Don't go away mad (just go away)

Сэм смотрит на него, как блядски перепуганная кошка на бешеную собаку. И она чертовски, мать её, права, раз боится. Винс кипит от злости, подогреваемой выпитым алкоголем — не настолько, чтобы быть вдрызг пьяным, не сегодня. Как бы ему ни хотелось, но мозги нужно было сохранять хотя бы относительно трезвыми. Эта сучка скрывала от него дочь. Святая Сэм, мать её. Святее некуда. Святая шлюха, разве что. Нет, Винс Нил никогда не был отцом года. И он знает, что отец он хуевый. Уж как есть. Он даже не помнит, когда в последний раз виделся со своей дочкой… хотя сына вот в Диснейленд водил. Там он Сэм с ребёнком и увидел, прямо в толпе. Он слишком хорошо знал её, чтобы не узнать. А уж срастить два и два он мог, даже не очень-то шаря в математике ещё со школьных времен. Малявке на вид было лет пять. Как раз чуть больше пяти лет назад Винс и Сэм расстались — она просто свалила от него, а он и не был против, освободив место в постели для Бэт Линн. И, возможно, Винни не блистал умом и догадливостью, но сомневался, что после ухода от него Сэм радостно кинулась скакать по хуям. А, значит, дочь-то его. Винс думал, его отпустит. Нихера. Его не отпустило. Ух, как же у него кипит от злости! Сэм хочется встряхнуть за шкирку, выбить из неё всю дурь, всю её нахрен никому не нужную гордость — какая вообще может быть гордость, когда она светит сиськами за деньги?!  — И как долго ты собиралась её от меня скрывать? Со злорадным наслаждением он наблюдает, как меняется её лицо, искажается от ужаса. Так тебе, сучка. Никто не может обкрадывать Винса Нила, даже если речь идет не об имуществе, а о ребенке.  — Не понимаю, о чем ты, — Сэм поджимает губы, но чертовски поздно. Её первая реакция выдала всё. — Винс, пусти, больно. Пальцы на её остром локте он сжимает так, что синяки точно останутся.  — Всё ты понимаешь, — выплевывает он. — Поехали, поговорим. Сэм снова пытается вырваться, и Винс понимает, в какой же она панике. Правильно, ей стоит паниковать. Если бы он выпил ещё, то вряд ли смог бы держать себя в руках, ну а если бы нажрался в хлам, то даже подойти бы к ней не смог. Но он специально бухал не слишком много.  — Я с тобой никуда не поеду. Всё кончено, Винс, — у неё дрожит голос. Её страх на вкус для Винса почти как виски, льется на вздыбленные нервы. Она должна была сказать. Не важно, собирался он видеться с этим ребенком или нет, собиралась она подавать в суд и получить свою законную долю от его заработанных собственным потом денег, но она должна была сказать. Это и его ребенок, на минуточку.  — Поедешь, — он снова тянет Сэм на себя; она упирается ладонями в его грудь, и у неё в глазах застывает паника. Она понимает, что проебалась. — Я видел тебя с ребенком. И не вздумай пиздеть, что сидишь с чьей-то дочкой. За тупого меня держишь? А она изменилась. У малышки Сэм появились зубы. Малышка Сэм умудрилась взять его за хуй, тогда, во время приватного танца, и, пока они снимали клип на «Girs, Girls, Girls» в нескольких стрип-клубах за один день, Винс думал только о ней — даже когда Шариз перед камерой на руках таскал, всё равно думал только о Сэм. Которая, оказывается, его наебала.  — Давай. Расскажешь мне о моей дочке. Кто бы знал, чего ему стоит сохранять выдержку, спасибо относительной трезвости.  — Я позову охрану, — шипит Саманта. Щурит злые-злые глаза, совсем как львица, готовая растерзать любого, кто приблизится к её детёнышу. Точно такой же взгляд видел Винс у Бэт Линн, когда ещё пытался общаться с Лиззи: он в те годы был всегда если не пьян, то объебан. И не то чтобы что-то изменилось теперь.  — И что они сделают? — хмыкает Винс. — Их полномочия заканчиваются на пороге этого гадюшника. Давай, Сэм. Прошу по-хорошему. И в последний раз.  — А если нет? Злоба вспыхивает в нем с новой силой. Эта Сэм ему не знакома, но она, разъяренной кошкой защищающая своего ребенка, его выбешивает и возбуждает до такой степени, что в джинсах становится тесно. Винс бесцеремонно вжимается в неё бедрами, свободной рукой перехватывает Сэм за талию и чувствует, всем собой ощущает, как сбивается у неё дыхание. На хуй. Винс выпускает её, но не позволяет улизнуть — подхватывает и забрасывает к себе на плечо. Всё-таки хорошо, что он сегодня на машине. Сэм колотит кулаками по его спине, злющая, как ведьма, но сама виновата. Винс сваливает её в машину, прямо на заднее сидение, спасибо открытому верху, и запрыгивает в водительское кресло прежде, чем Сэм, взлохмаченная и разгневанная, поливающая его несвойственными ей прежде матерными ругательствами, успевает вылезти из Ягуара. Адреналин и злость кипят в крови у Винса.  — Ты свихнулся?! Выпусти меня! Вместо ответа он поворачивает ключ зажигания, и мотор мягко урчит. Вот теперь они поговорят. Никуда не денется. И всё ему расскажет. * * * Никаких больше, в задницу, обшарпанных мотелей. Винс привозит Сэм к себе домой. Не в дом, где живет с Шариз, это было бы слишком жирно для неё, а квартиру, которую специально купил, чтобы порой зависать там с подцепленными в барах фанатками или группиз. Шариз могла думать, что Винс одумался и перестал ей изменять — он, видит Бог, и сам бы хотел этого, — да только вот иногда его клинило. Как с Сэм. Он думал, что трахнется с ней, и его отпустит, но они уже несколько раз трахались, а его все не попускало. Правда, сейчас ей больше хотелось набить её хорошенькую физиономию.  — Мне нечего тебе сказать, — Сэм отворачивается от него к окну, будто пытается спрятаться. — Я не знаю, кого и где ты видел, но я не обязана перед тобой отчитываться…  — Да нахуй, Сэм! — Винс хватает со столика стакан из толстого стекла, швыряет об пол. И пусть скажет спасибо, что не об её личико. — Я не тупой! Она вздрагивает. Выдержка после работы в стрип-клубе у Саманты появилась отменная, это Винс уже отметил. Злится, но держит свою позицию, вцепилась в неё, как проклятая. Выбить бы из неё это признание. Он сам уже не понимал, зачем, ведь не собирается с дочерью видеться. Или собирается?  — Нет, Винс, — голос Сэм ломается, она сжимает ладонями предплечья. — Ты тупой, если думаешь, будто я стану с тобой откровенничать. То, что мы пару раз переспали по старой памяти… По старой, мать её, памяти?! У Винса в голове шумит от злости, алкоголя и адреналина; он подскакивает к ней, хватает за плечи.  — Мне срать, с кем ты трахалась после меня, где, как и в каких ебаных позах! Но ты не имела никакого гребаного права скрывать от меня ребенка! И если я захочу, я докажу это в сраном суде, и малявку у тебя заберут, потому что ты работаешь в стрип-клубе, и я что-то сомневаюсь, что Джастис давала тебе подписать хоть какой-то контракт! Да и налоги за твою работу она вряд ли платит! За всю жизнь для Винса, не самого охренительного в мире оратора, это была самая долгая речь. Он даже чувствует, как пересыхает у него в горле, как не сохло даже после часа выступления на огромной, заполненной фанатами арене. Конечно, он не собирается подавать в суд, не такой он мудак. Да и зачем ему ребенок в доме? Он вполне может представить, как Шариз сначала назовет его кретином, а потом хлопнет дверью и уйдет навсегда. Ухода её Винс не хотел. Боялся. Любил Шариз до безумия… кто ж виноват, если при этом его хер жил отдельной жизнью? И кто виноват, если Сэм он хотел даже сейчас? Чем больше злился, тем сильнее хотел, хоть и понимал, что сегодня трахаться они точно не будут. Сэм смотрит на него, и Винс почти видит, как что-то внутри неё трескается, осыпается. Она делает шаг назад, качает головой.  — Какой же ты мудак… Он мудак, да. Но и она не лучше, раз решила, будто может скрыть от него ребенка. Пусть он и не стал бы возиться с малявкой, как самый лучший отец в мире, но по крайней мере, он знал бы, что она есть. И ни его бывшая подружка Тами, растившая его сына, ни Бэт Линн не могут его обвинить в том, что он своих детей не вспоминал. Видел редко, но деньги-то платил! Правда, когда Сэм забеременела, у него из денег был ещё хуй да нихуя.  — Я мудак? — он сжимает зубы. Желание ударить её захлестывает с новой силой. — А кто ты, если скрыла от меня дочь?  — Я пыталась её защитить, — с каждым словом Сэм что-то между ними ломается безвозвратно. Или очень надолго. — Что ты хочешь знать? Что, когда ты предложил Томми и Никки трахнуть меня, мне было как-то не до мыслей, почему у меня вовремя не пришли месячные? Или что мать выставила меня за порог, когда я приползла к ней, ведь идти мне было некуда? Или что я до девятого месяца работала в кафешке, разносила кофе, пока меня не выперли, потому что с ребенком я не могла бы уже так хорошо и много работать? Или что Джастис спасла меня, когда я доедала соль без хлеба, устроила к себе и позволила приносить ребенка в клуб? Хочешь знать, как девчонки из «Венеры» сидели с Лив… — она вздрагивает, замолкает, поняв, что назвала имя дочери. Что, по факту, призналась в наличии этой дочери.  — Значит, Лив… — Винс одним движением откидывает назад лезущие в лицо волосы. — А как полное имя?  — Тебя это не касается, — Сэм качает головой. — Тебя наша жизнь вообще не касается. И только попробуй искать встречи с ней. Иначе я расскажу всё Шариз. Пожалуй, это удар ниже пояса. Прямо по яйцам. Винс помнит Сэм другой, а теперь с каждой встречей она удивляет его всё больше. Скромная ученица католической школы научилась огрызаться на мир так же, как он огрызался на неё, а с рождением дочки явно превратилась в львицу, готовую откусить голову даже отцу своего ребенка. Или это так самки богомола делают? Что-то из школьной программы по биологии, да.  — Расскажешь — и что? — Винс хмыкает. Блефовать так блефовать. Он понимает, что ни она к Шариз не пойдет, ни он в суд не обратится. — Это всё слишком давно было.  — Спишь ты со мной и сейчас. А вот это правда. Винсу известно, что Шариз — та ещё ревнивица, и она скорее поверит Сэм, чем ему. Репутация бежит впереди него, и его невеста и так косится на любую девку, подошедшую к нему за автографом на сиськах. Шариз ему хер оторвет. И даже будет права. Каждый раз он обещал себе, что будет ей верен, ну хоть раз в жизни будет кому-то верен. Каждый раз проебывался. Сэм по-прежнему хочется ударить. А потом завалить на постель и выебать так, чтобы ходить не смогла. Потому что ему нравится, как она скулит и стонет под ним, царапает его спину. Всю свою ненависть на нём вымещает, но — Винс уверен — всё ещё любит его, как и раньше.  — Тебе не кажется, Сэм, что ты охуела? — он делает шаг вперед, заставляя её попятиться, наткнуться на кровать и, не удержав равновесие, плюхнуться на неё спиной. — Мне вот кажется, — черт, её тело под ним такое гибкое и охренеть какое желанное, что у него встает, — что ты охуела, — Винс упирается ладонями по бокам от неё. Сэм, надо ей должное отдать, упирается и изворачивается разъяренной кошкой. — Не хочешь послушать мою версию? Сэм бьет его кулаком в плечо. Ещё и ещё. Винс перехватывает её запястья, вжимает в матрас.  — Ты не сказала мне, что я буду отцом. Конец истории.  — Я хотела, — она поджимает губы, сглатывает комок в горле. — Я приходила в «Рейнбоу», чтобы сказать тебе, а ты был с этой… Бэт Линн. И я ушла. Винс помнит, что Никки и Джо её искали. Не то чтобы очень активно, однако Джо всегда была сердобольной — не была бы, не приютила бы Сикса в семьдесят девятом. И ей было жаль Сэм. Она с Винсом две недели не разговаривала после ухода Сэм, и ещё две недели потом дулась, а он вообще не понимал, за что. Потом, конечно, всё устаканилось. Саманта смотрит на него, и злость, которая в ней кипела, осыпается пеплом, оставляя только боль. И что-то у Винса внутри тоже осыпается, и бить Сэм уже не так хочется. У него есть ребенок. Их общая дочь. Должен ли он что-то решать с этим? Винс подумает об этом позже. Скатившись с Сэм, он садится на кровать, сжимает ладонями виски. Ему нужно выпить. Много. И поговорить с Джо. Не с группой же ему пиздеть, в самом деле! Когда Саманта уходит, захлопнув за собой дверь квартиры, Винс нащупывает на столике около кровати, где обычно валялись презервативы, тяжелую пепельницу, и швыряет её в стену. В «Рейнбоу» он так и не едет.