирает таких, как я. Такие, как я, живут для того, чтобы растить раскидистые рога на несколько веток и парочку не своих детишек. Такие, как я, живут для того, чтобы занимать очень «почётную» должность главы не своей семьи. А этому уёбку за дверью я всё равно двину – и будь что будет. Уёбку, который вроде как раздуплился наконец, и спустя целую вечность слышу его шаги. Слышу шаги и отступаю назад. Щелчок замка… Замахиваюсь пустой стекляшкой вместо приветствия. Надеюсь, что не успеет сориентироваться. Да куда там. Уворачивается, отбирает бутылку и без замаха, чтобы не разбилась, бросает её на пол. Хватает меня за запястье и рывком затаскивает в квартиру. Момент встречи лица и стены и вовсе неожиданный. Всё кружится, и тошнота тут как тут, у самого горла. Всё кружится, и я просто не понимаю, как пролетел полтора метра и почему так ломит прижатое к лопаткам запястье. Ударить я его хотел. Ага… Заломал и второй рукой сейчас закрывает дверь. Заломал, и когда я пытаюсь его пнуть, хотя бы ногой достать, даёт мне увесистый подзатыльник. Такой, что я впечатываюсь в стену дёрнувшимся лбом и сжимаю зубы, чтобы не охнуть и не зашипеть. Потому что блять больно! Потому что я не какой-то там крутой перец из клёвого фильма, чтобы делать вид, что умею не замечать любую боль! От этой вот, противной и ползучей, тут же начинает тошнить. – Ты бы хоть позвонил что ли, прежде чем заявиться. – А этому всё как будто бы похуй. У этого и голос бодрый и ни капли удивления в нём. Можно подумать, каждый вечер ему пытаются двинуть по репе чем-нибудь тяжёлым! – Дать тебе номер? И спрашивает ещё чуть ли не на ухо. Спрашивает шёпотом, склонившись ко мне. Спрашивает так, что я просто не могу не брыкнуться и в очередной раз не попытаться ударить его. – На хуй иди! Удерживает дёрнувшуюся мою левую своей и так и не даёт ей пошевелиться. Оставляет неудобно замершей на весу, принимаясь трепаться совсем без напряга и так, словно мы с ним как минимум неплохие приятели. – Нет, серьёзно, я не то чтобы против, но понимаешь, у меня планы на эту ночь, и поэтому если ты не на потрахаться, то забирай свою стеклотару и вали. Так, словно он весь такой добрый и наверняка ещё и подмигнул моей спине. Заигрывая. Представляю это и краснею от злости. Слышу его это «потрахаться» и начинаю выбиваться вдвое активнее. – Да ты!.. – выкрикиваю и тут же осекаюсь, понимая, что на языке ещё нет такого ругательства, которым его можно было бы припечатать. Да вообще нет такого, которое его бы проняло. – Ты!! Отступает на шаг наконец и разжимает руки. Отпускает меня и, дождавшись, пока выкручусь и повернусь к нему лицом, спрашивает, вскинув светлые брови: – Что? Что я? И всё ещё невозмутим. Всё ещё спокоен и даже не пытается сделать вид, что серьёзен. Ага, как же, будет он тут для меня стараться. Напротив, губы так и кривятся, собираясь изогнуться в ухмылке. Забавно ему. Я ему блять забавный. – Это всё ты! Ты во всём виноват! Обвиняю и бью в плечо. Обвиняю, а он даже мои руки не отталкивает. Он ничуть не беспокоится о том, что я испачкаю его белую футболку своими корявками, и остаётся на месте, не сдвинувшись ни на миллиметр. – В чём? Ты в курсе, что это вообще-то статья, а, родной? – Опускает взгляд вниз и ребром ступни откатывает пустую пузатую бутылку в сторону. – Я прямо сейчас тебе всю жизнь по пизде пустить могу и даже не моргнуть. Ты зачем меня так дразнишь? И даже сейчас, даже угрожая, заигрывает. Даже угрожая, ставя в известность о том, что не собирается играть со мной, скотина такая, чуть ли прикусывает губу. Издевается, почти не скрываясь. Пока не скрываясь. Видимо, это у нас и есть контроль. Видимо, это вот он себя ещё держит в руках. Реально же пока не издевается. Благородный блять. Что ему мордой в дерьмо тыкать какую-то там пьяную соплю? Наверное, несолидно. – А что там пускать? – переспрашиваю, проглотив противный, собравшийся под нижней челюстью комок, и, не удержавшись, с силой толкаю его в грудь. Раз, второй… Третий даже, пока за плечи не схватит, чтобы остановить. Пока не схватит, чтобы без дальнейших попыток, но и тогда выбиваюсь и перехожу уже на крик: – Осталось что-то?! Ещё есть?! Ору на него, трясу за футболку, пытаясь намотать её ворот на правую руку, но отбивает её и хватает уже меня. Да так, что без труда поднимет вот-вот, рискуя оторвать лацканы расстёгнутого пиджака. – Звук убавь, пока уже мои соседи не решили, что очередная истеричка явилась выяснять отношения, и объясни нормально, какого хера ты явился с бутылкой наперевес устраивать мне представления посреди ночи, – шипит мне прямо в лицо и отпихивает от себя так сильно, что впечатывает спиной во входную дверь. Ударяет даже сильнее, чем о стену, и выбивает весь воздух из моих и без того не самых крепких лёгких. Складываюсь напополам от удушья и тупой боли, и нет бы заткнуться, так начинаю бормотать. – Это всё ты… – Начинаю причитать что-то, а перед глазами всё размывается почему-то, и дышать становится тяжело через нос. – Это всё ты… Оказывается рядом тут же и насильно, не спрашивая, хочу я или надо ли, выпрямляет меня, держа за плечи. – Оу… Всё ещё хуже, чем я думал. – Заглядывает в лицо и ладонями тоже перемещается повыше, на мою шею. – Ты совсем в сопли, – констатирует, и я тут же протестующе мотаю головой. Умудряюсь ещё и словами добавить даже: – Нет! Неправ он. Неправ! – Да. Смотрит мне прямо в глаза, всё ещё удерживая мою голову, но тут вдруг вздрагивает, вслушивается и, поморщившись, дотягивается до выключателя и гасит свет в коридоре. Я даже и не понимаю зачем это, пока не коснётся моего рта указательным пальцем: – Тихо. – Пусти, я… – Тш… – шипит, и сам замираю на месте, прислушиваясь к звукам в подъезде. Оба слышим ровный цокот каблуков, а после и вздрагиваем одновременно, когда их обладательница от души давит пальцем на кнопку звонка, который висит прямо над моей головой. Долго так давит, упорно. После, понимая, что ни к какому результату это не привело, отступает назад, и спустя полминуты улавливаю, как где-то в недрах его тёмной квартиры куда-то пополз переключённый на вибро мобильник. Блять. Вот почему он не спал в такое время. Глубокая ночь же уже. А я, выходит, умудрился влезть в чужую жизнь и измордовать чужие планы. Даже стыдно немного стало, надо же. Только вот он почему-то не выпнул меня в подъезд, как только услышал её шаги, а предпочёл не открывать дверь. Странности, да и только. Так и стоим рядом, ждём, пока намеряет каблуками площадку и на моём сотом мысленном извинении чертыхнётся, перестанет ему названивать, развернётся и отступит к лестнице. Стоит около неё ещё пару минут, пишет что-то очень длинное, ещё раз возвращается к звонку и давит на него с такой яростью, что у меня начинает звенеть даже перед глазами. Промаргиваюсь, кривлюсь и кошусь на этого вот, который и ничего вроде, без эмоций совсем. Ни сожаления, ни раскаянья на расслабленной морде. – Это была твоя программа на ночь? – заговариваю снова и только бесцветным шёпотом, когда его неудавшееся веселье хлопнет подъездной дверью. И только тогда он отпускает меня, отступая на шаг. Совсем как пятнадцать минут назад, до того, как мне приспичило на него кинуться. – Выходит, что так, – соглашается со мной и не спешит проверять мобильник. О, что она ему там строчит. Пиздец же наверняка. – Красивая? – Да. – Но это не проблема, верно? Наболтаешь чего-нибудь? – Да, – подтверждает так легко, что руки опускаются. Ну действительно же. Наболтает. Лапши навешает про то, что на работу дёрнули или что у многочисленных приятелей приключилось что-то. И его простят. Простят обязательно же. За такую морду всех прощают. – Ты что там, рыдать собираешься? – Нет! Какое рыдать?! Совсем чокнутый! Но на всякий случай всё-таки отираю лицо рукавом пиджака. На всякий случай становлюсь вполоборота и радуюсь, что так в густой тени и свет из кухонного окна, что виднеется в конце коридора, до меня почти не дотягивается. – Мне нужно спросить, что случилось? – сдаётся вроде как, и звучит это, будто я выпросил. Выпросил этот вопрос, внимание и вообще полчаса его драгоценного времени. И отвечаю поэтому вполне однозначно. Однозначно и категорично, надеясь, что ёмкого «Нет» хватит для того, чтобы закрыть тему. Ага. Как же. Хватает так же, как я на это надеялся. – Пиджак, галстук… – перечисляет и, оглядев меня, делает одно из самых логичных умозаключений. Почти одно из. – Ты с похорон? – Со свадьбы, – мрачно поправляю и прикрываю уже начавшие пылать, воспалённые и уставшие за день глаза. Знаю я, что он дальше спросит. О ком. Я бы вот спросил точно. – А Катька? Сжимаю губы в линию, лезу во внутренний карман пиджака и показываю ему обитую бархатом коробочку, которую так ни разу и не достал за сегодняшний день. – Когда я тебе сказал бросить её, ты услышал «метнись купи кольцо и сделай ей предложение»? – спрашивает, а у самого в голосе ничем не прикрытая усталая жалость. Только она, и ничего кроме. И именно это меня и добивает. Именно это из меня выдавливает не очень-то мужественное шмыганье враз ставшего сопливым носа и заставляет помотать начавшей болеть головой. – Я не сделал. Я… – запинаюсь, кусаю себя за щёку, сверяюсь с ощущениями внутри, прежде чем произнести, и всё-таки выдавливаю из себя чуть ли не по звуку. Признаюсь. Не знаю уж, этому, выбравшему какие-то стрёмные серые обои для коридора, или себе. – Не люблю её. Я не хочу жениться на ней. Я не хочу… Не хочу ипотеки и детей. Не хочу, мне не надо вот так, я… Замолкаю, растеряв весь запал, не договорив до конца, и опускаю голову. Я ощущаю себя сдавшимся и сдутым. Мёртвым и проигравшим. И плевать, что и не играл ни во что. Или, может быть, думал, что не играл. – И поэтому явился бить мне лицо? – уточняет с самым настоящим сочувствием, и я настолько его не понимаю, что могу только убито кивнуть. Не понимаю его поведения и мотивов. Ну нахера ему это всё, а? Нахера ему возиться со мной? – Ладно, сегодня поспишь, а завтра утром я, так и быть, послушаю, что ты там расскажешь. Диван там, и, ради всего святого, если удумаешь блевать, то доползи до толчка. Указывает рукой в нужном направлении и сам уже собирается свалить в противоположном, как всё это благородство заставляет меня снова на него злиться. – Ты не понимаешь! Ты ничего не понимаешь! – Догоняю, но разворачивается до того, как хватаюсь. Пальцы мажут мимо. – Ты везунчик! Тебе всё дали, можно сказать, что с неба упало! И эта рожа, и тело, и работа, и всё остальное, а я… Осекаюсь и тут же натыкаюсь на острый, даже в темноте ощутимый прищур. – А что ты? Унылое чмо, способное только на нытьё? – подсказывает с видом крайней доброжелательности и раздражающе хлопает ресницами. – И с чего ты взял, что мне что-то дали? Хлопает ресницами, а голос-то стал низкий. Угрожающий. Намекающий на то, что стоило бы притормозить, если я не хочу, чтобы со мной перестали играть как с несмышлёнышем и спросили как со взрослого. Только вот я как раз и не хочу. Хватит уже с меня сюсюканий и поддавков. Хватит с меня чужой снисходительности. – Потому что ты такой же, как он, – произношу так, будто ему это что-то объясняет, и снова вперёд. Снова ближе к нему шагаю. Не знаю пока, для того, чтобы ударить, или затем, чтобы, рассматривая впотьмах, всё-таки наткнуться на какой-то изъян. – А вам всегда везёт. Всё за так, за смазливую рожу. – За рожу, значит? Переспрашивает, прищурившись, и меня натурально срывает. Переспрашивает, сложив руки на груди, и мне так хочется ему всё высказать, что просто зубы сводит. И зубы, и все нервные окончания. Всего меня. Молчать нет никаких сил. Нет ни единой причины на то, чтобы укусить себя за язык и промолчать! – Да! За рожу! За голубые глаза, за скулы, за улыбку во все тридцать два, которая не делает тебя похожим на идиота, за… Конечно же не договариваю. Конечно не желает слушать. Только не бьёт, а хватает и волоком почти, не обращая внимания на то, что едва не влепил меня в стену со всего размаха, затаскивает в ванную, свет в которой включает, ударив ладонью по выключателю. Подтаскивает к немаленькому, полутораметровому минимум, зеркалу. И чуть ли не лицом в него. Чуть ли не щекой вжимает в холодную, кое-где каплями заляпанную гладь. – Посмотри-ка сюда, мальчик. Внимательно посмотри. Так кто у нас тут смазливый? С детской накуксившейся мордочкой и поджавшимися губками? Тебе годиков сколько, деточка? Пятнадцать? Или, может быть, всё-таки двадцать три? – издевается, совсем уже не скрываясь, на шею больно давит, руки мои держит за спиной, и когда пытаюсь пнуть, толкает своей ногой. Издевается голосом, но, решив, что так мало, что так недостаточно пробивает, поворачивает иначе, отодвигает немного и правой рукой больно вцепляется в мою челюсть. Дёргает за неё, заставляя открыть, и заглядывает сбоку, чтобы смотреть напрямую, а не через зеркало. – Что же ты, имея такой рот, ни на что не насосал? Молчу и краснею. Молчу и ещё больше пятнами из-за того, что радуюсь, что сам же и мешает мне ответить, указательным пальцем надавив на губы. Ужасное, ужасное опаляющее ощущение. – Смотри-ка! Охуенно же открывается! – Давит сильнее, ещё и указательным не только на губу, но и на зубы. Давит, и голос ещё ниже. Голос спокойно предупреждает: – Укусишь, и я научу тебя сосать. Только не факт, что тебе понравится. А может… Может, с тобой так и надо, а? Может, ты на это и нарываешься? Рассуждает, и я, очнувшись, дёргаю головой, сбрасывая его руку. Протестующе шиплю какое-то чужое шершавое «нет» самому себе не знакомым голосом и только каким-то чудом ещё помню, что мы с ним в обыкновенной пятиэтажной панельке да ещё и под вытяжкой. В такой только заори. В такой только… – Нет?! Так какого хуя ты мне тут устроил?! Что за истерики?! – Втягиваю голову в плечи и не знаю, куда деваться. Втягиваю голову в плечи и не знаю, куда себя деть, пока трясёт меня, как крупная псина свою игрушечную грелку. – Ты что, моя тёлка?! Кто ты вообще для того, чтобы врываться ко мне посреди ночи?! – Отпусти! Брыкаюсь, будто только сейчас это всё началось, будто не было предыдущих унизительных минут, но получается только обернуться к нему лицом и взглядом мазнуть по его тёмной, почему-то не такой уж и маленькой ванной. – Ага. Сейчас. Я тебя отпущу, – обещает, а сам, наступая, теснит назад, и когда я, чуть не запнувшись, инстинктивно переступаю через что-то, тянется рукой за мою голову и, с силой дёрнув за что-то, отстраняется, не забыв задвинуть и пластиковую мутноватую дверцу. – Ты что делаешь?! Ледяная вода прямо за шиворот льётся, и я не сразу понимаю, что вообще происходит и где нахожусь. Не понимаю и принимаюсь бестолково молотить по дверцам, которые он снаружи держит, и не допираю, что можно просто обернуться и перекрыть краны. – Ты!!! Ты!! Открой! Ждёт с полминуты, а после, когда я вымокну, как попавшая под дождь кошка, открывает дверцу и так же резко, как и включил, перекрывает воду. Смотрит уже иначе, без всяких шаловливых искр во взгляде, и говорит тоже без присказок. Говорит негромко, но от этого только сильнее не по себе. – А сейчас молча до дивана и так же молча прижал к нему свою задницу и замер до утра. Вякнешь ещё что-нибудь – следующие пятнадцать суток проведёшь в обезьяннике, радуя меня и местных залётных своей грустной мордашкой. Кивни, если мы поняли друг друга. Замирает в ожидании моего ответа, и, вместо того чтобы послать его, я медленно опускаю подбородок. Все воинственные порывы и желания поиграть в обвинителя холодной водой смыло. – Ну хоть уши нам пробило. Не заблудись. Хлопает ладонью по боковине кабины и просто выходит в коридор. И ни полотенца тебе, ничего. Как хочешь, так и разбирайся. Сам. Как большой.