Something's Gotta Give

«When an irresistible force such as you Meets an old immovable object like me You can bet just as sure as you live Something's gotta give»

Мне много раз говорили, что я странный. Первым это заметил док. Мол, когда я очнулся, то первым делом рассмеялся и пробормотал: «Всё-таки девять…». Стоило лишь ничего такого не помнить, чтобы пресловутое «девять» намертво въелось под кожу и никогда не вылетало из головы. Потом ещё и Санни намекнула — настолько тонко, насколько могла, — ведь стрелять из старенькой варминт-винтовки оказалось легко и привычно; да и сразу видно стало, что затвор держится на соплях, а спусковой крючок заедает. Думается, внешний вид впечатлил охотницу побольше умелых выстрелов по гекко, но… кто знает? В конце концов, даже Курьеры должны уметь стрелять. Особенно Курьеры. Курьеры… Остаться без имени не так плохо, как остаться без знания, кто ты есть. А кто такой Курьер? Тот, кто доставляет. Но что нёс я? Догадался лишь потом, и это оказалась совсем не платиновая фишка. А в тот момент было до весёлого страшно, хотелось чипсов и почему-то петь. Но не от счастья и не от тоски. О да, не прошло и часа, а мне уже целых четыре раза успели сообщить, что я странный. Труди, Санни, док, даже Виктор что-то сообразил металлическими мозгами — за что захотелось его отключить. Но разве тогда было до этого? Я ни черта не помнил, и всё, что у меня было — игральная кость, головная боль и желание петь. А ещё цифра девять, пиликающая в голове активированной миной. Девять — как шесть, только подвешенная рейдерами за ноги. Занимательно, правда? Но я так не думал, стоя над явно халтурной могилой и недоумевая: кому же пришлось продать душу, чтобы сейчас дышать и рассеянно перекатывать в ладони тёплый красный кубик с белыми точками, вытащенный из кармана? «Да я же просто дьявольски удачлив», — подумалось тогда. И-и-и — точное попадание! Когда удалось разобраться, что проклятый Пип-бой совсем не барахлит, хватило ума никому не показывать экран S.P.E.С.I.A.L.а, и не только из-за несправедливо низкого «Обаяния». Просто напротив «Удачи» явно не должна красоваться цифра сорок два. Тот белобрысый парень у источника выглядел испуганным: попросил спасти девушку от гекко на горе. Стоило уточнить, что удастся принести только кости. «Эти твари привыкли трапезничать торопливо, пока не пришли хищники крупней», — подсказало сознание, и с ним пришлось согласиться. Никогда не считал себя хищником. Ни сейчас, ни тем более тогда. Но я только что напился относительно чистой воды, умылся и разглядел на мутноватой поверхности отражение. Тонкий писк возмущения задушило… веселье? Подпалённая бровь и след от старого ожога на всю правую половину лица? И пусть. Шрамы от пуль, кое-как прикрытые неровно обкромсанной чёлкой? И пусть. Пирсинг в носу, две серьги в ухе и уродская татуировка у левого глаза? И пусть. Волосы, больше похожие на потемневшую ломкую солому — и на вид, и на ощупь? И пусть! Красавец — ни дать ни взять. Гротескное отражение оскалилось в ответ на ухмылку, прекрасное в своей странности. Но винтовка в руках так и жаждала сломаться, поэтому согласиться на просьбу того парня оказалось несложно. Да только ни прекрасной дамы, ни благодарности не последовало — если благодарностью можно считать пулю в лоб, которую хотел пустить этот коварный как Локи или Гермес(сравнения пришли на ум позже) блондин. Полные самолюбия угрозы захлебнулись, когда очередной камень под ногой оказался хитрее его самого, а мозги от первого же выстрела почему-то разлетелись на метров пять вокруг, испачкав мне куртку и вызвав приступ неконтролируемого смеха. Я кем-то был, я стал никем. Слишком многое неясно, слишком многое забыто. И Санни, и док, и Виктор оказались правы — я странный. Точнее, немного безумен, и в этом могут быть виноваты боги. Но такое безумие почему-то приятно грело душу. А ещё стало понятно, почему назойливая девятка продолжала крутиться в голове: я не кот, но Удача любит мою сестрицу-перевёртыша, и боги здесь ни при чём. Ведь их нет. Важно лишь, что выстрел гангстера в клетчатом пиджаке выбил восьмёрку со сцены, заставив любимицу Фортуны отплясывать лихую чечётку. И любимица эта совсем не пресловутая семь — не для меня. Из динамиков Пип-боя захрипела незатейливая мелодия про парня с большой пушкой; захотелось, и я запел, не зная ни мотива, ни слов, потому что не петь на пыльной, бурой, пропахшей кровью Пустоши — кощунство. У меня оставалась последняя жизнь, и тогда я наивно собирался потратить её так, чтобы упрямая Госпожа с лисьим хвостом и переменчивым характером не пожалела о собственной щедрости.

***

Когда я пришёл в Новак, то почти был собой. Ну как почти — наполовину. Странно, но жители не знали, что за древнее существо защищало их город. Откуда знал я?.. Оттуда же, откуда знал Локи, Гермеса и Шекспира. Женский голос в голове заменял колыбельные и утихомиривал дикую головную боль: пули хоть и не сделали своё дело, но шрамы от них досаждали даже во сне. Идея забраться в пасть к динозавру — подышать ночным воздухом — казалась весёлой. Не то чтобы с наступлением тьмы становилось лучше или что-то в этом роде. Так же сухо, так же душно, только вместо жары — мертвецкий холод, да и вид открывается другой. Эх, люблю ночь. Романтик, что ли? Полоумный романтик — как в мире много забавных вещей и совпадений. Надеюсь только, что день не обидится. Ладно, не буду врать. Мне просто-напросто было любопытно, ведь наверху должен был дежурить один из снайперов, тот самый мрачный вдовец. Властитель солнечного света и жары в этом полупустынном городке оказался вполне милым парнем, но не сложилось — ну зачем же так вскидываться на невинное замечание о том, что не стоит так явно ревновать бывшего друга к его жене? Первое, что пришло в голову при виде Буна? Захоти он — и легко бы стал владыкой ночи. Найткином, которому совсем не обязательно сходить с ума. Липкая тьма кутала его, напряжённого и мрачного, в свои одежды, а сидящая на моём левом плече Удача ощутимо поёжилась: почуяла присутствие сестры, чересчур предсказуемой, назойливой, и потому презираемой. Я много раз говорил Буну — Неудача не задержится надолго, если ты сам её не попросишь, но уж если позволил нахалке остаться, то не избавишься от неприятностей вовек. Один шаг вперёд, а дуло снайперки уже ощутимо ткнулось в грудь. — Не стоит подкрадываться. В пасти древнего хищника маловато места для двоих, поэтому между нами сантиметров двадцать, не больше. С каждым чужим выдохом лица касалась лёгкая прохлада — сложно представить, как душно порой бывает на Пустоши в такие ночи. Душно и холодно, о да. А Бун всегда дышал размеренно и глубоко. Сколько бы мы ни бегали от косо стреляющих шаек рейдеров или стай радскорпионов, сколько кроссов по Мохаве ни делали, но он никогда не сбивался со своего внутреннего ритма, подчиняясь то ли пульсу, то ли тиканью часов в голове. — Классные очки, — заметил я, пялясь в два тёмных провала на месте глаз. Чёрные дыры? Прорехи в пространстве? До сих пор удивляюсь, откуда берутся сравнения, которые и по пьяни на ум не придут. — Звёзды, что ль, слишком ярко светят? Коллапсируют, небось. Моё небольшое безумие, что с него взять. — Либо уходишь сам, либо сгоняю пинками. Бун сообщил это совершенно ровным голосом; отвёл наконец-то винтовку и отвернулся, чтобы бдеть дальше — легионеры с рейдерами сами себя не прикончат. Тихий смешок в ответ. Угрожать? Мне? Есть ли на Пустоши занятие бесполезней? Я лишь показал язык ему в спину и протиснулся вперёд; едва не задел бедром, чтобы опереться ладонью на динозаврий зуб с кариесом сколотой, некогда белой краски. Пахло горечью, порохом и сухостью песка. Где-то наверху, за огромной грязно-зелёной ноздрёй, стыдливо пряталась обгрызенная Луна. Может, боялась меня, может — Буна, а может — нас обоих. — Blue Moon, now I'm no longer alone… — вырвалось, тихое и невольное, стоило только задрать голову и взглянуть на едва видный край Луны. Люблю ночь, но Луну — не очень. Не нравится она Госпоже: безразличная, бледная, тоскливая. Напоминает Неудачу, хоть и совершенно не виновата в этом сходстве. Застывшая истуканом тьма, принявшая образ Буна, вздрогнула, повела плечами — будто скидывая сонную притягательность, что звёзд наверху, что пыльных ураганчиков внизу. Внезапно — посреди тишины, бормотания ветра и тихих выдохов, — захотелось узнать: чем он пахнет? Чем пахнет ночь? Они с Буном похожи, правда, у последнего нет чёрного бархата неба и бриллиантов звёзд, только очки да тёмно-бордовый берет. Но ведь не в этом дело. — Ты же не местный? — задай он вопрос чуть позже, и я бы успел податься вперёд, чтобы уткнуться носом в чужое плечо и разрешить мучающий сознание вопрос — плевать, что ответом будет кулак или приклад винтовки. Но момент упущен, и нелепый порыв куда-то делся. Не ушёл, нет-нет, лишь затаился до поры до времени. — Так заметно? Ну вот, всю маскировку к касадорам. А я так старался... — Отлично. Значит, доверять можно. Ты мне нужен для одного дела. В долгу не останусь. — Я всем нужен. Простая истина. Не потребовалось много времени или воспоминаний, чтобы понять её. Одна, всего одна жизнь, и так много желающих урвать её кусочек. Жалуюсь? Нет. До сих пор не жалуюсь, хотя немного осточертело. — Да и с чего доверять незнакомцу? — Знакомцы в последнее время предпочитают отводить взгляд при встрече, — Бун говорил, не отрывая глаз от Пустоши внизу, а его голос был похож на голос месяцы спустя. Такой же тихий, сдержанный, такой же подчёркнуто-ровный. Но тогда — совершенно безжизненный для моего слуха. Но нет, это никогда не раздражало и даже не начинало надоедать, ведь Госпожа любила напоминать о безумии своего любимого Курьера и его дивном свойстве рано или поздно передаваться другим. Тихий голос? Да. Спокойный? Да. Мертвецкий? Теперь уже нет, совсем нет. Но тогда от него веяло смрадом жизни в долг, пакостной вонью вины и жажды мести. Пока тебя не обвинили вслух, не стоит делать это самому, слишком уж дурная привычка. Жизнь ради искупления ошибок никак не может быть настоящей. Никак не может быть жизнью. Несмотря на ненависть Ханов и хорошую память всех остальных, самым главным врагом Буна всегда оставался он сам. Я говорил об этом не раз и не два, но солдат с неохотой слушает безумца. Хоть и такого безумца, о котором неумолчно гудит вся Мохаве. — …Я должен сделать это сам. Так что, поможешь отомстить? Опереться на зуб и второй рукой, чуть наклониться вперёд. Сухость и духота наждачкой прошлись по носу и горлу, а после поворота головы в сторону замершего изваянием Буна не удалось сдержать ухмылки — даже сквозь очки чувствовался внимательный и настороженный взгляд. — Отомстить? Да неужели? Ты в призраков веришь, а?..

***

Один выстрел — одна смерть. Точно в лоб, красиво и поэтично. Это вам не ножом закалываться и не яд глотать. Эстетичней не придумаешь. Очкастая сука выключенным роботом рухнула на шершавые камни, по которым крались той страшной ночью похитители-легионеры. А может и не крались, ведь Бун их тогда не заметил. Засмеялся тихо — жалея, что её голова не разлетелась так же, как голова неудачника-Гермеса, что решил потягаться со мной и самой Удачей силой. Испачкалась бы куртка, но разве такая мелочь испортит потеху? Жалко её? Нет. До сих пор не жалко. Как ты не гляди, но хоть в мире нет ни хорошего, ни плохого, несомненно существуют мерзости, выходящие за рамки добра, зла и их определений. И то, что сделала эта тварь — мерзость, которой нет ни оправдания, ни прощения. Искушение оказалось настолько сильно, что я решил ему поддаться, и на пути в нутро динозавра сделал то, чего хотелось с самого начала: жадно втянул запах алой ткани, оцарапав нос о значок. Кровь. Практически ничего, кроме крови. Но берет всё-таки слабо пах Буном, а сам Бун, как оказалось потом, пах войной. Давней и пыльной, но войной. И прогорклой тяжестью, как открытый, давно выветрившийся виски, который я не пробовал уже целую вечность. Да и не особо хочу — снова выблёвывать внутренности на заднем дворе какого-нибудь бара? Нетушки. — Как ты узнал? — у него даже поза, кажется, не поменялась. Навряд ли Бун наивно считал, что убийство освободит от груза самой вины. Месть — возможно, но от вины так просто не отвертеться. Эта дама, как и Неудача, не уйдёт, если ты уже любезно попросил её о визите. А месть для того и подают холодной, чтобы потом сильнее радоваться, когда мертвецкая стылость исчезнет. Я молча протянул ему берет, договор — следом. — ..Ясно. Удивляться нечему — они любят исписывать бумажки, — сквозь зубы выдохнул он, когда пробежался глазами по строчкам, а после смял бумагу и нацепил на бритую голову неизменный берет. Не меняя каменного выражения лица — в этом весь Бун. Поначалу так точно. Горстку крышек я принял как-то растерянно. Деньги — сор, для последней-то жизни. Да, пачка чипсов, да, патроны; веселье — вот что по-настоящему важно, веселье и опасность. Лишь бы скука близко не подобралась. — Какие планы? — мне и вправду было любопытно, как и всегда. Потому-то неприятности и приходят по мою душу: слишком много любопытства заключено в нескладном, тощем, покрытом шрамами теле. — Не знаю. Но здесь не останусь. Сейчас вообще всё, кроме охоты на красных мудаков, кажется бессмысленным. Может, стану бродить по Пустоши. Как ты. Рука машинально скользнула в карман куртки и нащупала шероховатость кубика. Привычка? Молитва? Жест «на удачу»? Не знаю. Но успокаивает и гарантированно приводит мысли в порядок — будто нашёптывает, что надо говорить и делать. — Эй, а не хочешь стать мной? — кажется, явно брякнул что-то не то, судя по тому, как дёрнулся уголок его рта. — То есть, пойти со мной не хочешь? Это даже не мысль, неожиданно стукнувшая в голову, а порыв, именно тот порыв, что составляет всё моё существо. Я долго удивлялся, поняв, что больше доверяю собственным инстинктам, чем трезвому расчёту, а воспоминания расставили всё по своим местам. «Себе на уме», «чудаковатый», «непредсказуемый», «непосредственный» — много слов, лестных и не очень, иногда даже непонятных, сказанных шёпотом или прямо в лицо. Люди вокруг по большей части заложники самих себя. Эй, признаю, что странноват и безумен, но кто давал им право такое говорить? Это можно только Буну, потому что он прав. А ещё потому что на правителя ночи похож, хоть и сам того не понимает. Если так прикинуть, то я просто живу; а вот уж что они делают, не знаю. Да и не мне судить. А тогда… тогда лишь подумалось: «А почему бы и нет»? Луна и песня не солгут, а осознание того, что жить одному с собственными странностями забавно, но скучновато, мешало радоваться жизни скромного адепта Удачи. В мире существует немного вещей, которые я мог бы ненавидеть, но скука — определённо одна из них. Сама же Госпожа сначала нахмурилась, а потом благосклонно кивнула. Слишком уж бесценна возможность надрать, так сказать, собственной сестрице задницу. Да и на РЕПКОННовском полигоне, куда послал обиженный ни за что Мэнни, гулей, по его же словам, как радтараканов в канализационных стоках; и пусть дело не в сложности или опасности — лишняя пара рук с оружием только добавит веселья. — Не стоит. Тогда он ещё никак не мог знать, как много вещей я делаю лишь потому, что делать их не стоит. А как иначе? — Да брось! Помножь число трупов в юбках на два, если я буду рядом. О, а ещё обещаю, что в рюкзаке всегда найдётся пачка чипсов. Настоящих, довоенных. Как по мне — перспективка заманчивая. Тёмное стекло очков не могло скрыть тёмного же, тяжёлого взгляда. — Хорошо. — Секунда раздумий, как и всегда. Бун никогда не размышлял, что нужно делать, а что говорить: то ли продумывал наперёд, то ли принимал решение сходу. Солдатская привычка, не иначе. — Но знай — ничем хорошим это не кончится. И снова широченная улыбка. То ещё зрелище, с моей-то рожей. «Ухмыляющийся Дьявол», да? В чём людям не откажешь, так это в фантазии. Особенно когда она переплетается с ужасом, страхом или почтением. «Вымышленный страх всегда сильней, чем подлинный, пугает». И только позже, гораздо позже я понял, что Бун — едва ли не единственный, кто никак не отреагировал на мою внешность. Мало кого смутят шрамы или ожоги(пусть и довольно мерзкие, давайте будет честны), что уж говорить про пирсинг или тату. Но всё это вместе с вечноблаженным выражением, видимо, придавало Курьерской морде лица особую фриковатость, на которую и реагировал народ. А Буну — Буну было плевать. Абсолютно. Когда жизнь не сильно тебя балует, наверняка успеваешь навидаться достаточно, чтобы не удивляться мелочам вроде перекошенной рожи какого-то чудилы. — Знаю. Потому и делаю ставки — так ведь намного веселей, верно?