giorni di splendore e sole

Это было жаркое, душное южноевропейское лето. Казалось, что вся Италия — сочная, живая, громкая — ныне погрузилась в длительную сиесту, и каждый шорох пролетающей мухи можно было услышать даже самому невнимательному и погруженному в свои мысли прохожему. Молодая шумная страна превратилась в старого, немощного старика, спасающегося от испепеляющего солнца в прохладе камней своего дома. В небольшой комнате, в которой скрывались от душного лета Фуго и Наранча, было жарко, как и везде; белая ажурная прозрачная занавеска на открытом окне, предаваясь редким порывам золотого ветра, порой приносила в комнату драгоценную прохладу, которую молодые люди благодарно впитывали в себя, слегка приподнимая подбородок, но в остальном погода оставалась сонной и расслабленной. Фуго не счёл высокую температуру воздуха достаточной причиной для отмены занятий, поэтому Наранче пришлось смириться с тем, что в такой неподходящий для учебы день ему придётся заниматься этой глупой и ненавистно сложной математикой. — У меня мозг не соображает, — Наранча лежал на полу вниз животом, опираясь на локти и почти по-детски болтая в воздухе ногами. На тетрадку, лежащую перед ним на полу, он смотрел со смертельной скукой во взгляде. — Из-за жары вообще не могу думать. — У тебя мозг не соображает не из-за жары, а на постоянной основе, — отрезал Фуго. Несобранность Наранчи начинала его раздражать. Исполняющий обязанности учителя юноша поднёс пальцы к переносице и прикрыл глаза, чтобы успокоиться и сделать свой голос более мягким. Когда он задавал следующий вопрос, то тон его голоса казался совершенно спокойным. — Что происходит с нулями при умножении? — Ну… цифра становится нулём, — протянул Наранча. «При умножении на ноль число становится равным нулю». Фуго повторял ему это ни один раз, однажды даже с использованием выверенного способа с участием крика и оскорблений, поэтому это правило простейшей арифметики Гирга был в состоянии запомнить. Наранча отвёл взгляд от тетради в поиске более интересных и ярких предметов, которые можно было бы рассмотреть. Комната была убрана скудно, но что угодно было приятнее и интереснее, чем математика. Деревянная односпальная кровать, пустой комод, письменный стол, про который они благополучно забыли, небольшое окно с белой кружевной занавеской. Необжитая, скучная чистота. Даже потолок низкий — особо не полетаешь своим стендом Aerosmith. Наранча подумал о том, как, наверное, Фуго грустно и тяжело владеть стендом, который почти нельзя использовать. — Тогда какого чёрта, объясни мне, какого чёрта у тебя в последнем примере получился не ноль?! — фраза, которая изначально произносилась выверено, с акцентом на каждом слове, в конце сошла на настоящий крик. Явное выражение отсутствия интереса у ученика разозлило Фуго. — Почему 3880, умноженные на 0, у тебя это 3800, а не 0?! — Разве там не ноль? — крик раздраженного преподавателя сразу вывел Наранчу из скучающей неги и заставил сесть на колени и вернуть взгляд на написанное в тетради. После знака равенства красовалось громкое, представительное четырехзначное число. Неправильный ответ. Наранча мысленно заскулил. — Сколько раз я должен повторять тебе, прежде чем ты научишься?! Тупой идиот! Мы повторяем это снова и снова, постоянно, изо дня в день, и снова, и снова, и снова ты ошибаешься! В элементарных вещах, которые ты, чёрт возьми, уже знаешь! Ярость захлестнула Фуго. Он не знал, что его злило больше — глупость Наранчи, его несобранность, или, что вероятнее, полнейшее отсутствие внимания к объяснению, которое он, Паннакота Фуго, ему любезно предоставляет, жертвуя своим спокойствием и временем. — Сто раз я тебе объяснял, что ноль, умноженное на любое число, даёт ноль, так почему, почему у тебя грёбаные 3800 в ответе?! Там должен быть ноль, так почему, объясни мне, почему ты поставил 3800?! Преподавательский гнев обрушился на Наранчу со всей силой. Допущенная ошибка объяснялась самим Наранчей страшной летней жарой. Было действительно душно, и разум несчастного ученика просто отказывался работать. Впрочем, отрицать справедливость замечаний Фуго тоже было нельзя. — Я не знаю, понятно?! Мне душно и жарко, и я забыл. Это вообще была твоя идея сегодня позаниматься! — Да потому что если мы не будем постоянно заниматься, то тупая твоя голова так ничему и не научится! — и без того громкий крик Фуго захлестнула новая волна ярости. Он уже был готов воткнуть в мягкую щёку оправдывающегося Наранчи какой-нибудь острый предмет. Например, шариковую ручку, которая так удобно лежала между юношами. — Как можно забыть то, что мы выучили уже давно?! Ты сам только что сказал, что при умножении на ноль число становится нулём, так какого чёрта оно у тебя им не стало?! В следующую секунду Фуго в одно движение оказался рядом с Наранчей. Его бледные и сильные аристократические руки схватили ученика за голову и стали трясти, пытаясь выбить из последнего всю глупость и весь проявленный идиотизм. — Какого, блять, чёрта, — каждое сказанное сквозь зубы слово разъяренного преподавателя совпадало с движением трясущейся головы несчастного Наранчи. — Какого, блять, чёрта, у тебя при умножении на ноль, — последнее слово Фуго выделил с особой силой, — получился, черт тебя дери, не ноль?! Насильно трясущий головой сверху вниз Наранча попытался схватить Фуго за руки, но те мёртвой хваткой держали его череп; мышцы предплечий учителя были напряжены и казались каменными. Наранча сильно зажмурился. — Сколько раз я объяснял тебе это?! Сколько раз мы это проходили?! Объясни мне! Как, как можно было получить не ноль при умножении на грёбаный, мать его, ноль?! — Фуго так сильно тряс голову ученика, что казалось, что сейчас оторвёт её. — Да не знаю я! — прокричал в ответ Наранча, резко посмотрев прямо в разъярённые глаза друга. Фуго резко остановился. Его ладони всё еще держали голову Наранчи, но уже несильно, почти ласково. Юноша осознал, как близко они сейчас находятся. Он мог видеть каждую длинную темную ресницу и каждую застывшую слезинку в уголках больших сиреневых глаз, которые смотрели на него со смесью полного доверия, обиды и легкого страха. Он видел прилипшую ко лбу прядь волос, поры на носу и только начавший проявляться на щеках румянец. Они находились так близко, что Фуго даже видел собственное отражение в зрачках Наранчи. Повинуясь неясному порыву, молодой человек медленно запустил пальцы в темные волосы друга. Плавно, чтобы успеть ощутить мягкость его чёрных непослушных волос, которые тот привычно сдерживал оранжевой повязкой, Фуго проник пальцами к коже головы, а затем немного оттянул мягкие темные пряди, сжав собственные ладони в кулаки. Ему хотелось трогать эти черные и слегка слипшиеся волосы, дикие и неугомонные, как и их владелец, запоминать их, перебирать пальцами, оттягивать до боли, и тот факт, что эта милая неразумная голова так удобно, доверчиво предоставлялась его власти, лишал его рассудка. Возможно, причиной его странных действий и мыслей была летняя жара, а может, таким способом Фуго пытался успокоить самого себя. Как жаль, что получалось в точности наоборот. Горячность и обида во взгляде Наранчи сменилась озадаченностью. Его большие глаза всегда являлись зеркалом его души: любая смена настроения сразу же отображалась во взгляде и выражении лица. Его можно было прочесть как книгу, и для этого даже не понадобился бы стенд. Фуго отпустил черные пряди волос и медленно переместил ладони к лицу своего ученика. Нежно, почти не прикасаясь к коже, он взял его лицо в свои руки и ласково провёл большими пальцами от носа к скулам, очерчивая сиреневые глаза, легкие синяки под ними и каждую маленькую капельку пота, образовавшуюся на нежной, почти детской коже. Наранча был старше Фуго на год, а казался таким юным и красивым. У него было нескладное подростковое тело и неуклюжая фигура. Грязные, непослушные волосы и взбалмошный характер. Он был шумным, маленьким бесёнком, и его маленький горделивый нос часто лез туда, куда лезть не следовало бы. Но Фуго всё равно относился к нему с большой душевной теплотой и мягкостью, ещё со времён их первой встречи. И всегда был бесконечно благодарен за то, что Гирга терпит его непростой характер. Паннакота закрыл глаза и опустил голову. Он отнял ладони от лица сидящего напротив Наранчи, на лице которого читалось крайнее недоумение из-за внезапно проявленной по отношению к нему нежности, и тяжело вздохнул. — Ладно. Давай так: я пишу тебе сейчас несколько примеров, а ты решаешь их и показываешь мне. — Угу, — кивнул Гирга, сначала неуверенно, а потом резко. Пальцами с по-детски криво подстриженными ногтями он сжимал колени, словно пытаясь скрыть своё внезапное смущение. Фуго неровно отдалился от друга, стараясь не смотреть ему в глаза. Он не знал, что творилось у Наранчи в голове, и стыдился узнать. У него самого в душе бушевали неясные и даже постыдные чувства. Быстро набросав на листе бумаги примеры, которые из-за горячей головы получились странными и повторяющимися, Паннакота протянул тетрадь ученику. Наранча обречённо вздохнул и принял свою привычную позицию — лежа на животе, болтая в воздухе ногами, опираясь на одну ладонь и держа шариковую ручку другой. Знакомая картина успокоила Фуго, сам Наранча полностью переключил своё внимание на математику, а витавшее в воздухе напряжение стало исчезать. Паннакота принял удобное положение, опершись на колено и поджав под себя ногу. Наранча лежал на полу и со скучающим видом что-то писал в тетради. «Наверняка допускает очередные ошибки», — мысленно улыбнулся Фуго. Звук черкающей ручки по бумаге и неясное бормотание, которым Гирга сопровождал все свои расчёты, действовали умиротворяющее. Паннакота понял, что от прежней злости, бушевавшей буквально несколько минут назад, не осталось и следа. Напротив, его мысли были заняты другими чувствами, куда более темными и непривычными — виной и вожделением. Он видел, как тёмные пряди чёлки падали к длинным ресницам юноши, и как они смахивались рукой или наклоном головы. Видел, как на выгнутой шее, стянутой чёрными ремешками, скатывалась капелька пота, как она очерчивала мышцы и падала к ключицам. Видел, как непроизвольно открывался маленький желанный рот, и как зубы закусывали нижнюю губу, когда Наранча сильно задумывался над решением. Видел, как пальцы с силой надавливали на ручку и выводили на тетрадном листе ответ. Видел, как ноги игриво двигались вверх и вниз, а затем, в мгновение размышлений, останавливались на некоторое время — в эти минуты Наранча был похож на натурщика, застывшего перед художником в нужной живописцу позе. Видел, как изгибалось его тело, подростковое и нескладное, как обнажались неприкрытые материей мышцы его спины. Он видел, как Наранча сдувал ртом непослушные волосы. И как задумчиво покусывал край шариковой ручки. Фуго, до этого смотревший на друга исподлобья, отвернулся и сильнее закопался в светлые пряди своей чёлки. Воздух вдруг стал для него слишком горячим. Даже дышать было трудно — с каждым вздохом юноша будто проглатывал ком с тысячью воткнутыми в него иголками. Паннакота дотронулся до своего лба и понял, что он покрыт испариной. Фуго стал менять позу, стараясь прикрыть пах, и все его движения в тот час стали ломаными и ватными. Чёрт, чёрт, чёрт. Он резко встал и отвернулся. — Всё хорошо? — протянул Наранча, поднимая голову. Гирга был рад переключить внимание с ненавистных примеров на приятеля. — Да, да, — неровно ответил Фуго, одной рукой держась за стену. Он пытался отдышаться, но терпел неудачу. Взгляд был мутным, а голова — горячей. — В глазах вдруг резко потемнело… Из-за духоты. Я за водой, сейчас вернусь. Юноша выбежал из комнаты, оставив озадаченного Наранчу в одиночестве. Быстрее, быстрее. Он уже почти ничего не видел — пелена застилала ему глаза. Только добравшись до уборной и закрыв за собой дверь, Фуго почувствовал себя в безопасности — мнимой и неполной. Чёрт, чёрт, чёрт. Он оперся на раковину, резким движением руки ослабил галстук и попытался отдышаться. У него встал на Наранчу. Юноша открыл кран и ополоснул лицо холодной водой. Он смотрел на Наранчу и у него встал. Господи. Фуго закрыл лицо руками. Капли воды стекали по нему, смешиваясь с потом и слезами, затекая в открытый рот. Он захлебывался. За всю свою жизнь он не мог бы вообразить более мерзкой ситуации. Он помнил, каково это — ощущать на себе противные сальные взгляды преподавателя, слышать его неуставные комплименты и комментарии, чувствовать чужие мерзкие руки на своём теле, чувствовать их там, где быть не должно. Сама мысль о том, что это похотливое университетское ничтожество могло засматриваться на него, всегда вызывала бешеную ярость. Фуго помнил, с каким удовлетворением он ударял книгой по преподавателю, с какой злостью он наносил один удар за другим. Осознание того, что теперь Фуго стал тем чудовищем для Наранчи, каким для него был тот ублюдок, называвший себя профессором, приводило его в ужасное состояние. У Фуго дрожали руки и сбивались мысли. Он буквально физически чувствовал ненависть и омерзение к себе — чувства кошмарные и разъедающие. В кране всё ещё шумела вода; Паннакота, пытаясь успокоить хотя бы тремор рук, снова оперся на край раковины. Он ненавидел себя. Он любил Наранчу — любил как друга, как соратника, как человека, за чью жизнь он считал себя персонально ответственным. Ещё с того времени, как увидел его на улице — грязного, голодного, с несчастным больным глазом, — он почувствовал нужду защищать и заботиться. Решение привести Наранчу в ресторан к Буччеллати казалось таким правильным и естественным, будто поступить иначе не смог бы никто другой. За время службы в Passione Паннакота привязался к темноволосому юнцу ещё больше. И сейчас, когда он, Фуго, понял, что чувствует к Наранче куда больше, чем следовало бы чувствовать товарищу по команде и учителю, ненависть, смешанная с непониманием, вожделением и отрицанием, застилала ему разум, лишала здравомыслия и заставляла ощущать отвращение к себе, к своему разуму и телу. Юноша, всё ещё тяжело дыша, поднял голову и открыл глаза. Зеркало отражало отвратительную картину. Веки покраснели и разбухли, светлые пряди чёлки намокли и прилипли к лицу, галстук выбился из пиджака. Жалкий вид. Он был жалким. Жалким и отвратительным. Считающим, что может себе позволить смотреть на Наранчу таким образом, рассматривать его тело, задерживать взгляд на его плечах и губах. Интересно, какие они, его губы? Мягкие и обкусанные? Жёсткие и обветренные?.. Мысль о том, что он никогда этого не узнает, убивала его подобно пуле или мечу. Фуго резко ударил раковину кулаком. Ладонь соскочила с покатой поверхности, и он не получил ничего — ни удовлетворяющего удара, ни разбитой раковины, — только тупую боль в руке и легкую ссадину. Паннакота выругался. Ему хотелось рвать и избивать — или чтобы кто-то разорвал на части и избил его. Фуго не имел даже права задумываться о подобном. Он сгорал от стыда. Раздался стук в дверь. — Эй, всё нормально? — голос Наранчи был обеспокоенным, но таким же звонким, как и всегда. Мысль о том, что Гирга волновался о друге и покинул комнату, чтобы осведомиться о его состоянии, приятно обогрела душу Паннакоты. Он подумал о том, как сильно любит звук этого по-мальчишески детского голоса. — Я не знал, куда ты пошёл, но услышал непрекращающийся шум воды и подумал, что это ты. — Да, всё хорошо, — юноша постарался ответить как можно более буднично. Он выключил кран и наспех поправил галстук и волосы. — Мне уже лучше. Фуго открыл дверь и заставил себя выдавить улыбку — не для себя, для Наранчи. Вообще, он не умел хорошо улыбаться, но даже это неловкое нервозное искажение губ обрадовала Гиргу. Последний кивнул, на мгновение задержал внимательный взгляд на лице друга, а потом радостно сообщил: — Знаешь, у тебя там некоторые примеры повторяются! Мне их даже решать не пришлось! Фуго тепло посмотрел на Наранчу и улыбнулся по-настоящему.