Something's Gotta Give

Память возвращалась. Неохотно, внезапно, куцыми обрывками, но — возвращалась. Стрелял ли я, меланхолично ли справлял нужду на сухой куст или тыкался в Пип-бое — воспоминанию о том, почему доктора вызывают то ли паранойю, то ли шизофреническую форму недоверия, как-то плевать. Оно просто приходит в голову — и всё, ничего тут не попишешь. Так ещё и на то, с кем спишь, всю жизнь плевать было. Абсолютно. Ну вот как на такое реагировать, а? Нет, о чём-то подобном начинаешь подозревать, когда внезапно застаёшь себя за довольно бесстрастным, но всё-таки разглядыванием кого-нибудь, кто попался на глаза. С любопытством, моим извечным любопытством — не будь его, и сама Удача не смогла бы поднять своего адепта из-под двух футов земли. Да и зачем он ей такой сдался, без любопытства-то? На глаза чаще всего попадался Бун, но тот наверняка не придавал этому значения, считая «вон того татуированного парня» просто съехавшим с катушек. А если задуматься: девочки, мальчики — какая разница в подыхающем сумасшедшем мире, где ни правилам, ни приличиям уже места не осталось? Да и как бы ни было плевать на свою специфичную внешность, вряд ли на неё кто-то клюнет. Фортуна, да и зачем? Когда живёшь в последний раз, то и секс — последнее, что приходит на ум, уж поверьте. Гораздо разумней спеть пару песен или подбросить кубик: убедиться, что шестёрка всё так же немигающе смотрит на тебя с красного бока. Усталое, покарябанное пылью и дробью тело придерживалось того же мнения. Большую часть времени. Но самой гадкой в воспоминаниях была неожиданность. И пусть сначала приходила боль, незваной гостьей быть у неё не получалось — виски ломило постоянно. Бенни, ты хоть знаешь, как чертовски сложно не держать на тебя зла?.. Несложно догадаться, какую дурную шутку может сыграть посреди жаркой перестрелки мешанина сумбурных мыслей или внезапно-чесоточный зуд назойливой идеи. Может, моя амнезия просто какая-то неправильная? Своя, особая, безумная? Живым меня сохранила только собственная Удача, за что ей огромное спасибо, и девятая жизнь в придачу — несложно выплачивать долги, когда отдаёшь так мало. Иногда доходило до абсурда: замолкнуть посередине монолога (насколько Бун любил молчать, настолько я привык нести всякий бред), внезапно замереть, выдать что-то нечленораздельное или засмеяться. Или вообще всю ночь не смыкать глаз, а перед рассветом выслушать недовольное бурканье на пару с короткой руганью. Несложно представить, что думал в подобные моменты Бун — когда твой попутчик внезапно замирает, будто его ударной дозой радиации окатило, а после начинает расстегивать ремень на штанах с бормотанием: «Неужели у меня реально там родинка?». А она и вправду там оказалась. К слову. Не знаю, как Бун относился ко мне вначале, но адекватным уж точно не считал. — Ты — магнит для неприятностей. Это заразно? — первая длинная реплика после того разговора в Новаке — у нас перед глазами стартовала ракета с гулями. Да, именно таким окажется Курьер номер Шесть, когда вы встретите его где-нибудь на дороге посреди Мохаве: чудаковатым, поющим, без дела поминающим Удачу и явно без короля в голове, учитывая необоснованную для других безрассудность. Впору у виска прокрутить. Бун и сам, кажется, сначала не очень понимал, какого рейдера пошёл за «этим сумасшедшим» — за мной. Или это я так себя обманываю?.. Потом, когда вояка признался, впервые захотелось ему просто-напросто врезать. В мире есть мало вещей, способных меня уязвить, но эта — одна из них. Нетрудно понять, что Бун считает себя мертвяком, но узнать, что пошёл он со мной с одной определённой целью — совершенно другое. И не верится как-то. Пойти со мной, чтобы умереть. Слишком жестоко даже для адепта Удачи. Именно тогда я и решил, что попробую исправить всё это — исправить Буна — и что Госпожа мне с радостью поможет, ведь она благосклонна к тем, кто следует рядом с её любимцами. Снайпер не умрёт до тех пор, пока не поймёт, насколько неподходящую компанию для этого выбрал. А что я? Я знал Шекспира, но так, что хотелось снова всё перечитать. И довоенную историю: плохо и отрывочно, но всё же. Знал богов и Илиаду. А ещё, что у Слейпнира девять ног и что мы живём в Мидгарде. Но я не верил — не верю — в это, потому что у меня есть Удача. Полезней было бы знать хоть одну сказку, чтобы рассказывать её Фортуне, звёздам, ночи и Буну. Даже если тот не станет слушать. Необъяснимая любовь ко всему взрывчатому, стреляющему и нужному в починке объяснилась банально — работой в захолустной мастерской. Подмастерьем, да и то недолго. У хозяина в помощниках был гуль; его мутный, с пятном бельма глаз почему-то вспомнился одним из первых. Свободное время тратилось на эксперименты в самодельной лаборатории, где я в первый раз и получил на лицо отметку времени. Треклятый ожог. На момент работы там шла уже вторая жизнь. А ещё вспомнились веснушки и звонкое «оки-доки». Моя третья жизнь, моя третья смерть. Старое залатанное платьице и восхитительные зелёные глазищи. Тряпочка. Я звал её Тряпочкой, а она заразительно смеялась и бегала, высоко вскидывая худые, острые коленки, похожая на солнце, только конопатое и предназначенное лишь для меня. Но есть и кое-что другое. Сигаретный дым, который сводил — да и сейчас сводит, чего уж там — с ума, мутная серьга в ухе и прокуренное «чува-а-ак». Мозолистые руки, которым почему-то позволялось творить всё на свете и даже немного больше. Это была пятая жизнь, и это было очень, очень странно: он ходил с ирокезом и состоял в шайке бандитов, но всё равно просил называть его «Сэр Уильям». И память о нём — единственное, что хочется знать о том времени. «Нельзя гордиться тем, что ненавидишь» — я тоже был тем ещё отморозком, может даже рейдером, и о таком предпочитают не вспоминать даже Курьеры. Прожить восемь жизней, чтобы на девятую по-настоящему начать всё с начала? И пусть лицо с телом полны наглядных меток прошлого, а под самый конец вернулась и память, я успел стать чем-то другим. Мохаве взяла кусочек того, соединила с щепоткой этого, а потом спаяла всё вместе, и получился я, «Ухмыляющийся Дьявол», Шестой, дух Пустоши с кошачьей Удачей, беззаботностью ребёнка и безрассудностью умалишённого. Несущий возмездие, как Курьер разносит послания, притягивающий магнитом неприятности и ищущий эти неприятности себе на голову. Последняя жизнь грозилась оказаться до смешного короткой, но сожалений не было. Я ещё никогда не чувствовал себя настолько свободным.

***

А когда я в первый раз его поцеловал, то Бун мне просто врезал. Он, кажется, даже и не удивился. Не, ну а что? Очередной заскок ненормального попутчика, эдакий будничный порыв. Поддаваться им без раздумий уже настолько давно вошло в привычку, что возможные последствия совершенно не волновали, да и вообще — Удача любит смелых. Меня она любит вдвойне, но тут уж виноват договор: меня не любить не могут, потому что я верно и самоотверженно служу уже восемь жизней подряд. И пока что оправдываю оказанное доверие. Это случилось ночью. И почему все дни слились в один тягучий и жаркий комок из песка, горячего асфальта и запаха крови с потом? А вот стоило тьме опуститься на Пустошь, как наступало совершенно другое время. Время, когда любое слово имело свой, крайне важный смысл, а каждое движение успевало врезаться в память. И та ночь была какой-то особенной. Я точно знал это — левая ладонь предупреждающее чесалась, как любила делать перед чем-то важным, — поэтому тихонько мурлыкал себе под нос «Одинокую звезду» и мешал видавшей виды ложкой остаток консервов, изредка облизывая вымазанные довоенной тушёнкой пальцы. Под конец изматывающего дня два путника не слишком разборчивы в месте для ночлега, согласны и на тень от большого валуна. Опасно, кто спорит, но сон по очереди — великая вещь. В тот раз честь дежурить первым досталась мне. Ну или я вызвался сам, а Бун просто не стал спорить: отходняк от кучи вколотых стимпаков лишает последних сил, а мои несколько ссадин с широкой царапиной на щеке — мелочь, не больше. Как бы он ни старался ловить грудью пули, Неудача продолжала воротить нос. Оставалось только ухмыльнуться. В костерке уже тлели угли, а плечи завернувшегося в спальник Буна бесшумно вздымались — он ушёл к Морфею. О нет, темно не было. Совсем. Ночи в Мохаве светлые — песок под ногами с наступлением сумерек будто бледнеет: становится похож на обглоданные кости брамина, светлее неба и даже луны. В голове крутилась заманчивая идейка по улучшению крышко-мин, но лежащие на расстеленной рядом тряпке револьверы вместе с шомполом и оружейным маслом смотрели безмолвно и обвинительно. Будто сообщали: без должного внимания в очередной драке с рейдерами где-нибудь, что-нибудь, да обязательно заест. Револьверы эти — настоящие старики, которые вполне могли поучить окружающих жизни, если б умели говорить. Ага, Удача обожала стрельбу по-македонски. Как и стрельбу от бедра. — Lone star shine down on my home town, — напевал едва слышно, покачивая головой в такт несуществующей мелодии. Даже если начать голосить — Бун не проснётся. Как бы чутко он не спал, к пению иммунитет выработал быстро. Устроился я так, чтобы спокойно наблюдать за чужой спиной. Собственные предпочтения ничуть не волновали, но интерес — интерес вызывали. Телу всё равно, особой требовательностью оно не отличалось, а вот я просто не мог остаться в стороне. Не думаю, что такое вообще возможно — слишком уж сильно желание сунуть всюду нос. Мы с Фортуной ненавидим скучать, и лучше уже остаться совсем без носа, чем разочаровывать её. В то время рядом был только Бун — вот всё внимание и ему и доставалось. Одно было ясно: его я, как это говорится, не хотел. Как там бывает? Жар в паху, бабочки в животе? Глупости. Ничего этого не было. Только любопытство, болезненное и сжигающее — а горячее возбуждение нахлынет уже потом. Теперь-то знаю. Но тогда я просто-напросто не чувствовал ничего. Лишь чешущуюся ладонь, размытые рассуждения обо всём на свете, да слова песни на языке. А потом пришла она. Мысль. Не мысль даже, а навеянный воспоминанием бред. Поэтому и стоило распинаться о собственной амнезии: это всегда неожиданней снайперского выстрела. Запах курева, хриплый смех, блестящее кольцо в ухе… А на вкус он такой же? Безумие, вот чем это было. Безумие, порыв и любопытство без единой задней мысли. Но разве я не странный? И никогда не сопротивлялся порывам, потому что сопротивляться им — ну что за скукота? А я уже стоял над Буном, задумчиво слизывая остатки тушёнки с подушечек пальцев. Медленно опустился на колени и отчего-то задержал дыхание. Удача, полная предвкушения, хлопала в ладоши где-то за спиной. Нахмуренные брови с глубокими складками между, упрямо сжатые губы. Даже во сне Бун выглядел готовым отбить атаку сотни легионеров и принять благородную смерть в бою, поэтому никакого откровения на его лице не было. Даже берет на месте. И… очки тоже? Но тут вспомнилось, как он кулём плюхнулся на спальник и почти сразу уснул, и удивляться я передумал. Одному только Буну известно, почему он так редко снимает эти дурацкие стекляшки. Впору смеяться, но я и вправду не знаю цвета его глаз. На свете есть мало вещей, насчет которых категоричен Курьер, но взгляд в глаза — одна из них. Глаза — зеркало души. Не верьте, фыркайте, отмахивайтесь, но это так. Стоит лишь раз взглянуть человеку в глаза — и понять, кто он такой. Что он такое. Подарок Удачи? Привилегия сумасшествия? Понятия не имею. Я не видел настоящих глаз Хауса, когда тот вещал о своих планах, поэтому не поверил ему ни на грош. У полковника Шу глаза светлые, уставшие и хорошие; Вероника всегда насмешливо глядела удивительно карими глазами с теплой и добродушной хитрецой. Тоже хорошей. Глаза Вульпеса — плутовские, обманчиво голубые и злые. Не злобные или жестокие, нет. Просто — нехорошие. А у Грэхема… Взгляд Грэхема был выжжен, как и его кожа. Пустые, с тонкой коркой пепла глаза, даже без той яростной веры, о которой тот толковал и во имя которой убивал. Что ещё раз подтверждало — он сам не верит в то, что говорит дикарям. Улиссу в глаза я не смотрел — из солидарности. Как дань уважения, от одного Курьера к другому. Что же до Буна — я не знал, хороший он или плохой, не знал ни единой чужой мысли; его душа и вправду была потемками. А любопытство мучало: до чесотки, до бессонных ночей, до койотового воя. Можно соврать, что никогда не получалось уловить момент — взглянуть именно тогда, когда на лице вояки уже не было тёмной брони стекла, но нужно ли? Я боялся. Чертовски. Боялся взглянуть ему в глаза и увидеть там мертвецкую пустоту и матовую пленку безразличия. Увидеть в них отражение глаз Грэхема. Для адепта Удачи, давшего обещание, это просто невыносимо. Дал слово Удаче, что когда-нибудь взгляну — обязательно взгляну, любопытство не может иначе — но позже, чуть позже, ведь смотреть в глаза тому Буну, который одной сухой Мохавской ночью согласился пойти с мной, было страшно. А на свете существует не так уж много вещей, которых может бояться Шестой. И снова, поддавшись порыву, протянуть руку, чтобы снять раздражающие стёкла — но чужая рука резко, как удар касадора, взметнулась вверх, перехватывая запястье. На меня смотрели внимательно и тяжело, тут даже очки не помеха: по спине пробежал знакомо-весёлый холодок, как всегда перед чем-то особенно безрассудным. А если ещё и рука при этом чешется — жди беды. Или веселья? Две стороны одной монеты, для адепта Удачи уж точно. — Слишком медленно, — обдало теплотой выдоха и каменностью ничуть не сонного голоса. Солдафон. Какой же солдафон. — Что? — Если хотел свернуть шею — слишком медленно. Замолкли хлопки со стороны Удачи — хитрая лисица недоумённо замерла. Всё пошло не плану, ха? А я же просто не смог сдержать хохота: — О-ох, ткни мне дулом в глаз, если эта холодная ночь не превратит нас всех в шутов и сумасшедших!.. Бун до того удивился, что отпустил моё запястье; запнулся, приподнимаясь на локтях. Жизнь явно не научила вояку брать в расчёт Курьерскую непредсказуемость, и уже в следующий момент после роковой ошибки я его целовал. Секунда, всего секунда, чтобы среагировать — но этого хватило, чтобы насладиться сумбурным жаром, сухостью и вкусом войны. Бун мог пахнуть как угодно и быть на вкус совершенно любым, но для меня он оставался войной Старого Мира: много горечи и пыли, целый край тоски, и что-то пьянящее, но совсем чуть-чуть — у самого краешка рта. Где-то рядом взорвалась овациями непостоянная Госпожа. А потом я полетел на землю от мощного удара в челюсть. — Никогда. Больше. Не смей. Так. Делать, — зло, но тихо и обманчиво ровно. И когда к концу голос снизился до шёпота, стало по-настоящему страшно. Кому-то, не мне. Я лишь поднялся с извалянной в грязи спиной, отряхнулся и показал ему язык: — О-кей, если ты против. И попрошу больше не буйствовать — ещё столько неубиенных легионеров на счету! Немного чипсов в честь примирения? Я врал — безбожно, и оттого легко врал, ведь твёрдо был уверен, что сделаю это снова. Любопытство никуда не делось, а лишь неистово желало продолжать, покуда этому и без того мёртвому миру не наступит конец. Да и недовольная Удача подливала масла в огонь: недоверчивость Буна испортила ей представление. Я был слишком безумен, чтобы остановиться в самом начале.

***

«I'm gonna change you like a remix, Then I'll raise you like a phoenix»

Буну стоит умереть. Умереть, чтобы понять и начать наконец-то жить, а не искупать грехи, шагая по заколдованному кругу. Но умереть не так, как хотел он сам. Совсем по-другому. Слишком уж глупо ждать смерти от пули, когда ты следуешь за самым удачливым сукиным сыном в Мохаве. — … И я выстрелил. Редко приходилось жалеть о любопытстве, но всё когда-то случается впервые. И в тот момент стало не по себе: легко представить беспомощную ярость, остро царапающую и распирающую грудь; комок в горле — ты знаешь, что нужно делать, но легче от этого не становится. Ничуть. Теперь, став цельным самим собой, но всё-таки немного другим, я понял, как сильно мы похожи. И догадался, почему ощущение неправильной беспомощности оказалось таким знакомым. Мать умирала у меня на руках. Не вызывает слёз? О-кей, она умирала в немыслимых страданиях, и выход оставался один. Ужасный, но правильный выход. Самая первая жизнь, и тот пацанёнок ещё не знал, каково это — умереть, оставшись жить, и возродиться, не сгорая до пепла. Грэхем почувствовал всю прелесть подобного перерождения, потому что сам не успел дотлеть до конца в прямом и переносном смыслах, что делало нас тоже похожими. Похожими и одновременно разными: у него был Бог, у меня — Удача. Бун говорил тихо и бесстрастно, выцеживая слова в рваные, куцые предложения, а его сдавшееся «хорошо» в начале звучало скорее угрожающе, чем смиренно. Я не жаждал ответа, но получил. Нет, не так — жаждал, но не ожидал получить. Вот тебе, мистер «супер-любопытный-болтливый-удачливый-засранец», вот удар под дых, может хоть помолчишь наконец. Пристрелить свою жену, свою беременную жену; и ничегошеньки не меняется от того, что ради неё же самой. Говорить об этом Буну наверняка будет нелегко и через десять лет. Чёрт, да это никогда не будет легко. Из-за голоса можно подумать, что ему всё равно. Бун всегда так делал, когда касался личного — будто пересказывал чью-то скучную историю, услышанную давным-давно. И только кисти рук выдавали: напряжённые, сжавшиеся до побелевших костяшек и чёткого рельефа выпуклых вен. В какой-то момент начинало казаться, что он разговаривает сам собой, прямо как я, обращаясь к себе, убеждая или спрашивая. А потом тон неуловимо менялся, и вот на тебя уже снова смотрят и как-то пренебрежительно договаривают вроде: «Да, я убил свою жену, но сделал всё правильно, и вообще, всё это глупости, так и должно было произойти, так мне и надо, и осталось только дождаться собственной смерти». Утрирование, да — но для меня всё звучало именно так. И, нет, я не собирался его обвинять или ещё что-то. Не имею права. Меня там не было. А следующие его слова заставили застыть соляным столбом и кое-что понять в отношении этого придурка в очках. Все люди — разные. Кто-то привык жаловаться на Судьбу (этой старушке достаётся больше остальных), кто-то сваливает свои ошибки на окружающих. Кто-то безумный, вроде меня, считает, что всем свойственно ошибаться, но виноваты просто плохие дни, когда Удача устаёт, и её сестрица начинает творить всякие гадости. А кто-то, вроде Буна, выбирает самый наихудший, убивающий, бессмысленный, но правдивый выбор — винить во всём себя. И из-за того, что у него в жизни произошло много тяжёлых и горьких вещей, кредо «я виноват во всём дерьме, что происходит рядом, это расплата за ошибки» добралось до маразматических высот. А когда он всерьёз предложил держаться подальше, банально захотелось ему врезать. Ага, снова. Оттого что бред-бред-бред-бред. Бред всё, что этот идиот говорил. Такой же бред, как боги — я-то знаю. Неудача есть, но нет людей, которые её притягивают, лишь те, кто в это поверили. И вот к ним-то она и радостно присасывается, с довольным причмокиванием и урчанием. Не оставалось сомнений, что этот снайпер был её самым вкусным обедом. А в голове всё бухало: Он думает, что Карла умерла из-за него, что ему вообще не надо было к ней приближаться, он винит себя в её смерти, он… Как испорченная, заевшая запись голодиска, впивалось в виски на пару с болью, царапало изнутри кадык. А потом — поднялось тошнотой к горлу. В какой же он жопе. И ещё сильнее захотелось Буна спасти, вытащить из этой самой жопы. Прямо сейчас — схватить за плечи, встряхнуть, сорвать очки и посмотреть прямо в глаза — светлые, тёмные, добрые или злые, неважно — и сказать: Вины нет. Потому что мы сами её выдумали. Но было рано. Слишком рано. Так что порыву пришлось затаиться; да и тот сам прекрасно понимал — не время ещё. Бун считал, что Карла и ребенок — за Биттер-Спрингс, что вся его жизнь — за Биттер-Спрингс. Будто ошибка велика настолько, что одной душой — своей собственной — не обойтись. И судьба, эта ненасытная тварь, которую он ненавидел, в расплату и наказание жрала все, что оказывалось поблизости, раз уж Бунов срок к концу ещё не подошёл. И охота на легионеров была не сколько местью — способом наконец-то дать судьбе то, чего она так желает. Покончить со всем. Покончить с виной, с проклятием, с наказанием, с грузом ошибок. О да, если в переломный момент Бун остался Буном и позволил вине придти, то после смерти матери я нашёл силы. И когда Удача нашла меня, я сгорел. Потому что без пепла не появиться ни фениксу, ни новой жизни, ни договору. А он же — он искал смерть, ждал её, как возможность отыгрыша, как расплату. Сунуть себя этой самой судьбе в пасть, чтобы та подавилась и больше никто не страдал из-за чужой ошибки. «Жизнь — это повесть, которую пересказал дурак: в ней много слов и страсти, нет лишь смысла». Но любой может найти важное даже в самой беспросветной темноте. Песни? Мохаве? Чипсы? Незабываемые лица других игроков, когда в первой же раздаче у меня оказывается стрит-флеш? Да, ради этого я живу. Ради Удачи, ради веселья, ради всех уголков, куда ещё не успел сунуться Курьерский проколотый нос за последнюю жизнь, оттого и самую сладкую. И — о-ох, укуси радтаракан — ради Буна. Поэтому мы с одной хитрой лисицей были одинаково возмущены. Но — ещё рано. Потому что Карла, потому что ребенок. Такое не заживает сразу. Такое никогда не заживает, лишь криво, неправильно срастается, как сломанная кость. Бун и до этого душою хромал на одну на ногу; что будет теперь — представить не могу. Не могу, но надо, раз уж чужим костылём вызвался. Да каким костылём — костоправом! Бояться докторов и добровольно вызваться врачевать чужую душу. Ага, это так по-Курьерски. Вот же ж самоуверенный ублюдок. Откуда-то со стороны Фортуны. С восхищением, кажется. А где-то в глубине сидел иррациональный, но неожиданно пугающий страх. А что, если Госпожа не всесильна? Что, если одному из адептов даёт то, что отбирает у кого-то другого? Вдруг это и есть причина существования Бунов и Курьеров, и они никак не должны встречаться — ведь Курьеры всегда могут поделиться собственной Удачей, а вот Бунам ничего не остаётся, кроме как наблюдать за чередой неудач и бед, разрушающих их жизнь? Эта мысль, порождение сумасшествия и бреда, едва ли забавляла в своей жуткости, но обдумывать её оказалось весело. Потому что тогда чувствовалась ответственность за вояку, потерявшего из-за меня Удачу; а ведь я уже решил вернуть его из мёртвых, так или иначе. Хорошо, что хватило ума не говорить подобную чушь вслух. И всё-таки гадкое это слово — «вина».