Save Your Tears

Юнги укладывает ноги на торпеду автомобиля Хосока, уже предвкушая масштабы той истерики, что друг ему устроит. Впрочем, тот виноват сам. Чон «милостиво» обманул, заявив, что заглянет на эту вечеринку всего на минуту. Уж очень он хотел повидать друзей. Минута прошла уже давно, и Юнги устало закуривает прямо в салоне сияющей чистотой kia, стряхивая пепел в открытое окно. Желания посещать университетскую попойку у него не было никакого. Мин не спал сутки, только курил и пил кофе, а позже с трудом вытащил себя на встречу с другом, потому что терпеть голод было уже невыносимо. Его желудок будто ел сам себя. Жаль, но одним никотином сыт не будешь. На просьбу забрать Юнги из студии Хосок ответил согласием, уточнив только, что они заскочат к знакомому на пару минут. Его дом все равно находился по пути в любимый ресторан, да и «всего секунда, и я вернусь». Мин не особо упрямился. Немного времени наедине с машиной и тишиной ему, пожалуй, не помешало бы. Однако Хосок ушел еще полчаса назад, и что-то подсказывало Юнги – веселье вечеринки полностью того поглотило. Тяжелый вдох сигаретного дыма обжог кислотой глотку. Ожидание било Мина нервной дрожью и спазмами голодного живота. Юнги опускает ноги с панели, вынимает из замка ключ зажигания с увесистым брелком в виде собаки и покидает автомобиль, блокируя двери. Злость медленно поднимается в нем удушливой волной и стягивает грудную клетку раздражением. Для него эти чувства не новые и скорее стали привычкой, больной и ядовитой. Но ждать Мин больше не намерен. Тесные улицы Сеула давят на легкие не хуже сигаретного дыма. Звуки большой дороги растворяются в темноте глубоких городских переулков, где видно не дальше собственного носа – здания здесь расположены так близко, что свет царствующей на небе луны не трогает асфальта, а фонари послушно ржавеют, лишенные ламп. Цвета ярких неоновых вывесок не жгут глаза, а дорога ощутимо жарит воздух, еще не остывшая после дурного полуденного зноя, от которого невозможно спрятаться. Юнги любил этот город, тот многое дал ему: учебу там, где больше всего желал; хоть какую-то работу, что связывала бы Мина с музыкой; в конце концов он нашел в Сеуле друзей, которыми, будучи жителем Тэгу, Юнги похвастать не мог. Но Тэгу для него был синонимом свободы. Спокойного детского благополучия, отраженного в простоте, в разгульной широте городских улиц. В том городе Юнги еще ничего не тревожило. Смирная грусть его мыслей сбивается громким сигналом клаксона с прилегающей дороги. Юнги поправляет джинсы, одергивает рукава клетчатой рубашки, лениво оглядывает улицу в поисках мусорного бака и, избавившись от окурка, уставшим шагом бредет в сторону нужного дома. У входа сталкивается с Джунсо. Вечеринка – его рук дело, так что на праздник жизни Мин попадает легко. Тот был младшим Юнги, пусть с другого факультета (Шуга занимался музыкой, Джунсо – второкурсник-инженер), но подружила их совместная подготовка музыкального университетского фестиваля на Чусок. Своим присутствием тонсэн старшего не утомляет. Лишь спрашивает мимолетно об успехах на работе и учебе, проводит в апартаменты и почти сразу исчезает в толпе друзей, протянув сперва открытую бутылку темного пива. Вечеринка эта не такая отвратительная, как можно было бы представить. Колонки играют вполсилы, народу немного – едва ли больше двадцати человек. Разговоры шумные и веселые, разбавлены звоном бокалов и легкой мелодией песни IU. Знакомые лица мелькают в толпе: пара приятелей с потока, девушка из музыкального кружка. И Тэхен. Юнги понимает, что грядет пиздец, в тот самый момент, когда видит парня. Встречаться им, слава богу, обычно не приходилось. Ким учился в другом корпусе, да и смежных предметов у них было немного. После той ситуации, что капитально их рассорила, Мин предпочитал не контактировать с парнем ради сохранения своих же нервов. Каждое их случайное столкновение с большой долей вероятности заканчивалось скандалом. Они ругались до пены у рта, рыча друг на друга как бешеные собаки, из последних сил сдерживая в груди желание покалечить друг друга. Тэхен мало желал контролировать свою ненависть к старшему, не скрывал ее вовсе, а сам Юнги слишком близко к сердцу воспринимал болезненную тему. Воспоминания об этом вызывали в нем желание сдохнуть. Если Тэхен здесь, то и Чимин тоже. Когда Мин видит в толпе его лицо, все такое же кукольное и сладко красивое, напряжение в конечностях и голове достигает своего максимума. Ощущение такое, будто Юнги бросили на электрический стул, приговорив к смерти от горячего тока. Желание сдохнуть увеличивается, уже ничем не измеримое. В голове первой мыслью при воспоминаниях о Чимине – тот день, когда Юнги принял наркоту впервые. Это странно вспоминать, потому что, сколько себя помнит, Мин избегал употребления подобных веществ. Но тогда он просто хотел, чтобы его растворило. Юнги желал только, чтобы его парализовало безразличием, которое наркотики обязательно приносили с собой за компанию. Его отпускало долго и жестко. Около суток парню казалось, будто он не чувствует земли под ногами. После дня их расставания с Чимином, что кончился для Юнги кайфом, лишившим того рассудка, ему казалось, что отношения их – сон, который никогда не являлся действительностью. Времени с тех пор прошло много, Мин уже не хотел ловить кайф. Он хотел, чтобы Чимин исчез из его жизни. Юнги жаждал вырезать его из своих снов, из своих мыслей, калечить себя самого, пока тело не начнет истекать кровью. Пока та не вытечет вся, убивая его и сводя с ума сожалением и печалью. Юнги был виноват. Так чертовски сильно, что едва ли мог хоть день прожить, не виня себя. Он твердил, как свихнувшийся, самому себе, что Чимин ему больше не нужен. Что их расставание было лишь закономерностью, следствием собственного пизданутого характера. Мин всегда был ко всему в крайней степени равнодушен. Ни люди, ни их беды и заебы его не волновали. Но Чимин совсем другой человек. Он нежный, любящий, хрупкий ребенок, который похож на самую сладкую в мире конфету. Проявление чувств, ласка, теплота – Чимин нуждался в этом сильнее кого-либо еще. Безразличие Юнги его задевало и калечило хуже ножа. Мин должен был понять, что Чимину одиноко. Они расстались, разорвав отношения разом, с корнем выкорчевав все, что до этого связывало. В глубине души Юнги знал, что это было правильным решением. Пусть Мин любил Чимина до тесноты в легких и мурашек по коже, пусть не мог отделаться от мыслей о нем. Такие парни как Пак не любят таких, каким Юнги был. Разочарование Чимина – вот чего Мин боялся больше всего. Парализованный потоком мыслей, он не сразу замечает на себе взгляд Чимина. Очевидно: встреча с Юнги в его планы не входила, застала врасплох и здорово сбила с толку. Он плачет. Мин видит, как с пушистых ресниц на румяную щеку упала слезинка. Чимин мог бы накричать на Мина. Хлестать по лицу, бить до крови и соплей, шипеть зло, как ему было и есть сейчас больно и плохо без него. Но он прошел мимо, будто Юнги попросту нет. Сделал вид, что наплевать. Юнги мог бы сказать, что он совсем не стоит этих слез. Но в ту же секунду, как увидел Чимина снова, он захотел лишь вернуться обратно к нему, зная, что его никогда не полюбят во второй раз. Юнги сбежал однажды, разбив Чимину сердце. Сейчас убежать он просто не может. Чимин скрывается среди глухой мглы закоулка. Юнги слышит слабые всхлипы и вздохи рваные, короткие и тяжелые. Он подходит к парню тихо, как мышка, но шаги его уверенные и ровные. Прижимает Чимина к себе, обхватывая руками всего. Гладит поясницу и затылок, мокро целует висок, чувствуя его маленькие ладони на собственных боках. Чимин трясется и плачет, но плач его полон облечения и успокоения. Словно он наконец принял обезболивающую таблетку, устав терпеть мигрень. — Прибереги свои слезы для другого повода, детка, — голос из глотки слышится тягучим и вязким от волнения и долгого молчания. Чимин медленно расслабляет плечи, едва не оседая на асфальт. — Вот так, куколка. Ты снова там, где должен быть. Его и правда не полюбят во второй раз. Потому что Чимин никогда и не переставал.