Счастье оказалось в другом мире

Сознание возвращалось медленно, будто пробиваясь сквозь вязкую, холодную тьму. Тело не слушалось: я не мог шевельнуть даже пальцем, а в голове стояла тяжелая муть, противная и липкая. Что случилось? Меня мутило так, что казалось, еще немного — и меня просто вывернет наизнанку. Я попробовал открыть глаза, но вспышка света ударила по ним, будто ножом по вискам. Голову прострелила острая боль, и я снова провалился в темноту. Очнулся оттого, что на меня что-то свалилось сверху, а потом мерзко квакнуло. Фу… лягушка. Я дернулся всем телом, пытаясь стряхнуть с себя это склизкое, неприятно шевелящееся существо. Получалось плохо — мышцы были словно чужие, ватные, но в конце концов мне удалось сбросить гадость. Лягушка спрыгнула и, смешно подпрыгивая, ускакала в траву. Где это я?.. Я осторожно приоткрыл глаза. Лес. Тихий, темный, чужой лес, окружавший меня со всех сторон плотной стеной. Как я мог оказаться здесь? Я зажмурился снова и попытался хоть что-нибудь вспомнить. И память, словно нехотя, начала возвращаться. Вот только лучше бы она так и не возвращалась вовсе. *** Идти по темной улице в неблагополучном районе в три часа ночи было страшно до дрожи. А понимать, что злая, оскорбленная вчерашним бегством шайка парней наверняка уже где-то рядом, поджидает за ближайшим поворотом, было и вовсе невыносимо. Но худощавый от вечного недоедания парень все равно упрямо тащился к общежитию, отчаянно надеясь, что сегодня, устав ждать, его мучители наконец ушли по домам. Институт, в котором он учился на медика, собственного общежития не имел, и студентам приходилось как-то выкручиваться: снимать квартиры на двоих или троих, а чаще всего — жить с родителями. Но он больше не мог оставаться с отцом. После смерти матери тот уже год пил не просыхая, бездумно спуская на водку и скудную закуску всю военную пенсию. Первые полгода парень терпел, сам захлебываясь горем, но когда спившийся отец начал время от времени поднимать на него руку, он не выдержал. Украл из сейфа немного денег на первое время, собрал вещи и ушел в свободное плавание. Скорее всего, отец еще и радовался его исчезновению. Денег хватило лишь на убогую комнатушку в общаге в захудалом районе, снятую на два месяца, и на еду недели на две. До института приходилось топать пешком минут сорок, но лишних денег на дорогу не было. Парень не отчаивался: уже через полторы недели он нашел подработку в баре, где трудился по пятницам и субботам. Все остальное время уходило на учебу. Учиться на медицинском было непросто, но ему нравилось. Однако спустя месяц кажущегося спокойствия, в субботу, когда он, до предела вымотанный, возвращался с работы, к нему прицепились трое парней. Сначала это были просто издевки — толчки, насмешки, пошлые шлепки и оскорбления. Им приглянулся мальчишка, который, по их словам, больше походил на девчонку: миловидное лицо, худенькая фигурка, светлые волосы до плеч и покладистый, терпеливый характер. Они начали поджидать его по дороге в общежитие почти каждую пятницу и субботу. За исключением тех дней, когда ему все же удавалось от них улизнуть, с помощью такси. Лишних трат, он не мог себе позволить, по этому такси было роскошью. Да и после нескольких таких попыток его обидчики окончательно взбесились и как следует отлупили его, а затем, «в компенсацию за потраченное время», как они выразились, заставили удовлетворять их. Как он ни сопротивлялся, как ни умолял, эти уроды только смеялись. Они толкали ему в рот свои члены, давили на него силой, ломая волю и остатки достоинства. Он был слаб против троих крепких, накачанных парней, которые, судя по всему, проводили в спортзале куда больше времени, чем где-либо еще. Сказать, что после этого он был разбит и подавлен, — значило не сказать ничего. Закончив свое «воспитание», насильники, донесли его до общаги, похлопали по голове и, настоятельно велев больше от них не бегать, ушли, оставив рыдающего мальчишку сидеть на ступеньках. Все воскресенье студент мединститута провалялся в постели, бессмысленно глядя в потолок. Реферат нужно было доделывать, но он не мог заставить себя даже подняться. Тело ныло от ударов, не самых сильных, но все равно болезненных, а внутри после пережитого унижения осталась только звенящая пустота. Утешало лишь одно: до пятницы он их не увидит. В понедельник он позвонил старосте группы со своего старенького кнопочного телефона и предупредил, что сегодня не придет из-за плохого самочувствия. Потом все же сел за работу. Было тяжело, но бездействие тяготило еще сильнее. Мысли о мести, о самоубийстве, о переезде он гнал прочь. Все это было бесполезно. Ничто из этого ему не поможет. Во вторник он собрался с силами и пошел в институт. Тело все еще болело, но по лицу его не били, а значит, нечего было и дальше валяться в постели. Лучше было целиком уйти в учебу. План казался хорошим, но в пятницу, когда он снова возвращался с работы и увидел своих мучителей, его накрыл такой ужас, что ноги подкосились сами собой. Он упал коленями на асфальт и разрыдался, умоляя не трогать его. Парни опешили. Сначала даже огорчились, решив, что игрушка сломалась. Но потом решили, что ей просто нужен особый «уход», подняли его на руки, донесли до общежития и, сунув в руки какую-то конфетку, отпустили. В субботу, встретив свою «игрушку» снова, бандиты дали ему уже большой чупа-чупс и приказали открыть его и сосать при них, как следует. Убедившись, что перепуганный мальчишка послушно выполняет сказанное, они повели его до дома, отпуская мерзкие, откровенные советы и приказы о том, как лучше облизывать и обсасывать сладость. Так продолжалось еще месяц. Только чупсы становились все больше, а комментарии — все откровеннее. Блондин покорно делал все, что ему велели, лишь бы его снова не трогали. А потом началось то, чего он боялся больше всего. Насильники решили, что пришло время ему «расплатиться» за конфеты и за их якобы заботливое сопровождение до общежития. На этот раз они хотели добиться своего уже не силой, а так же, как с чупсом — медленно, издевательски, с полной уверенностью, что он никуда не денется. Не зря же он, по их мнению, столько времени «тренировался». Но мальчишка вырвался и унесся прочь с такой скоростью, будто за ним гналась сама смерть. Догнать его они не смогли, а в общежитие лезть не рискнули. Сплюнув, пообещали отыграться завтра и ушли, злые и разъяренные. А он, забежав в комнату, захлопнул дверь, подпер ее тумбочкой и потом еще час всхлипывал под одеялом, пока наконец не уснул. Проснувшись утром, около девяти, Дэниел по привычке не позволил себе долго лежать в постели. Он поднялся с тяжелым, будто свинцовым чувством в груди, сходил в душ и, стоя под тугой струей воды, пытался хоть на несколько минут смыть с себя тревогу, усталость и странное предчувствие беды. Потом он сел за уроки, механически перелистывая страницы, вглядываясь в строки, которые не желали задерживаться в памяти. К одиннадцати часам он быстро собрался и почти бегом отправился на работу. В баре с самого начала было шумно. На большом экране шел чемпионат мира по футболу, и зал гудел голосами, смехом, стуком кружек и окликами посетителей. Дэниел держался на ногах только усилием воли: улыбался, принимал заказы, убирал столы, наливал напитки, как будто внутри у него не было ни боли, ни страха. Но ближе к полуночи болельщики начали расходиться, и в воздухе постепенно стало тесно от усталости и липкой тишины. Тогда и появилась новая компания — человек семь взрослых мужчин, шумных, самоуверенных, явно не спешивших заканчивать вечер. Они задержали закрытие бара еще на два часа. Для остальных это было просто досадной задержкой, а для Дэниела — почти спасением. Он не хотел выходить на улицу. Там, всего в нескольких десятках метров от двери, его обычно ждали трое парней, до тошноты знакомых и ненавистных. От одной мысли о них у него немели пальцы. Если бы это был обычный район, он давно бы пошел в полицию. Но здесь сама мысль о таком шаге казалась опасной и бессмысленной. Бар обычно закрывался в час ночи, но сегодня хозяин, не желая терять деньги, с легкостью согласился оставить щедрых гостей еще на два часа. Мужчины платили не считая, смеялись, требовали подливать снова и снова, а потому никто не спешил их выпроваживать. Когда, наконец, в три часа ночи последние посетители ушли, все работники облегченно выдохнули и начали расходиться по домам. Все — кроме Дэниела. Он опустился на диванчик у стены и на мгновение закрыл глаза, чувствуя, как усталость накрывает его тяжелой волной. Казалось, он мог уснуть прямо здесь, не чувствуя ни пола под ногами, ни чужих голосов вокруг. Но вскоре раздался раздраженный оклик хозяина, и Дэниел с усилием заставил себя подняться. Денег на такси у него не было, щедрые чаевые забрал владелец бара, пообещав премию после, да и просить помощи он не умел. Он вообще почти ни с кем не разговаривал без необходимости — ни на работе, ни в институте. Друзей у него не было. И, наверное, именно поэтому страх всегда оставался с ним один на один. Дверь бара с тяжелым щелчком закрылась за его спиной, отсекая тепло и приглушенный свет помещения. Улица встретила Дэни сырым, пронизывающим холодом и тишиной, которая в этом районе никогда не была мирной. Она казалась затишьем перед ударом. Осмотревшись по сторонам и не заметив никого поблизости, мальчишка, еле переставляя ноги двинулся в сторону общежития. Хозяин бара проводил его равнодушным взглядом, коротко хмыкнул, сел в машину и уехал домой, будто не стоило и секунды внимания тратить на чужую усталость. Жалко ли ему было пацана? Нет. Он и так считал, что сделал для него достаточно: дал работу, не выгнал, терпел его молчаливость и вечную отстранённость. А то, что Дэниел ещё несовершеннолетний, худой, замкнутый и держится из последних сил, казалось ему пустяком. Сам Дэниел, не обращая внимания на пронесшуюся мимо машину, всё так же плёлся по тротуару, не поднимая головы. Он тяжело выдохнул — мучительно, почти беззвучно, будто из груди вместе с воздухом выходили последние силы. Как же он устал. Не от одной только смены, не от тяжёлых подносов и долгих часов на ногах, а от самой жизни, от её бесконечной серости, от одиночества, которое давно стало привычнее тепла. У него никого не было. Никого, кто мог бы встать между ним и чужой жестокостью, никого, кто хотя бы просто выслушал. После смерти матери, которую он любил всем сердцем, что-то внутри него будто надломилось окончательно. С тех пор он стал тише, незаметнее, замкнутее. Он перестал ждать от людей доброты, перестал тянуться к ним и, сам того не замечая, всё глубже уходил в учебу и работу, словно только в них ещё оставался хоть какой-то смысл. Он и из дома ушёл не от храбрости, а от страха. Собственный отец казался ему чужим и опасным, и Дэниел выбрал хоть и тяжёлую, но всё же свою жизнь, где можно было дышать без оглядки. Только свобода оказалась не спасением, а новой клеткой. Ему хотелось свернуть, исчезнуть, раствориться в вечерней темноте, но до комнаты ближе к центру нужно было копить ещё несколько месяцев. Недолго, если смотреть со стороны. Но выдержит ли он это время? Мандраж прошёл по телу ледяной волной, и идти стало почти невозможно. Каждым шагом он будто преодолевал собственный страх, хотя всё внутри уже кричало об опасности. Предчувствие не просто предупреждало — оно билось в висках отчаянным, глухим криком. Но Дэниел не слушал. Он слишком устал бояться. Иногда усталость сильнее инстинкта самосохранения. Иногда человек идёт навстречу беде просто потому, что у него больше не остаётся сил свернуть в сторону. Он шел быстро, насколько позволяли гудящие от усталости ноги. Свет редких фонарей выхватывал из темноты щербатый асфальт и грязные витрины закрытых лавок. Каждый шорох, каждый треск ветки или отдаленный звук мотора заставлял его сердце болезненно сжиматься. Внезапно впереди, в густой тени старой арки, вспыхнул огонек сигареты. Один, затем второй. Дэни замер. Его внутренний крик остался беззвучным, застряв в пересохшем горле. Развернуться и бежать? Но ноги словно вросли в землю, а сзади уже послышались тяжелые, неспешные шаги тех, кто ждал его выхода всё это время. — Дэ-э-эни, а вот и ты-ы, — протянул почти пьяным голосом самый высокий из троих, по кличке Ворон. Он стоял чуть впереди остальных, острый нос, чёрные глаза и смоляные волосы делали его лицо хищным и неприятно запоминающимся. Рядом с ним ухмыльнулся Бурый — широкоплечий, коренастый, с коротко стриженными волосами и небрежной щетиной. Внешне он тоже был привлекательным, но в его улыбке не было ничего доброго. Последним был Шмель — самый агрессивный и, пожалуй, самый тупой из троицы, с громким голосом и тяжёлой, неуклюжей злостью в каждом движении. — Куколка, мы заждались, а ты и не спешишь совсем, — лениво усмехнулся Бурый. Ворон зло сощурился, раздражённый тем, что парень не реагировал на их насмешки так, как им хотелось. — Хватай его, Шмель. Видимо, прелюдии наш малыш не желает. Айда в гаражи, там и поговорим, — оскалился он. Их смех прозвучал особенно мерзко в сгущающемся вечере. Шмель в два широких шага догнал Дэниела и схватил его за шиворот. Тот дёрнулся, но сопротивление вышло вялым, почти бессильным. Он всё ещё пытался убедить себя, что нужно только потерпеть. Ещё немного. Ещё пару месяцев — и он уедет отсюда, снимет комнату ближе к центру, исчезнет из этого района и больше никогда их не увидит. Надо просто не смотреть. Не слушать. Делать, что говорят. Тогда, может быть, будет не так больно. Если притвориться, будто тебе всё равно, боль действительно отступит. По крайней мере, он очень хотел в это верить. Шли недолго — минут десять, но для Дэниела это время тянулось мучительно долго, вязко и тяжело. Когда дверь гаража распахнулась, его грубо толкнули внутрь. Он не удержался на ногах и упал, ударившись коленом о выступающий камень. Острая боль пронзила ногу, и он невольно вскрикнул. Джинсы разорвались, а в прорези быстро проступила кровь. — Да твою же мать! Шмель, тебе ничего доверить нельзя, — проворчал Ворон, склонившись над дрожащим парнем и мельком осматривая его колено. — А я тебе говорил, убери этот чёртов камень с дороги, — хмыкнул Бурый, подходя к высокой тумбочке и вытаскивая из неё аптечку. — О него вечно все спотыкаются. Он присел рядом, уже без той насмешки в голосе, с которой до этого говорил, и коротко покачал головой. — Не смертельно. Но убрать всё-таки надо, пока кто-нибудь по-настоящему не покалечился. — Да уберу я, уберу, потом, — всё ещё ворчливо бросил черноволосый, даже не удостоив взглядом разбросанный хлам. Он нервно повёл плечом и, будто раздумывая лишь долю секунды, коротко добавил: — Шмель, не стой столбом, выдвинь кресло в центр. Так будет удобнее. Он не договорил, но по тону и так всё стало ясно. Парни переглянулись и усмехнулись той неприятной, сальной усмешкой, от которой воздух в гараже будто стал тяжелее. Шмель, недовольно фыркнув, всё же подчинился и с глухим скрежетом потащил кресло вперёд, туда, где свет от тусклой лампы ложился особенно жёстко и беспощадно. Ворон, не теряя времени, кивнул Бурому: — Нужно снять с него штаны, обработать рану, да и нахрена ему эти штаны сейчас. Слова звучали почти буднично, но в этой будничности было что-то ещё более страшное: равнодушная уверенность людей, привыкших решать всё силой. Дэни, до этого словно проваливавшийся в полузабытьё от страха и боли, вздрогнул, когда его подняли. Он очнулся резко, как от удара, и тут же начал вырываться, захлёбываясь собственным дыханием. — Нет! Не трогайте меня! — сорвалось у него с губ, тонко, отчаянно, почти безнадёжно. Голос дрожал так сильно, что сам Дэни, кажется, едва узнал бы его. В нём уже не осталось ни силы, ни злости — только ужас и унизительная, детская надежда, что всё это сейчас закончится, если он просто попросит, если станет послушным, если не будет мешать. — Сиди смирно, — резко рявкнул Шмель и грубо перехватил его за руки, прижимая к спинке кресла. Дэни дёрнулся ещё раз, тонко всхлипнул и бессильно выгнулся, но его держали крепко. Ворон нахмурился, раздражённо выдохнул и, будто устав от всей этой возни, отвесил ему короткую, сухую пощёчину. Не сильную — скорее унизительную. И этого оказалось достаточно: Дэни сразу сжался, опустил голову и замолчал, будто внутри него что-то окончательно оборвалось. Одежду с него сняли быстро, оставив в одних трусах. Он сидел, съёжившись, с побелевшими пальцами и красными от слёз глазами, и казался особенно хрупким на фоне этих громоздких фигур, окруживших его со всех сторон. — А кожа-то какая светлая, — даже с какой-то странной, почти ленивой улыбкой заметил Бурый, скользнув взглядом по его худым бокам. — Ты вообще на солнце не появляешься, что ли? Ответа не последовало. Да и никто, похоже, не ждал ответа. Дэни только сильнее вжался в кресло, пытаясь сделаться меньше, незаметнее, раствориться в воздухе. Но скрыться было негде. — Хватит глазеть, — мрачно сказал Ворон, заметив, как Бурый слишком уж долго задержал на нём взгляд. — Помоги лучше с коленом. Он всё время дёргается. Он достал антисептик и ватный диск, и на секунду в его лице мелькнуло что-то похожее на усталость. Не злость, не жажда игры — именно усталость. И от этого взгляд его стал только тяжелее. Быстро, почти грубо, но всё же аккуратно он обработал ссадину, заклеил её пластырем и убрал аптечку. Затем, помедлив, открыл ящик и достал бутылку водки. Горло обожгло с первого же глотка. Ворон поморщился, словно пытаясь заглушить неприятное чувство, которое росло внутри него вместе с трезвостью. Бурый тут же выхватил бутылку из его руки. — Эй, не жадничай, мы тоже хотим. Шмель хмыкнул, а затем и сам сделал несколько быстрых глотков. В гараже стало шумнее, громче, развязнее. Казалось, алкоголь только разжигал в них всё то тёмное и примитивное, что и без того было слишком заметно. — Хм, думаю, и Белоснежка не откажется, — хохотнул сразу повеселевший Ворон. Он выхватил бутылку у своего несуразного приятеля, рывком поднял голову Дэни за волосы и приставил горлышко к его губам. — Глотни. Мальчик только крепче зажмурился и сжал губы, будто это могло его защитить. Тогда пальцы болезненно впились ему в челюсть, заставляя открыть рот. Горло обожгло, в груди вспыхнул кашель, на глазах мгновенно выступили слезы. Комната поплыла, наполнилась грубым смехом, запахом алкоголя и чужой, липкой от угроз радостью. — Что ж, приступим к веселью? — расплылся в пьяной улыбке Бурый, глядя на съежившегося в кресле Дэни. — Сначала я его подготовлю, негоже портить такую игрушку, — оскалился Ворон и шагнул ближе. Он произнес имя мальчика почти ласково, но в этой ласке было что-то холодное, мертвое, как ледяная вода, медленно затекающая за шиворот. Дэни поднял глаза — и тут же пожалел. Иногда в лице человека страшнее всего не ярость, а спокойная уверенность в собственной власти. — Ты ведь помнишь, как плохо поступил вчера? — тихо, почти наставительно произнес Ворон. — Мы к тебе со всей душой, а ты сбежал. — Я вас об этом не просил, — едва слышно ответил Дэни. Эти слова повисли в воздухе, как треснувшая струна. На мгновение что-то дрогнуло во взгляде Ворона, но тут же исчезло, уступив место раздражению. Будто чужая боль не смягчала его, а только раззадоривала. — И тем не менее я накажу тебя. Всю ночь будешь отрабатывать нашу доброту! — прорычал черноглазый и грубо прижал голову мальчишки к своей ширинке. — И начнем с того, от чего ты вчера убежал! Расстегивай! Зубами! Дэни уперся руками в его бедра, судорожно отталкивая, и всхлипывая. Тогда Ворон, ненадолго отпустив волосы подростка, повернул его к себе спиной, приказал не двигаться. Сам отошел к тумбочке и достал из ящика изоленту, показал ее повернувшему голову парнишке, который загнанно смотрел на него, все время шмыгая носом. — Ты должен понять, что сопротивляясь, ты делаешь себе лишь хуже. Мы в любом случае, оттрахаем тебя сегодня во все дыры и не один раз, — равнодушные слова брюнета повергли мальчика в шок. Оттрахают… во все… дыры?! Какие все?! Надо бежать! Пронеслись мысли в голове, и собрав остатки сил, блондин соскочил с кресла, но его быстро схватили за запястье, чуть его не сломав, дернули назад. — Куда собрался?! — рыкнули в ухо, а затем его перекинули через подлокотник кресла, так, что ноги болтались в воздухе, а руки скрутив за спиной замотали изолентой. — Нет-нет-нет, отпусти-и-и, я буду послушным, — запричитал подросток, когда почувствовал, как последнюю деталь его гардероба тоже стянули. Парни, сидевшие в углу, и все это время наблюдавшие представление, хохотнули. — Конечно будешь, особенно после того, как я тебя сейчас выпорю, вообще шелковый станешь, — удерживая одной рукой пацана, а второй вытаскивая толстый ремень из джинсов, кивнул брюнет. Не обращая внимание на мольбы мальчишки, Ворон сложил ремень вдвое и с силой ударил несколько раз по голым извивающимся ягодицам. Погладил. — Пожалуйста, хватит, — послышался умоляющий шепот. — Еще нет, сделаем ее сначала бордовенькой, – брюнет довольно похлопал ладонью по попке, – к тому же, вряд ли я выбил из тебя все плохое поведение. Дэни ударили еще пять раз, погладили, затем еще раз семь, он захлебывался слезами и криками, и уже думал, что это никогда не закончится. Задница горела огнем, а удары были все сильнее. Наконец, ремень отбросили в сторону, а его подняли с кресла и поставили на колени, перед глазами парнишки опять была ширинка. — Давай малыш, покажи мне, что ты усвоил урок, иначе все повториться, — хриплым от возбуждения голосом заговорил Ворон, и погладил блондина по волосам. На этот раз Дэни послушался, и уткнувшись в пах черноглазого, зубами расстегнул ширинку, но без рук он больше ничего не мог, и опустив голову, снова обессилено зарыдал, думая, что его снова начнут бить. — Ну-ну, сейчас помогу, — брюнет приспустил джинсы и боксеры, облегченно вздохнув, когда на член перестало давить, и снова погладив парнишку, потянул его к стояку. – Давай, оближи его, как мы тебя учили на конфете, да-а-а, вот так, пососи головку, у-у-умница, не забывай работать язычком. Насладившись неумелым, но все равно приятным минетом, Ворон с пошлым чмоком вынул член, и поднял мальчика с колен. — Повернись и встань коленями на кресло, теперь нагнись, облокотись грудью на спинку. Дэни догадывался, что сейчас будет, но боялся противиться, он дрожал, но выполнял все, надеясь, что больно больше не будет. – Молодец, а сейчас лучше расслабься, растянем тебя немного. Бурый, кинь смазку, – поймав тюбик и выдавив на ладонь, парень взял заготовленную пустую бутылку водки, и смазав горлышко, приставил к анусу. Мальчишка дернулся всхлипнув, подался бедрами вперед, уходя от проникновения, и вскрикнул, когда его схватили за руки и несильно дернули назад, насаживая на бутылку. Дэни заскулил. — Расслабься говорю, не елозь, сам себе больнее делаешь. Подросток попытался успокоиться, но болезненные ощущения в заднем проходе, не проходили, а только усиливались, когда брюнет задвигал бутылкой вперед-назад, все резче. — Ох и растянем мы сегодня эту дырочку, — усмехнулся Ворон, подмигивая друзьям, которые от перевозбуждения уже стянули штаны и сидели, надрачивали. Посчитав, что достаточно растянул, убрал бутылку, хлопнул блондинчика по ягодице, чтоб не двигался, достал из кармана презерватив, и раскатал по стояку, сверху размазал смазку, и толкнулся в попку. — А-а-а, больно, вынь, вынь пожалуйста, стой! — закричал Дэни, умоляя своего мучителя остановиться, слезы вновь хлынули ручьем. Схватив пацана крепче, насильник толкался в него снова и снова, заботясь лишь о своем удовольствии. — Ка-а-айф, горячо и тесно, самая лучшая задница в которой я был, - хохотнул Ворон, пару раз хлопнув по багряным от ремня ягодицам, и ускорился. Дэни уже не понимал, где верх, где низ, где заканчивается комната и начинается его ужас. Он просил, обещал, сбивался на всхлипы, пытался угадать правильные слова, которые могли бы остановить происходящее, но все было бесполезно. Его не слушали. Его уже как будто не видели человеком — лишь чем-то слабым, беспомощным, чем можно распоряжаться. Страх рос не вспышками, а медленно, неотвратимо, как поднимающаяся вода. Он заливал грудь, сковывал дыхание, делал мысли рваными и бессвязными. Дэни хотелось исчезнуть. Раствориться в темноте, превратиться в пыль, в тень, в что угодно, лишь бы не оставаться здесь, в этой комнате, под этими взглядами, среди этого пьяного хохота. Он плакал уже почти беззвучно. Не потому что стало легче, а потому что на крик больше не осталось сил. Иногда человеку кажется, что предел уже достигнут, что хуже быть не может. Но хуже становилось снова и снова. Не телу — душе. Самым страшным было даже не насилие, а осознание собственной полной ненужности в глазах тех, кто находился рядом. Будто его страх ничего не значил. Будто слезы были частью забавы. Будто его жизнь весила меньше, чем пустая бутылка, брошенная в угол. После первого, пошел второй и третий. Каждое новое прикосновение причиняло не только боль — оно отнимало что-то внутри. Уверенность. Голос. Сопротивление. В какой-то момент он перестал понимать, сколько прошло времени. Минуты тянулись как часы, а часы — как целая вечность. Помещение стало огромным и чужым, звуки гулкими, будто доносились из-под воды. Лица расплывались. Слова долетали обрывками. Смех. Шепот. Приказы. Снова смех. Когда все наконец начало стихать, Дэни уже почти не различал происходящее. Он чувствовал только изнеможение, тупую боль во всем теле и странную отрешенность, словно смотрел на самого себя со стороны. Ему казалось, что если он просто полежит немного, не двигаясь, не думая, не дыша слишком глубоко, то, может быть, проснется где-нибудь в другом месте. Там, где нет этого гаража. Нет их голосов. Нет его страха. Все закончилось внезапно. Удовлетворенный Шмель отбросил мальчишку в сторону, потеряв к нему интерес. Никто сначала даже не заметил, что изрядно попользованный Дэни, упал головой прямиком на злополучный камень, который убрать так и не потрудились. Короткий удар, глухой, почти незаметный на фоне всего остального. Мир качнулся и раскололся. Где-то рядом еще продолжали смеяться, что-то говорить, наливать, спорить, но для Дэни все это уже стремительно уходило вдаль. Звук стал вязким. Свет — тусклым. Тепло тонкой струйкой потянулось по виску. Он лежал неподвижно, и в этом неподвижном теле вдруг появилось пугающее спокойствие. Не облегчение — нет. Скорее пустота. Такая глубокая, что в ней тонули и боль, и страх, и стыд. Только тогда кто-то заметил кровь. — Дэни?.. — голос прозвучал неуверенно, почти трезво. А потом все смешалось: резкий вскрик, шаги, чужие руки, запоздалая паника, хриплое «очнись», в котором не было уже ни власти, ни злости — только ужас. Но было поздно. Слишком поздно для раскаяния, для сожалений, для всех слов, которые люди обычно находят лишь тогда, когда их уже некому слышать. Вой сирен. Кто-то все же услышал чужую боль. Вызвал полицию. Но Дэни было уже все равно. И все же это не было концом… *** Сначала пришли обрывки памяти — тусклые, болезненные, как старые фотографии, выцветшие от времени. Они мелькали перед глазами, наслаивались друг на друга, и я не сразу понял, что смотрел на собственную жизнь. На собственную смерть. На то, что должно было закончить все. Я умер. Мысль была ясной, холодной, окончательной. Тогда почему я жив? Под чем-то мягким шевелился мох. Воздух был влажным и свежим. Где-то рядом шелестели листья, и этот звук казался невероятным после той комнаты — слишком живым, слишком настоящим. Я попытался пошевелиться и замер. Лапы. Серые, сильные, когтистые лапы. Несколько секунд просто смотрел на них, не в силах поверить. Потом осторожно двинул одной. Потом второй. Сердце — если это все еще было сердцем — странно, растерянно дрогнуло. Я больше не был тем слабым, сломанным телом, которое осталось там, на полу, среди чужого смеха, крови и запоздалого ужаса. Я дышал. Снова. Иначе. По-новому. Оглянувшись, увидел светло-серый мех, темные кольца пятен, тяжелый хвост. Я — снежный барс? Невероятно. Мысли о прошлом никуда не исчезли, но словно утратили прежнюю власть. Боль все еще жила внутри, как глубокий шрам, однако вместе с ней появилось и нечто другое — слабое, хрупкое, почти незнакомое чувство. Не радость. Не покой. Скорее возможность начать заново. Хотелось жить. Я неловко попытался подняться, лапы разъехались, и от этого нелепого движения в сознании впервые за долгое время мелькнуло что-то похожее на изумление, почти смешанное с детской растерянностью. И в этот момент рядом послышалась мягкая поступь. Я резко обернулся. — А кто это у нас тут? — раздался удивленный голос. — Ох ты, Рэйге, только посмотри какой малыш-омега…